Химия

***

      Если добраться до национального парка Кливленда в тёплое время года, есть риск заработать нешуточный, двусторонний восторг и аллергию на сосновое цветение. Всё вокруг утопает в предплýжнике, пока сами деревья насилуют посетителей летящей хвоей. Свой генетический материал иголки переносят с места на место и так и норовят прикипеть смолой к любым поверхностям. Чем больше стряхиваешь, тем липче пальцы. Люди чихают, фыркают, кашляют, недовольно дёргают губой вверх. Самые ретивые строчат отзывы на Гугл-картах: спасибо, очень красиво, но эти чёртовы сосны!.. Такие писаки придумали оставлять мнения на всё, что попадается под руку. Это они «вскрыли» отзывы рек. Миссисипи – целых восемь из десяти. Миссури – всего лишь шестёрочка, да и та – за сэндвич с сазаном. Это они постят жалобы на кладбища, словно видели вещий сон с прадедом и тому земля недостаточно пухом. В отличии от других хвойных растений, пик цветения предплужника случается раз в году: для аллергиков сосна реактивна, для простого обывателя – неприятна. Зуд в носу обеспечен каждому третьему, концентрация эфирных масел зашкаливает, а пыльца намного тяжелее, чем у лиственных растений. Он думает, она стала самой грустной бабой на его веку. И это не про миссис Сандерс. Глядя через стекло палаты, Люций хочет крикнуть «Иди ко мне, кис-кис», чтобы у всех на виду, чтобы запятнать репутацию, мамашке её, сидящей в приёмном покое, подмочить что-нибудь. Что там ещё не подмочено? Он, так-то, уверен, что батя её мамку чпокнул – для проформы, для души, вдовцом без обязательств. Уж слишком баба красивая и злая, отцу всегда такие нравились после смерти Лилиан. Пусть Ребекка охренеет, когда дочь радостно вскочит навстречу, бросится в объятия, скинет больничную ночнушку, вскинет «копыта». Люди – идиоты, они потом расскажут про самый эротичный момент в стенах клиники, но в Вики ни капли эротики, она – сплошное порно. Порнография – подлинная штука, а эротику придумали те, кто заказывает латте на миндальном. Мамаша закудахчет, захочет остановить непотребство, и вот тогда он ей до буквы всечёт: извините, это моя девчонка, вы вторглись на частную территорию, я могу вас отстреливать, штат гарантировал мне это право. Но у Уокер снова то лицо, которое ничего не выражает – даже итоги голосования. На фалангах хвойные, припорошенные грязью разводы. Их он трёт: сначала у окна её палаты, затем в смотровой прямо о штанину, как ребёнок – чумазые ладоши. Не реагирует на шум двери, на толстый зад миссис Сандерс на кушетке, на беременное пыхтение.       – Вы мне что-нибудь скажете?! – Она вынуждена крикнуть. Наверное, это не первый её вопрос, не первый звук. Пациентка давно сидит в кабинете. Просто ему побоку.       – Ангионевротический отёк.       – Что-что? – Женщина лупится, как все глупые люди. Он давно заметил, умные – хмурятся, тупые – пучат глаза. В случае Сандерс глаз представлен в количестве одной штуки, а второй скрыт ватно-марлевым компрессом, но цел-целёхонек. И ей следует вопрошать благодарнее. – Это моё заболевание, да?!       – Нет, имя будущего ребёнка. Надеюсь, вам нравится.       – Вы же шутите?!       – Возможно. Но заявка в бюро регистраций уже отправлена.       – Мистер Би-и-инер! – Она так пронзительно звенит фамилией во рту, что у него начинается мигрень. Люций не помнит, когда он спал, когда ел, когда чувствовал себя цельным – без ампутаций. – Вы – ужасный человек!       – Спасибо.       – Я не закончила! – Толстуха взвизгнула, переходя на ультразвук. – Вы – ужасный человек! Но вы – гениальный доктор! По крайней мере, здесь все так говорят! Прекратите меня муча…       – У вас ангионевротический отёк. Он же – отёк Квинке.       – Этого не может быть, я – не аллергик.       – Никто не аллергик, пока не случилось обратного.       – У матери моего мужа… у неё есть аллергия на арахис, я видела, как выглядит отёк…       – Тогда вам следовало продолжать заниматься самолечением, а не приходить в клинику.       – Я не…       – Что вы капали в глаза, миссис Сандерс, когда вас впервые жмыхнуло муками и глюками совести?       – Ничего! – Слишком громкое «ничего». Таким «ничего», как одеялом, всегда прикрывают стыд.       – Аптечные капли?       – Клянусь, что нет! – В подтверждение она яро схватила крестик с мощного декольте и поцеловала. Религиозный экстаз. Иешуа в восторге.       – Чай? Травы? Святую воду? – Сила чужой веры всегда эквивалентна идиотизму. Чем больше церковного пыла, тем жирнее счета шарлатанов. Дерматит по сносному прайсу, гонорея влетит в копеечку, паралич – по цене отчаяния. Нос женщины не выдерживает первым, предательски хлюпает. Он тоже грузный, как грудь, и в широких порах. Проблемы беременных – всё летит к чертям. В твоей тачке куют новую, искры выжигают остов, рвут обшивку, двигают сидения.       – Это был просто отвар!       – В сообщники я вас не возьму, вы быстро колетесь.       – Мне на форуме посоветовали, до-октор! – Теперь она ревела, как раненный лось. Совпадала размерами, резонировала децибелами. – Я там тоже рассказала… ну-у, как вам… и про бывшего, и про мужа-а-а! А девчонки ответили, что это чувство вины, и что надо очиститься… Он бы помолился, чтобы это оказалось не моющим средством, но он не молится.       – Чем вы «очищались», миссис Сандерс?       – Зверобой, чистотел, ромашка! – По лицу видно, ромашка, чтобы успокоиться. По глазу – что врёт.       – И?       – Никаких «и», это всё! – Но уже без «клянусь» и отсоса распятию.       – Что ж. – Он встал, вынужденный схватиться за спинку стула. Перед взором предательский, чёрный ливень из жирных клякс. У него недосып. Кислородное голодание. Недоедание. Недостаток живой Уокер в мире, обезображенном безуокеровщиной. – Тогда я ошибся с диагнозом. У вас рак. Вам удалят глаз. Я верну операцию в расписание.       – Стойте! Марихуана легализована в Огайо, а сушёные листья коки можно найти даже в бакалее. У тебя боль? Торчи. У тебя депрессия? Курни. У тебя мозги поплыли, потому что ты выдаёшь чужого ребёнка за плод любви брачного союза? Промой зенки. Когда он покидает смотровую, ему хочется мерзко гоготать от метафоры: «долбиться в глаза» для миссис Сандерс не фигура речи. Она больше, чем ширялась, снабжая кровь наркотой самым линейным способом – каплями под веки. Прямая доставка до дверей разума. Тот, в свою очередь, всегда готов поддержать депрессивную паранойю.       – Она – наркоманка.       – Здорово! – Притворно задорный голос. – Кто? – Герхард демонстрирует широченный зевок и отвлекается от ноутбука. Мол, смотри, я совсем не занят, тем более для такого гавнюка, как ты, что презрел стук в кабинеты и считает личное пространство морально устаревшим.       – Моя пациентка.       – Виктория?       – Не-Виктория. – От этого имени все другие имена покидают тесное пространство черепной коробки. Не вмещаются. Не архивируются. Удаляются.       – Снимешь ноги с моего стола?       – Нет.       – Пояснишь, почему наркоманка?       – Да.       – Я весь во внимании.       – Она беременна от другого, от бывшего. – При слове «бывший» Люциферу кажется, Монтана, должно быть, сто раз его так покрестила. В Нью-Йорке, на свиданках, на выставках. Фантазия порочна, она рисует её жадный рот, а тот складывается в звуки «Мой бывший – козёл». Баран. Парнокопытный. Крупный. Рогатый. Скот. Почему-то ему не обидно, почему-то это радует.       – И что мне делать с данной информацией?       – У вас есть телефон Опры? – Ответа он не ждёт. Отмахивается, рожает, - у Сандерс были галлюцинации «совести», осложнённые течением беременности, она их усилила. Вычитала рецепт с листьями коки, сварганила отвар, заливала тем глаза и заработала ангионеврому.       – Отёк Квинке?       – Нетипичная разновидность. Большинство весело булькают распухшим горлом, но в одном случае на триста тысяч они получают свой Эльдорадо – аллергическую опухоль.       – Почему галлюцинации настигали её дома? Нейрохирург расплылся в жутковатом оскале:       – Потому что её жилище проклято демоническими силами. Разве не очевидно?       – И как только сам не сообразил!       – В вас умер дух приключений, Герхард. А ведь мир загадочен и удивителен, если не знать физики, химии, анатомии. – «Химия». Он споткнулся на слове, как на ступеньке, которая стала выше прочих – взяла и выделилась. Обычная лестница, каких много. Строители налажали, проектировщик страдал косоглазием – таких историй, как грязи. На металлической конструкции никто ничего не замечал, но, когда залитый бетон устоялся, неточность вылезла на поверхность. – Она капала себе горючую смесь в глаза дома, в отсутствие мужа, чтоб не пронюхал. Тогда же и ловила самые яркие приходы. – Почему эта ступенька – другая? В чём её отличие? Что с ней не так?       – Поясни, её требуется оперировать?       – Антигистаминные, изъять фактор риска и будет, как новенькая.       – Образование не затронуло мозг?       – Нельзя затронуть то, чего нет. Каждый день окружающие доказывают мне, что жизнь без мозгов реальна.       – Прояви толи́ку уважения, пациентке необходима психологическая помощь.       – Тогда я – за карательную психиатрию. Ступенька – никакая не ступенька, вот и ответ.       – Могу ли я считаться Санта-Клаусом, если на меня работает стадо оленей? Жужжание в терапевтическом отделении сменяется на недовольную тишину. Сквозь разбитое стекло кабинета на него устремляются четыре пары глаз.       – Заглянешь к нам? – Голос подаёт Мармонт.       – Нет.       – А мы к тебе?       – Тоже нет. Решил освоить практику телепатии, вы не можете отказать калеке в подобной мелочи!       – Люцифер, ты не инвалид, если только эмоциональный. И ты орёшь на нас через стену.       – Формально тут есть окно, Крюгер. Но в твоём положении не замечать очевидного – норма. Внимательность беременных женщин снижается на тридцать четыре процента уже в первом триместре, дальше – больше.       – Что?! – Первым не выдерживает пресвятой монашек Густафссон, пинком распахнувший дверь. – Милая, что он несёт?       – Я… - Не так часто можно увидеть Ости растерянной. Но насладиться зрелищем у Люцифера не выходит – на команду, вторгшуюся в личные «покои», он и не смотрит. Он считает ступеньки, одна из них – фальшивая. – Объяснишься?! Пока наманикюренная рука не опускается на столешницу, на которую он закинул кроссовки, заляпанные влажной летней грязью и хвоей, все прочие служили статистами.       – Объяснить что? Твоё тело вырабатывает яйцеклетки, его… - кивок на Дино, - …сперматозоиды. Сразу и не скажешь, что Густафссон способен на такие фокусы, но сейчас, с короткой стрижкой, знание антропоморфии человеческого черепа подсказывает мне, что перед нами представитель мужского пола, коллеги.       – For fanden, О?! – Блондин ругнулся на родном наречии, глядя только на жену. – Это розыгрыш или ты решила сообщить о ребёнке своему бывшему, а не…       – Бóльшая часть нашей планеты, Густафссон, покрыта водой. Остальная – дебилами. – Нейрохирург закинул голову на изголовье кресла и прикрыл глаза. – Ости похудела, хотя ест больше обычного. Это платье она носила несколько лет назад, теперь оно снова впору. На завтраке она отодвинула от себя песто, её начинают раздражать резкие запахи. В боковом кармане сумки виден блистер метоклопромида – токсикоз может начаться не раньше девятой-десятой недели, но Крюгер не хочет афишировать своё состояние и страхуется.       – Так если я не хочу афишировать с-с-своё состояние, - зашипела женщина, - какого хуя это делаешь ты?       – А ещё я видел, как ты сдавала мочу в лаборантскую, на той был пустой стикер. – Он не открывает глаз, не меняет положения тела, не извиняется. – Отличная моча. Цвет что надо.       – Значит правда? – На лице Дино смесь восторга и разочарования.       – Правда-правда, не вели казнить, златовласый господин! – Наигранным фальцетом долетает из кресла.       – Пожалуй, я хочу говорить со своей супругой, а потом и с Герхардом. Об увольнении.       – Стоять. – С места Люций вскакивает мгновенно. Словно не дремал, мерно раскачиваясь на волнах своей снисходительности. – Никто не уволится. Не сейчас. Закончите дело, потом проваливайте. Он найдёт другую команду. Десяток команд. «В молодой дружелюбный коллектив требуется мразь», - готовое объявление. Не устоит ни один амбициозный ботаник с медицинского.       – Чего ты от нас хочешь, исчадие ада?       – Антидот.       – Мы – доктора, а не волшебники, Люций, - Мими звучит сухо и строго, но выглядит той, кто до сих пор готов вести переговоры. – У Вики Синдром Запертого Человека, ты был прав. Но мы ничего не можем сделать с Рапунцель, застрявшей в башне. Нейронные связи – иногда, не часто – могут прокладывать себе маршрут, находить лазейки. Она сумела достучаться до нас с помощью нейростимулятора, но сейчас у неё откат. Возможно, её процесс – обратимый процесс, и пройдёт неделя или месяц и Уокер снова включится. А ещё на это могут уйти годы, десятилетия, вечность. Или взаимодействие головы и спинного мозга полностью прервётся и тогда из Монтаны выйдет превосходная, тряпичная кукла с омертвевшими суставами и полным «нихрена» в черепушке.       – Мармонт – забор анализов по новой. Лохматый хрен, отправляйся в рассадник Содома в этой юдоли печали и впиши Уокер на диагностическую операцию к хирургу Адриану. Если этот Элтон Джон местного пошива будет орать и возмущаться, подари ему своё молодое тело. А если твоя жопа окажется недостаточно привлекательной, напомни, что он мне торчит со времён «Правды или вызова». Крюгер, Густафссон и младшенький – едете ко мне и берёте пробы.       – Чего и на что? – Брюнетка до сих пор топталась около своего раздосадованного супружника и что-то вполголоса тому нашёптывала. Седативные шепотки, разукрашенные «тефтелькой».       – Всего и на всё.       – Я видела твой гараж, нам и за год не управи…       – Так прояви смекалку. Я нанял вас не потому, что вы – хорошие доктора. Хороших докторов – тысячи. Мне нужны упоротые!       – Рожу тебе нужно разбить, - Дино буркнул, но без былой злобы. – Ты врачей с детективами спутал.       – А ты?! – Мими с вызовом сощурилась. – Ты чем займёшься, Бинер?       – Я? Что ж. По гороскопу я… не хочу сегодня работать. В больничной столовой всё кажется чрезмерно графичным, как в студенческом конспекте. Столики-клетки ряд в ряд, сами ряды разлинованы светом окон. Слишком многолюдно, слишком чавкают, слишком задорно. Ему не повредит зарядиться долей этой любвеобильности – отжать ту, если надо. Начинает Люцифер с пончика на тарелке Герхарда:       – Быстрые углеводы образуют холестериновые бляшки, - и целиком вмещает тот в свой рот. – Сфифайте, я фас спас.       – Я рад, что ты начал есть. – В очереди на кассу у Герхарда не дрогнуло ничего.       – Просто подумал, про вас, немцев, и нас, голодающих евреев, и так много слухов.       – Чего тебе надо, ось зла?       – Кофе. Сегодня я не прихотлив. – С прилавка тут же улетает стакан, подписанный чужим именем. – Он его оплатит, - а это уже работнику общепита. Опускаясь за свободный стол, Герхард наблюдает, как точно напротив лениво растекается позёрская морда. Удивительно киношный человек – настолько выхолощен в своём распиздяйстве, что иногда управляющему кажется, что никакого доктора Люция не существует, что у всех у них массовые глюки: в клинике буйствовала мигрень, но работники смешали анальгин с ЛСД, поэтому головная боль улетела на драконе, а Бинер решил задержаться.       – Говори уже.       – Это не я.       – Что?       – Что бы не случилось, это не я. – Идеальная улыбка, не испорченная лошадиными дозами кофеина. Невинная, как у Иуды в Гефсиманском саду.       – Ты не подходишь ко мне, если не хочешь провернуть в стенах больницы нечто из списка трёх. А – безумно дорогое. Б – противозаконное. В – аморальное.       – Я хочу вскрыть ей позвоночник. Пришлось вцепиться в ложку покрепче, чтобы не уронить ту в суп.       – А-а, то есть все три сразу. Чей позвоночник? Уокер? В ответ закатывают глаза в окружении таких пышных ресниц, что женское внимание, облепившее фигуру нейрохирурга, Герхард чувствует, как чувствуют движения лениво гудящих под потолком вентиляторов. Люцифер просто зашёл в столовую и собрал все взгляды, ничего никому не оставил.       – Нет, костеля́нши со служебного этажа. Той, что со сколиозом. У меня клюшка для гольфа сломалась, как раз под замену.       – Хочешь влезть в спинной мозг девчонке, которая полгода назад попала в аварию и выбила головой страйк на лобовухе?       – Да, - теперь он скалится, сияет. – Здорово я придумал?       – У тебя больше нет этого дела.       – С какого?!       – С такого, Бинер. – Ложку Герхард опустил. Иначе бы треснул той врача по лбу. – Ты хочешь провести сложнейшую диагностическую операцию у пациентки с вегетативным состоянием неясного происхождения. Если нейростимулятор не врал, если сенаторская дочка ещё существует в парализованном теле, то всё, что связывает её голову с остальными органами – это её позвоночник.       – И связь херово работает! Я хочу выяснить, что за проблемы на этой гоночной трассе, ставшей просёлочной колеёй!       – Нет, ты просто хочешь раскроить женщину, в которую влюблён. От неожиданности нейрохирург раскрыл рот, закрыл рот и шумно засопел.       – Нет.       – Нет, не хочешь?       – Нет, не влюблён.       – Мы не в школе, я – не твой учитель, а ты – не мой ученик, пойманный за обнимашками в кустах. Влюбляйся, сколько пожелаешь, пока это не вредит твоему профессионализму.       – Я не влюблён в неё. – Тихо до скрежета. – Я её люблю.       – Что ж…       – И если единственный шанс выяснить, что мешает Монтане зайти сюда и визжать кассиру «У вас нет обычного молока? Обычного коровьего молока? Как мы дошли до того, что доим сою с кокосами?», это вскрыть её, я её вскрою.       – Девяносто девять процентов летального исхода. Её мать – её опекун. Судя по виду этой хищной женщины, материнство той до сих пор не надоело. Значит согласия она не даст.       – Поэтому я сижу с вами и веду эти тупые переговоры, Герхард. Мне нужен подельник. Мне нужен соучастник. Мне нужен не-врач, который поверит в успех долбанного одного процента и заразит этой верой сенаторскую суку.       – Зачем?       – Что «зачем»?       – Зачем ты это делаешь? Я – не врач, это верное замечание. Но даже мне, не-врачу, хватает знаний: подобная операция – билет в один конец. По лицу Люция видно, он хочет отшутиться, но кто-то очень хрупкий внутри, с кем в детстве не доиграл папаша, вдруг трескается, как картинка калейдоскопа: кривит брови, сводит их вместе и говорит – серьёзно и горячо. Как мальчишка.       – Она уже там. Больше там, чем здесь, понимаете?! Я не пущу её туда! По крайней мере… - пауза, чтобы втянуть воздух, и зашептать с нездоровой, пугающей страстью, - я не пущу её туда одну! Вы её не знаете, она и там таких дров наломает, такие вавилонские башни разрушит, что одной войной между ангелами и демонами дело не кончится. Ей туда нельзя, ей туда рано и мы с ней не закончили!       – Поэтому?       – Поэтому я выбью из Ребекки согласие, даже если мне потребуется признать сенатора штата Монтана недееспособной.       – Потому что?       – Потому что у меня никого нет кроме Виктории Уокер. – Теперь перед управляющим не мальчик, а старик, проживший миллионы жизней. – Вернее, никого не осталось. «Тик-так. Тик-так». Ужасно громкое тиканье. Так могут идти часы на огромной, средневековой площади, утыканной ратушами и шапками куполов, а больничному циферблату следует быть смиреннее. Но, цепляясь за слово «смирение», Вики внезапно проникается назойливыми стрелками. Они не смирились, а дурной пример заразителен. С час назад к ней заглядывала Мими, что-то без конца чирикала, но глаза выдавали. Уокер впервые словила недовольный взгляд Мармонт у себя на лице и считала разочарование. В тот же миг толстенная игла (никакая другая уже не добивала до её ссохшихся на локтях вен) вошла в кожу больно и обидно.       – Я могла стать кем угодно. – Бывшая подруга звучит ужасно строго. – Абсолютно кем угодно. В шестнадцать отец оплатил мне студию звукозаписи – я хотела свой собственный альбом. На восемнадцатилетие подарил яхту «Прозерпина», это значит «идущая вперёд». – Она не рассказывает ничего нового, но у повествования иной тон, который лишили весёлых, мажорных красок. – Любой университет ждал меня с распростёртыми объятиями, мать топила за юридический в Бруксе, папа предлагал продолжить его дело. Пф, словно где-то есть факультет, где учат так виртуозно бухать?! «Шикарная подводка, Мимз? А сейчас ты скажешь то, чего я слышать не хочу…».       – Это самое «можешь стать кем угодно» и заставило меня выбрать единственный факультет, где меня выебут, не взирая на чины и звания. – Одну за другой она наполняет пробирки кровью и меняет их, как мужиков в студенческой общаге. – Я – не Бинер, несовершенства бытия меня устраивают, я не играю с Богом в шашки, не мчу на бой с целью исправить все недоделки. Я знаю, что наши тела ломаются и, иногда, те не спасти ремонтом. Поэтому я выбрала педиатрию, Вик. Дети мрут реже. В моём бывшем отделении никогда не плакали от диагноза «Саркома лёгкого», там плакали от страха перед манту. «Но ты здесь!».       – Но я здесь! – Мими подслушала мысли, - краду твои кровь и мочу, словно индейское золото, и радуюсь тому, что ты жива и что на короткие минуты смогла до нас докричаться. – Она по-матерински водружает ладонь на лоб, проверяет температуру народным способом и вдруг склоняется и жарко, споро шепчет, - у каждого серьёзного врача есть собственное кладбище. Я – серьёзный врач, я работаю в команде Бинера, но на моём счету ровно ноль трупов, ни одного надгробия, Уокер! Поэтому не смей, слышишь?! Не вздумай стать моей первой! «Я же стабилизирована, Мимзи! – Думает Вики, а потом ловит себя на мысли, что нахваталась за полгода и понимает язык докторов. – Он что-то задумал. Он хочет сделать со мной нечто опасное!». Ребекка не даёт согласия ни через сутки, ни через неделю. Устраивает телемост прямиком из Биллингса – у неё череда заседаний местного Конгресса, которые нельзя пропускать, - и разносит любые аргументы Герхарда.       – Где этот татуированный психопат?! – На мониторе сенаторша отливает синим, выглядит наэлектризованной. – Пусть не прячется вне камеры. Люцифер, отстань от тела моей дочери!       – Формально мне нужна только спина. Это всего лишь часть её тела. – Голос долетает из ниоткуда, он и впрямь скрывается. Ребекка не заслужила видеть его чёрные круги под глазами, способные дотянуться до Зеландии.       – У призраков нет частей тела. А она им точно станет, ты же собрался её убить. Ему удивительно, что никто не понимает очевидного: Виктория Уокер – идея, а идеи никогда не умирают. Он читал сентенции Фрейда о навязчивости идей, там стопроцентное попадание.       – Мы закончили. – Ости настигает его на втором этаже и огревает папкой по плечу. – Семь дней, чтобы «продегустировать» всё дерьмо, изъятое из твоего форта. Следы гашиша.       – Это осталось с вечеринки.       – Кокаин в урне с прахом сенатора Бинера.       – Это была рекламная интеграция.       – Под раковиной я насчитала шестнадцать пустых бутылок бурбона.       – Это несчастливое число, я исправлюсь!       – И детский Johnson’s Baby со вкусом клубники.       – Но он не щиплет глазки!!!       – Люций, - она шагнула вперёд и заставила растеряно отступить к стене. Без каблуков Крюгер маленькая, едва достаёт ему до ключицы. И у неё спокойное, задумчивое выражение лица, лоснящееся здоровыми отношениями, где все друг друга любят, уважают, живы, счастливы и никто не пострадал. Ужасающий моветон! – Твой дом чист, там нет ничего, что могло пробудить твою Спящую Красавицу от её летаргии, но я же не слепая. Ты себя убиваешь.       – Просто я – доброволец в Книгу рекордов Гиннесса, - пришлось изобразить улыбку висельника, - доктор-алкоголик уже был, доктора-наркомана все видели по телеку, а я замутил коллабу. Расшатываю систему!       – Центральную нервную, ага. Этим ты её не вернёшь…       – Зависит от страны-производителя. Колумбийский, например…       – Дьявол, завали! – Каблуков нет, но ногти опасны. Один она использует в качестве меча и упирается им в трёхдневную, разящую потом рубашку. – Я знаю, что ты угашиваешься, чтобы Уокер приходила к тебе сама, на своих ногах-палках, вещала человеческим голосом и скакала на твоём члене, как заведённая.       – Не твоё дело, гормональная бомба. – Он попытался обойти Ости, но та не дала.       – Моё. Хотел бы, отъехал бы в царство радужных пони без возврата. Однако ты тут! В клинике! Пропадаешь сутками напролёт и уговариваешь её мамашу дать согласие на вскрытие. А это будет именно вскрытием, потому что она умрёт на операционном столе.       – Алло? Алло! Тебя плохо