Химия

***

      Если сесть на сто пятый автобус, стартующий от больницы Кливленда в сторону, усыпанного особняками, как бузиной по осени, спального дистрикта, вы доберётесь до мéста минут за сорок. Там, под сенью многочисленных, выхолощенных ландшафтными дизайнерами платáнов и сосен, дороги переходят в булыжные мостовые, а женщины – на лоуферы с пронзительных каблуков – прямиком за рулём внедорожников, нафаршированных антидепрессантами и детскими креслами. В автобусе будет малолюдно, остановка у клиники не входит в тур-проспект города. Лечи́ться приезжают на лáдных машинах с номерами соседних штатов, целыми организованными группами или на повозке, напичканной проводами и мониторами. Иногда ту называют машиной парамедиков, в другие дни – фиговой инвестицией, потому что стоит скорая, как добротная Цесна, а доставляет – сплошь хрен на себя забившее социальное дерьмо. Глаза у людей в общественном транспорте совсем не такие, как у владельцев автомобилей. Они юнее, задорнее и подсвечены внутренним дальним светом. Таких взглядов не отыщешь ни в Роллс-Ройсах, ни в Линкольнах. В тех царит уныние, в радужках сменяются однотипные картинки – тревога, разочарование, безнадёжность. Усаживаясь в самый конец автобуса, где оборудована зона для инвалидов, он снимает с головы Уокер импровизированный капюшон, по-отцовски поправляет больничный плед и смотрит точно в глаза, они молящие, мокрые, напряжённые, наивные, гордые, холодные, родные, критичные и, по-прежнему, всё ещё, пронзительно серые.       – У меня была мысль везти тебя на тачке, но тогда придётся объяснять всем патрулям, которые нас остановят, почему ты так славно угáшена, Монтана. А ездить, соблюдая скоростной режим, я так и не научился. «Не сомневалась!».       – Зачем покупать машину, которая выжимает двести с лишним миль, чтобы катать с ограничением в сорок? «Когда ты последний раз спал на этой неделе? Человек-панда!».       – Тебе говорили, что ты болезненно худá? Не обольщайся, мой анестезиолог, дрóчащий на тебя в былые времена, отменный лжец, щедрый на комплименты. «Ты сам мне втирал, что правда неприглядна, поэтому все вокруг лгут».       – Но мне можешь верить, - с сиденья он склоняется к ней, придерживая голову, чтобы взгляды встретились, - ты выглядишь полным отстоем, Уокер. «А у тебя щетина, как наждачка, и разит изо рта!».       – Волосы – сосульки, серая кожа, вместо отменного филе – сплошные кости, - теперь, с ладонью в чужом загривке, он теряет способность не гладить её равномерными, как хронометр, движениями. – Губ не видно, хотя они всегда были такими полнокровными. Самая блеклая девчонка в этом автобусе. В этом городе. В этом мире. – Он не встречал никого красивее. «Я знаю, что ты делаешь. Злишь меня, чтобы ёкнуло, чтобы стрельнуло, чтобы сжался кулак, чтобы заходили желваки, чтобы во мне хоть что-то двинулось…», - ей хочется заплакать, но тело не подчиняется, реакции организма Вики не контролирует уже полгода, и не ей решать, когда рыдать, а когда – мочиться.       – Ты представляла нас вместе? – Первая остановка сносит редких пассажиров до минимума. И теперь в начале автобуса остаётся лишь пара девчонок-малолеток, делящих наушники на двоих, и спящий дед. Не всхрапни он на повороте, Люцифер мог подумать, тот давно умер, и, отныне, катается по кольцу маршрута тлеющей мумией – как кариатида на носу корабля, по которой можно распознать цель визита: «Смотрите, у нас труп, да и автобус – давно не автобус». Так, Харонья ладья, увязшая в проторенных землеройками магистралях Огайо, что уже не найдёт дороги к Стиксу. – Не сейчас, а раньше. Представляла, что звонишь мне? Я – тебе, надравшись бухла и набравшись смелости? Что мы миримся, мизинец к мизинцу, - свободной рукой он показывает, как это: смутное, из детства, так учила мать. – Иногда я думаю, что мы женаты. Это всегда заканчивается плохо. Такая, знаете, бесполезная роскошь – не хлеб насущный и не реклама PornHub-а, а момент, когда привиделась вечность. Они были так счастливы вместе, что о них стали говорить всякое:       – Их лодка идёт ко дну!       – Конечно, ведь они вдвоём гудят напропалую! «Бойся своих желаний, они могут исполниться!», - внутри что-то орёт, воет на разный лад, потому что сто раз видела мужчину перед собой голым, но, получается, ни разу. Только сейчас Люций раздевается, скидывает привычную маску наглеца, снимает пальто плохого парня, скальпирует умасленную кожу циника и хрустит сухожилиями, которые она собой пропитала.       – В моих фантазиях у нас с тобой такая большая и грязная любовь, что, в один обычный день, ей становится тесно и скучно в огромном, чистом доме. – Палец фиксирует, сжимает, гладит. Ладонь в её волосах копирует – аккорд за аккордом. У него свои заморочки, пунктик на касания – ему это нужно, когда речь про Монтану. – Мы расходимся без оглядки, а потом встречаемся. Улыбчивый адвокат по разводам настолько беспринципен, что смеет звонить жене и детям в нашем присутствии. «Я никогда не представляла с тобой брака. О свадьбе мечтают те, кому больше не о чем мечтать, а ты дарил слишком много поводов фантазировать».       – Избитый сюжет, заезженный до дыр. Диснеевские клятвы у алтаря сменяются на «Мы не умрём в один день». Всё плохо: противоречия вместо завтрака, скандалы к ужину, не спасает даже секс – я ещё хочу тебя, но без огонька, ты – жалуешься на мигрень чаще, чем позволено в рамках приличий. «Прекрати, перестань, не надо…».       – Точка на бракоразводной бумажке такая же жирная, как моя победная улыбка. Я представляю пьянку, отпуск, других женщин. Панама или Уругвай, а, может, европейская рухлядь с горячими румынками. Что ещё попробовать? Оргия на Адриатике? «Молли» в подвальном клубе в Сараево, где прятались боевики? У шлюх твои глаза и губы, хотя, на выходе из конторы «Митчелл и сыновья», я тебя ненавидел. Поворот – пособник. Он позволяет пледу сползти с плеч, и теперь Люциферу приходится встать, чтобы тот поправить. А сесть он уже не может. Склоняется и скользит по стухшему, угасающему рту, - целует. Раз за разом, очень по-детски, чередой наивных чмоков в то, что раньше цвело.       – Чувствую себя трупоедом. – Это стоило больших усилий. Просто оторваться, не глотать её слюни самому. Пусть хоть что-то делает! «Урод!», - это за сравнение. Остальным она довольна, как та простушка-первокурсница, которая заполучила в постель татуированного тельца, отлитого из золота, ёбли и гонора.       – Согласно статистике пятьдесят три процента пар в США неизбежно разводятся, а остальные делают вид, что им очень повезло. Но я – не игрок, Вики, в Неваде у меня аллергия на каждый коктейльный зонтик в Атлантик-сити, я не привык полагаться на удачу. Поэтому спланировал наш развод до кадра: ты будешь в юбке в чёрно-розовую клетку, в волосах похоронный обруч, якобы с намёком на былые ленты – шёлковые в причёске, кожаные – на твоих запястьях. Блузка из тех, что хмыкают «Смотри, что ты потерял». Я? Я тебе подыграю. Приду небритым, опухшим, с запахом бурбона и блевотины, на рубашке будут следы ночных женщин. До самих женщин я ещё не дозрею, у меня не сразу встанет после тебя, но следы – верь на слово! – изображу. Дорогой пиджак, дорогие брюки, замызганные ботинки – свидетельство неочевидной лжи: ты – остаёшься удовлетворённой увиденным, я – счастлив, что всё ещё могу тебя удовлетворить. Реверсивный светофор на переезде моста сигнализирует об оживлённом движении. До остановки не больше пары миль, и теперь нужно торопиться. Успеть сказать.       – Всё продумано, представлено, просчитано. Всё необратимо заканчивается в той комнате с виндзорскими панелями и креслом, у которого пафоса больше, чем у его жирнозадого вкладыша. Мы расстаёмся на крыльце бизнес-центра, я не смотрю тебе вслед, ты уезжаешь на третьем по счёту такси. И я выдыхаю – хорошо, что у нас ничего не сложилось, не дошло до этого дешёвого мейнстрима, скрытого в каждом из домов, и, вдруг, понимаю… Я вижу нас вместе, я вижу наш развод, а больше, Непризнанная Монтана, я никого не вижу. Автобус тормозит бесшумно, рессоры работают предохранителями, но Викторию сейчас хранят её собственные ангелы, демоны, всевышние – они точно напротив и смотрят глубже, чем заканчиваются глазные яблоки.       – Так какая разница, что я представляю с тобой, Уокер, если других я вообще не представляю? Он думал о светских людях, к ним он тоже относится. Неуспешный сын успешного сенатора? Или талантливый доктор из семьи, где гением медицины прежде не пахло? Так или иначе, но жизнь светских людей – как козявки в носу: если уж вылезли, их заметят. Ему всегда удавалось выдавать себя за того, у кого всё идёт по плану. Пожать руки папашиным друзьям и коллегам, заполучить приторные поцелуи в щёку – пенсильванские жёны кудахчут, как он подрос с похорон его матери, словно воспоминания о том гробе – нечто прекрасное, пригодное для хранения.       – Я женился на своей покойной супруге, потому что она была сущим ангелом. – Отец всегда салютовал этим тостом. – По этой же причине она не выкарабкалась. Не желала верить, что плохие вещи случаются даже с хорошими людьми.       Это одна из тех неправд, которая печёт темечко.       – Моя мать не была ангелом. – Он курит в постели Уокер. В постели с Уокер.       – М-м-м… ладно, - сенаторские поминки едва отгремели, но его воспоминание касается матери. Поэтому Вики очень быстро кивает, боясь спугнуть того, кто, как большой, ночной хищник, подкрался слишком близко к охотничьему домику.       – Она была странной. И чудачкой. И снова странной. – Кольцо дыма, шумный выдох, взгляд в потолок. Тот давно не белили в женской части кампуса. Где Мими Мармонт, он даже не спрашивал, довольствовался тем, что её нет. – Верила в своего грозного, ветхозаветного божка, больше похожего на языческого, и говорила, что первой коснулась руки отца после бракосочетания.       – Это что-то значит?       – Да, Монтана, в иудаизме это знаменует старшинство. – Удивительно, он хотел вытравить из себя ненужную информацию с того дня, когда мать угасла, обколотая морфием, как волшебный единорог, но теперь помнит всё с пугающей чёткостью.       – Ты на него обижен?       – На кого?       – На отца.       – Не больше, чем на бога.       – Ты не веришь в Бога.       – Вот и делай выводы.       В Йеле имелись места, где зимой особенно холодно, но после знакомства с Викторией он таскает её туда, чтобы греться. Однажды он записал её в телефонной книге, как «Обогревалка», а потом разозлился на себя и полностью снёс номер, который не помнил. Страданий, конечно, не вышло: у них имелись общие предметы и пересекались траектории. Грех не встретиться.       – Это кто?       – Паддила и Хикокс.       – Звучит, как бактериальный фон при гонорее.       – Комики с Ютуба.       – Пф, задала планку.       – Смотри и не душни! – Она лежит на его постели, впаянная в простыню животом, и пялится в экран – слишком увлечённая, чтобы замечать чужое волнение.       – Я посмотрю. – Пока она залипает на двух шутóв, он залипает на неё: у неё слишком живое всё – ноги, макушка с копной волос, задница со следами его спермы. Он ловит себя на мысли, что был самым мёртвым и самым печальным человеком до – если исследовать на контрасте.       В свой дом он её вносит. Других вариантов нет. Фешенебельная недвижимость у озера не предусматривает пандусов для инвалидного кресла, его он оставляет у входа. С этого ракурса Виктории видно, что вдоль стен стоят корóбки – не распакованные – может недавно или до сих пор. Их Люцифер пинает с королевским видом и на лице написано «Смотри, как умею».       – После моей смерти придётся всё разобрать, - ещё один пинок. – Даже не знаю… есть в мире тот, кто с этим справится? – Третий пинок. – Я планировал заставить тебя меня унаследовать, Монтана, но ты бежишь от ответственности. «Однажды ты заблевал мою сумку. Не смей говорить об ответственности, чёрт!».       – Зацени, у меня есть нож для колки льда с ручкой в виде змéя, - он кивает на разделочный стол в гостиной, совмещённой с кухней конских размеров, на которой умирает даже пыль, - есть вилка для ростбифа с ручкой в виде пирамиды, а ещё щипцы для колки орехов с ручкой в виде ручки. Ужасная пошлость. Твоя задница, трахнутая в склепе, и та благороднее. «Зачем мы здесь, Люций? Зачем ты притащил меня в такой красивый и неживой дом?».       – Камин уродливый, не хмурься, вижу. Он был заказан в Австрии, австрияки ни хрена не смыслят в красоте. Я смотрел цикл передач про Гитлера, тот пел в австрийской опере, это многое объясняет. – Тонкая грань собственной истерики – он сразу понимает. «Ты надевал на меня подгузник для взрослых. После такого, даже если я восстану, у нас ничего не может быть».       – Смотри, - он словно не слышит. Конечно, не слышит! Несёт её насквозь, через особняк, и в поле зрения Уокер попадает диван. Когда-то он был белым, а теперь имеет усталый вид. На нём нет грязи, он не посерел от времени, но это заслуга химчистки. Обивка узнаваема, он трахал её на этом диване не раз. – Оцени пейзаж. Тебе понравится, очень по-деревенски, Мисс Монтана. «Люцифер, у тебя срыв». Закат окрасил розовым даже тёмные, почти чёрные рейки садовых кресел. Хотя сада с внутренней стороны дома нет, есть участок, плотно окружённый деревьями, и озеро, стелющееся у ног. От берега отходит пирс, своеобразный причал, который напоминает язык, она решает, что это похоже на язык огромного странника, этакого титана, который решил утолить жажду.       – Это всё моё, - он сажает её в одно из кресел, неуклюже стряхивая с сидушки облетевшую хвою, и ещё больше становится похож на мальчишку, который хвастается сокровищами: блестящая пуговица, старый патрон, дохлая крыса, увесистая палка, ржавый гвоздь… - дом, территория, береговая линия. С западного крыла подземный гараж, там покрывается плесенью мой Мустанг, ты его помнишь. Пять гостевых спален и девственная кухня. Хотел завести какую-нибудь женщину, которая сможет лишить её невинности, но мне не нравится запах варева. «Возьми себя в руки и успокойся, мой славный…».       – Не смотри так, я знаю, о чём ты думаешь. Упустила выгодную партию, а теперь пускаешь слюни? – Ладно, сейчас они обошлись без слюней. Но он готов. Готов пустить слюни, разучить любые молитвы, лишь бы найти ответ на вопрос, что случилось с Викторией Уокер. Эта загадка спрятана в её теле, оно хранит секрет, но он до сих пор не может раскрыть тайну. – Раньше я полагал, что в тридцать три, - теперь он не смотрит на неё, утыкается взглядом в поверхность воды и пялится туда так долго, что зеркальной глади следовало вскипеть, - я буду делать политическую карьеру, если не сторчусь. Потом – что буду вставлять сиськи, лепить задницы всем этим Кардашьянам и Хадид, иногда трахать их и грести деньги лопатой. А потом появилась ты, и всё, о чём я мог думать, пока мы были вместе, что мне с тобой очень хорошо. Очень спокойно не-спокойно. Мне так хорошо с тобой, Вики, что я становлюсь плохим сыном, плохим студентом, плохим другом, лишь бы проводить с тобой всё своё время. Когда отец умер, я обосрался. Предсказуемо, да? Ой, бля, молчи, если хочешь, я знаю, что моя исповедь банальна. Вдруг представил, что однажды потеряю тебя, и что у меня тогда останется? Ничего, Уокер. У меня больше ничего и никого нет. Какой смысл гнать Мустанг через несколько штатов, если бы я не катал на нём тебя? Если бы ты не сосала мне тогда, на трассе, посреди ночи, когда мы были пьяные, и я втопил по газам? Какой прок от дивана из Хартфорда, если бы я не жарил там тебя на рождественских каникулах? Эти вещи – они важные, но без людей они теряют смысл. И я испугался, обделался. Решил, что без меня ты будешь в безопасности, решил, что раз ты от меня ушла, то точно будешь жить, решил, что все, кто мне дорог, умирают. Значит нужно сбить стоимость. Обесценить, чтобы спасти. – От дистрофии мышц её голова слегка запрокинулась на подголовник, и когда он посмотрел на неё, показалось, что Вики смотрит в ответ. – И что я имею в тридцать три? У тебя почти получилось сдохнуть без моей помощи, а я не могу найти ответ, Виктория. Я ищу, я стараюсь, я никогда так не старался, как с тобой, но есть всего два диагноза – верный и «овощ», и, если верного нет, значит… - кресла стоят в самом начале пирса, устланного досками, и Люций вдруг опускается на колени, замечая, что её голые ступни покрылись мурашками. – Ты замёрзла, да? В больничной сорочке ты похожа на жертву любого преступления, а я тебя вроде как похитил. Дьявол, что я несу… - пятки в его ладонях. Он начинает растирать те – маленькие и синюшные. – Предложил бы поебаться, но в Огайо такое преследуют по закону. «Тебе всегда было плевать на законы».       – Думаешь, мне плевать на законы, и я просто не хочу тебя? Но хрен там, с тобой всё опять неправильно работает. Я втыкал в тебя иголки и видел цвет твоей мочи, после такого люди даже с Пасхой друг друга не поздравляют. Но ты, Уокер, самая потрясающая женщина, которую я знаю. И я хочу, чтобы ты была моей последней женщиной. Окончательной женщиной. Заключительной женщиной. – Он подумал, что она дрожит, потому что ступни в руках завибрировали. А потом вдруг понял, дрожит не она, а его собственные ладони. – Моргни. Моргни, идиотка, подай мне любой знак, всё равно какой! Чтобы я мог двигаться дальше! «Ненавижу. Так ненавижу тебя, что…».       – Ости вышла замуж, это грустно. «И больше тебе не даёт?».       – Полагаешь, что я с ней спал, а тут свадебка? Ха! – Пальцы на ногах Виктории скрючились от холода – слишком натурально, чтоб не доверять. Он начинает гладить их губами, это самая подходящая формулировка. – Я не трахал её с тех пор, как трахнул тебя. Не могу сказать того же самого о других женщинах, но вдруг тебя успокоит, что имён я тоже не помню и это было после того, как ты ушла. – Бабочки по ступням. – Ты можешь меня простить? Нет? А потрогать? Блять, Монтана, если ты не прикоснёшься ко мне, в новостях напишут про очередной теракт, потому что я взорвусь. «Я моргаю, слышишь?! Я МОРГАЮ!».       – Только глянь, вот небо. Ему всё равно, что о нём думают. Себя я представляю так же. – Губы становятся усерднее, пальцы нахальнее. Монолог не прекращается. – Свадьбы хуже я ни разу не видел. Густафссон отказался от мальчишника. Только представь! – Ей кажется, он беззвучно плачет, но это иллюзия, глупая попытка заставить её организм выбраться из темноты. Вики лишь раз видела Люцифера рыдающим, вжавшимся в её живот с той силой, когда костям больно. Он стоял на коленях, он был пьян, он не был. – Она надела фату, словно девственница. Она стояла у алтаря и заученно бормотала клятву, которой не верится. Она смотрела на него… - он поднимает сухие, воспалённые глаза, - …как я смотрю на тебя. Сделаешь так же? Он не знает, сколько они сидят: Уокер с красным от холода носом, похожая на клейстерную кашу в неудобном шезлонге, и он, уткнувшийся ей в ступни. У него ноль мыслей насчёт времени. Речь может идти о минутах? О часах? Днях? Тысячелетиях? Это не имеет смысла. Пока солнце окончательно не скатится на озёрное дно, быть в колено-преклонной позе – самое правильное, что он совершал за последние несколько лет.       – Ты замёрзла. – Выводом. – Давай вернёмся в дом. У меня была еда. Какая-то еда. Консервированная кукуруза. Ты же любишь подобный мусор. – Неважно, что есть самостоятельно не в её силах. Люцию сейчас очень нужно представлять, что всё может быть, как раньше. А больше ему ничего не нужно. У неё одежда, в которой являются на переговоры с террористами. Бордовая юбка – короткая, - в ту заправлена рубашка. Под обеими гуляет ветер. Никаких осадков в виде белья.       – Я пойду с тобой на твой выпускной, Бинер, - в его комнате в общежитии слишком тесно. В основном всё пространство занимает самомнение. Но Виктория всё равно плюхается на кровать с видом Вильгельма-завоевателя.       – Это кто так сказал?       – Это я так сказала.       – Не помню, чтобы приглашал тебя. – Он смеётся, бреется в ванной, дверь которой не потрудился закрыть. От влажности спальня наполнена запахами: мыло, пена, гель для душа – томительная вонь стерильности.       – Считай, оно мне не нужно. Я – твоя девчонка и я иду с тобой. – Не хватало ещё, что он пригласит какую-нибудь Ости Крюгер, чья задница просто не пролезет в парадный вход. Конфузу-то не оберёшься.       – Моя девчо-о-онка?.. – Люцифер растирается полотенцем, выходя из ванной комнаты, и растягивает слово. Пока только слово, но он собирается растягивать Вики Уокер через пару минут. – Мои девчонки ходят голыми.       – Я готовилась! – Полулёжа на кровати Монтана задирает подол, обнажая идеально проэпилированный лобок, и рассматривает его в весеннем, розовом, как жвачка, закате. Формулировка «удручающе красивый в этих бóксерах» недостаточна, чтобы передать смысл.       – Подрочи… - она послушно тянет руку к резинке мужских трусов, но Люций делает шаг назад, - …себе. Подрочи себе, хочу смотреть, как ты это делаешь.       Чуда не происходит: чудеса придумали бездельники. Он ест при ней, но не с ней. Он съедает всю её кукурузу. Он говорит, но это монолог без ответа. Он смотрит на её безвольные, сложенные на коленях руки – вялые, белесые, мягкие: они похожи на морских гадов, вынесенных прибоем на берег и сдохших с рассветом.       – Ладно, Видуза Уоргона, нам пора. – Его мутит, когда он встречается с ней взглядом. Консервы не причём, он чувствует свою ничтожность и хочет блевать от бесполезности сделанного. – Иначе твоя мамаша поднимет на поиски всю сенатскую конницу и всю демократскую рать. Это происходит без всякого предупреждения. Никакого особого момента, никакой завораживающей какофóнии в ушах, партер не замирает в изумлении, оркестр не буянит духовы́ми. Люцифер просто выносит её из дома, пяткой толкая дверь, и вдруг чувствует – женские ладони, волей случая прижатые к его груди, и палец, ткнувшийся сознательно. «ЛЮЦИЙ!».       – Повтори, Монтана. – Он закрывает глаза, чтоб не решить, что на улице стало светлее. Потому что у входа кромешная темень, нóчи в майском Кливленде приходят быстро, как женщины по вызову, и уходят тоже быстро – моргнуть не успеешь, как за окном уже день деньской и твой кошелёк заметно похудел. «Так тебя!», - она повторяет движение – крошечное, рефлексивное, стóившее ей семи потов, будь там, чем потеть.       – Ещё. Раз. – Её голова завалилась на бок, и даже хорошо, что Уокер не способна его увидеть. Там не лицо, а кабýки-маска из театра Гóдо – всё преувеличенно напряжённое, каждый элемент не на своём месте. Брови – гусеницами вверх, скулы – сведены до остроты, губы – приоткрыты, парализованы. Может это её, монтановский, способ передать заразу воздушно-капельным путём, и теперь он тоже провалится в состояние кататóнии? Что ж, там они и встретятся, потому что за три минувших года он так и не нашёл никого другого, с кем хотелось бы умереть. «Я сейчас в обморок рухну от усилий!», - она смогла, у неё снова получилось.       – Вики. – Глух, серьёзен, гудит и вибрирует. – У нас новая игра. Тебе понравится. Сделай так дважды, если ты меня слышишь. И она слушается. Она всегда была послушной. С ним – наедине.       – Розеттский камень! – Закрытая дверь в кабинет управляющего – тощее препятствие на пути к цели. Её Люцифер выносит, заставляя петли натужно скрипеть.       – Извините, у меня тут ребёнок буянит, - Герхард заканчивает разговор по телефону, - хочет новую машинку… - он вешает трубку и впивается в доктора взглядом, - что с Розеттским камнем?       – Я его нашёл.       – Был уверен, его нашли двести лет назад.       – Вам виднее, - нахал снова отвешивает аванс его возрасту и валится в кресло посетителя, словно то – хозяйское. – Моя пациентка заговорила. Почти.       – Это та, которой завтра предстоит операция по резекции опухоли или та, которую ты похитил на… - быстрый, деловитый кивок в сторону циферблата Улисса Нардина, коррупционно пристроившегося на запястье, - …четыре часа.       – Мы погуляли.       – Больнице ваша прогулка стоила сто семь тысяч двадцать один доллар семнадцать центов.       – Мы погуляли на широкую ногу.       – Бинер, ты выдернул аппараты из розетки. Это голландская техника, её необходимо выключить прежде, чем обесточить. Аккумулятор перегорел, его замена влетит нам в…       – Плевать! Я нашёл Розеттский камень, мне нужен дешифровщик.       – Scheiße! – Управляющий вскипел, - ты лечишь, как чёртов ублюдок! Как чёртов, ублюдочный гений, которому плевать на всё, кроме его загадок! Делаешь своё дело, как долбанный герой долбанных боевиков, который борется с одним-единственным злодеем, попутно взрывая квартал, устраивая аварию из десятка тачек и разбивая самолёт! Так нельзя!       – Можно. – Из кармана пижонских, несерьёзных джинсов Люций достаёт смятую двадцатку. – Считайте, часть долга я вернул.       – Я увольняю тебя.       – Не сегодня.       – Что ты хочешь? – Устало прикрыв веки, пожилой мужчина трёт их с усердием и пониманием – никого он не уволит. Не его. Вот не этого, нет.       – Хочу нейротрофический электростимулятор. И кабинет тайского массажа на своём этаже. Но! – Увидев, как расширились глаза собеседника, врач тут же вскинул ладони, - сегодня не Ханука, сгодится и один стимулятор.       – У клиники его нет.       – Так найдите. У вас, Герхард, талант заполучить любое дерьмо. Меня же вы отыскали среди сотен подонков с медицинским образованием и мозолями на пальцах от постоянной дрочки на свои дипломы.       – Зачем?       – У Виктории Уокер Синдром Запертого Человека, я убедился.       – Как?       – Не уверен, - в ответ развязно улыбнулись, рисуя на своём лице самое похотливое выражение, - что вы хотите знать подробности.       – О Боже…       – Да, в былые времена она и это кричала.       – Я надеюсь, ты шу…       – Шучу? Конечно. Я её не трахал. – И снова этот оскал. – По крайней мере, не в последние полчаса.       – В клинике Майо есть нейростимулятор. Но мне нужно подтверждение твоей теории.       – Это не теория. Теория тлела утром, хирела минувшие две недели, а теперь я уверен.       – Докажи. Ей ужасно хочется спать, но сон не идёт. Вместо сна лезут глупые мысли – в них она утомила его, Бинера. Взяла вот и утомила своим несоответствием стандартов. В её голове он смотрит строго и, почему-то, поверх очков, которые обычно носит только для чтения. Говорит сухим голосом «Положите руки вот сюда» и обращается «мэм». И она, конечно, ничего не кладёт. Сыплется на этом «мэм» и хочет напомнить, никакая она – не «мэм», она – его любовница. Пусть бывшая, но в сраку отличия, когда у него лоб сводит при одном только взгляде на неё.       – Ты не смотришь! – Она шумно кончает от собственной ладони с ногами, раздвинутыми перед Люцифером, и замечает, что тот отстранён.       – Если посмотрю, приму участие, - хрипл, как пёс, провывший до рассвета.       – И хмуришься. У-у-у, бука-злюка! – Становится неловко, словно теребила себе в комнатке, в которую незаметно вошли отец, мать и все внучатые бабки. Стоя́т, ахают, причитают «В кого ж ты такая уродилась?!». Но она сохраняет лицо, улыбается – радостно и заведённо: у неё образ – розовощёкая дурында с чуднóй лентой в волосах. Она – та актриса, которая менялась для оскароносной роли. Так какой смысл теперь включать умницу? Не любит он умниц, яснее ясного, его привлекают неисправности. Не такая Виктория – идеальная Виктория.       – Вирлин Укро, я не смотрю на тебя, потому что мне лицо судорогой сводит.       – О да-а! Как же я плоха! – Наигранно и обиженно Уокер хватается за сердце. От пальцев разит собственной смазкой: верный признак – дайте продолжение. – Пошёл ты…       – В тебя. – Он падает сверху. Буквально летит на неё, прижимая раскаченным, золочённым телом и заставляя дрожать от предвкушения. У него нет инструкции, как объяснить. «Я не смотрю, чтобы не потерять»? А что он, собственно, потеряет? Голову? Штаны? Талант? Он может и её. Иметь, брать, захватывать. Не в Среднефиговье выросли. – Хочу трахать тебя до конца лета.       – Всего лишь лета?       – Это честнее, чем до конца жизни. – Ловким движением ладони Люций разводит ей бёдра, приподнимаясь и стаскивая резинку собственных трусов. – И, уж точно, дольше.       Управляющий жуёт губу, усов у него нет. А были бы, пожевал бы усы.       – Убедительное шоу? – Бинер дьявольски доволен. Он стоит у стекла в палату и распиливает девицу в койке на идеальные куски, покручивая пульт жестом базарного трюкача. Три напёрстка, один шарик, простая задачка.       – Подумай о карьере стэндапера.       – Мне не о чем рассказать толпе, я родился в приличной семье.       – Бинер, если бы это был не ты…       – …её бы тут не было.       – Когда завершишь дело, обратись к штатному психотерапевту. Мадам Монтен крайне хороша!       – Я видел её нос, вы мне врёте.       – Ты только что наклонял изголовье своей пациентки к полу, рискуя вызвать отёк мозга!       – И она сжала свой чёртов палец, Герхард, стараясь сохранить равновесие!       – Это может быть рефле…       – А ещё это может быть мочалкой! Волчанкой! Булкой с повидлом, которую в столовой называют «шу»! И предсказанием государственного заговора! И бутылкой бурбона!       – Я достану тебе стимулятор.       – Вот это я и называю деловым разговором, - от палаты, в которую они так и не зашли, он отчаливает, не прощаясь. Уокер не видела их, они видели Уокер. Пора сменить чёрное. Май шаловлив, и следующий день начинается с апрельских новостей, которым дали отсрочку. Фойе гудит про события на другом полушарии, подпитывается угрозой ядерного взрыва, как молоком с хлопьями на завтрак. Диссонанс в настроение вносит Бинер – на работу он является истинным женихом. Старшая медсестра на ресепшен – престарелая миссис Окли – так и заявляет:       – Ну ничего себе сиятельство! Племенной жеребчик! Последний раз он щеголял в костюме на свадьбе у Крюгер и Густафссона, дополнив тот отменной, унылой физиономией. Пиджак, галстук, цепочки. Он не знает, как называют эту роскошь на грани разорения, звякающую на лацканах, поэтому зовёт хуйнёй. Монтане всегда было плевать, что с него стягивать: она бы причастилась его членом, явись он в мусорном пакете. Но Уокер на сраном бракосочетании нет. Из розового только кусты гортензий и капкейки: и те, и другие испытывают его терпение смрадом.       – Ты пьян.       – А у тебя фамилия Густафссон, - Люцифер закладывает бокал в честь невесты. – У всех свои недостатки.       – Кути напропалую, Бинер, - у подруги белое платье – графичное, геометричное, с острыми, как сама Ости, углами. Оно не похоже на свадебное и страшно ей идёт. – Но разреши кому-то довезти тебя до дома по завершении вечеринки.       – Я знаю правила ушатанного вождения: целься между зданиями и не промажешь.       – Люций.       – Ости.       – Спасибо за ложки.       – Ложки? – Лицо озаряется непониманием. – Там были ложки? – Итак, краткое содержание предыдущих серий: он зашёл в Tiffany на автомате, за пару часов до матримониального шабаша, и пялился на браслеты, пока его не окучила консультант.       – Отличные ложки, - Крюгер улыбается – мягко, расслабленно, - и смотрит сквозь бывшего сокурсника. Она тоже не трезва, раз так поплыла. Пришлось проследить её взгляд и выцепить фигуру, заслужившую внимание. Новоиспечённый муж, любовная любовь, заведомо проигранная битва – от подобной банальности во рту становится кисло, хоть сглатывай. Оттенить несвежие ноты дыхания он предпочтёт бурбоном. – Фамильное серебро.       – Хотел подарить тебе трах в свадебном торте, но современное общество очень двулично: стриптизёрша их устроит, шпёхать новобрачную – нет. Древний Рим в этом смысле куда честнее! Она смешно и задорно морщит нос:       – Ты источаешь счастье, которого опасаешься, - саркастичная, сексуальная, дружелюбная: открытая поза, светящийся взор – выглядит омерзительно. Так сияют влюблённые, однажды он видел в зеркале.       – Странно, в планы входило быть высоким брюнетом и плакать. В ответ хмыкнули, повторяя:       – Ты источаешь счастье и плохие тосты, Бинер.       – Не так-то просто разыграть искренность, я импровизировал!       – После слов «всё ещё расстроен, что свадьба не по залёту», многие сообразили, что экспромты – не твоя сильная сторона.       – У вас два логичных исхода: всё закончится и один будет страдать или всё закончится и страдать вы будете оба. Конец всегда неизбежен и плох.       – Зато начало бывает прекрасным, - мурлыкнула женщина. – Всё заканчивается, жизнь заканчивается, но это не значит, что ей нельзя наслаждаться в процессе.       – У него волосы, как солома, - он запустил последним, беззубым аргументом.       – Знаю, но я добивалась его полтора года и увела у двух баб – его матери и его бывшей.       – Тебе следовало выбирать, Ости. Либо ты живёшь с ним и портишь ему жизнь, либо щадишь и любишь на расстоянии! Это пришлось крикнуть в прямую, оголённую до копчика спину. Ухмыльнуться среднему пальцу в свою сторону. А потом дать организму команду «Фас», окончательно превращаясь в пьяную свинью. Единственный способ убраться с этой свадьбы – сбежать. В качестве пункта назначения Люцифер выбирает дно бутылки. Это его методично рассчитанный побег от чужого счастья, чтобы, не дай чёрт, не задело встречным потоком.       – Энди, пожалуйста, закрой свой рот, - Ости довольна собой, она влезла в платье неприличной давности, но это временный эффект – ещё через три, максимум четыре месяца даже свежие наряды окажутся не по фигуре, - и оформи поставку из Майо. – Непроизвольно рука скользит по животу, которого нет, но два вчерашних теста в просторной ванной убедили – всё относительно. Когда нейротрофический электростимулятор ввозят в палату Уокер, а на саму пациентку надевают убогий шлем с кучей электродов, Энди робеет: Вики всегда выглядела идеальной, нарушение её симметрии – суть природного противоречия.       – Монтана, - Люций стоит у койки и смотрит на отрешённое лицо, как на шаттл Илона Маска, готовый к запуску, - моя любовь к молчаливым женщинам имеет предел.       – Если она в себе, она запомнит, восстанет и сожрёт тебя, не подавится, - хмыкает Мармонт рука об руку, - дорогуша, на твоей славной головке тренд сезона! Подумай – но хорошéнько подумай! – обо всём, что ты хочешь нам сказать. Этот аппарат считает мозговые сигналы и твой ответ отразится на компьютере. Ты нас слышишь? В тридцать три года Люцифер способен посмотреть в глаза страшно больного человека и коротко бросить «Ждите очереди». Он делает это регулярно, а сейчас – как никогда часто. Он вообще многое успевает делать, когда Монтана ждёт. Пока пересекает холл, пока проходит смотровые, растянутые печальной траншеей, пока, на ощупь, ищет лифт, будто забыл, куда втиснули шахту. Лифт – самый медленный в мире транспорт опоздавших. У лифтов особое свойство – они приходят вовремя, только если не пристукивать ногой в нетерпении «Да где же этот чёртов лифт?!». Но и хирургии в Кливленде устроены хитрó, добраться до них по лестницам так же сложно, как добраться до полюса. Сначала нужно сменить правое отделение на левое, пролететь сквозь галерею, соединяющую здания, юркнуть на неприметную лесенку, скрытую за дверью костеля́нши, нырнуть вниз, снова вверх, но по параллельным ступенькам, и вот он – этаж препарации. Вам с требухой или без косточек? Он полагает, в Йеле аудитория Соционики скрывалась под теми же координатами. У всех был такой кабинет, в каждом учебном заведении. Двести двадцатый, двести двадцать первый и… двести двадцать третий. Первокурсники хмурятся «Где же двести двадцать второй? Чуть дальше по коридору?». Чуть дальше по коридору двести двадцать четвёртый, малец, а двести двадцать второй кабинет в здании через переправу «Гейлс»: сначала пройди парк, потом – подземку, там обойди, прыгни в тринадцатый автобус на оранжевой линии, слезай на Стерлинг-роуд и дуй в кассу, покупать билет на паром… несложное восхождение на Килиманджаро, сутки верхом на собаках, сплав по горным рекам – и вот она, двести двадцать вторая аудитория!       – Не вздумайте удалять глаз! – Люций пинает дверь в операционную, игнорируя вопли медперсонала. Из стерильного на нём носки́, они свежие – вчерашние, зато костюм таким похвастать не может. Впрочем, даже носки́ он прячет под мощными кроссовками с подошвами, склонными убивать.       – Мы удаляем аппендицит. – Доктор Адриан стягивает маску с половины веснушчатого лица и зло скалится крупными, белыми винирами.       – Отлично, - тут же соглашается «марафонец», - но глаз тоже не трогайте!       – Сэми, выстави доктора Бинера вон из операционной!       – Хорошо, Ади…       – Руки-руки! – Люцифер озверел, но шагнул к выходу.       – Не мешайте мне и моему напарни… - угрожающе прозвучало от рыжего.       – Напарнику? Я думал, вы называете друг друга партнёрами. А в душевой и малышами. Чертыханий в свой адрес он не разбирает, выметается прочь, находя список операций, и вычёркивает свою пациентку из перечня. Миссис Сандерс удачно сдвинули на послеобеденное время: чужое опоздание по цене глаза. В целом, шикарная сделка. Особенно, когда озарило. Он вынужден прикрыть ресницы, вспоминая буквы на экране нейростимулятора. Те плывут, бычатся, пытаются встать криво из-за его бессонницы, что даёт покруче баб. Но он с этим совладает: слишком уж хорошо помнит уокерское «Я вас слышу», замерцавшее на аппарате.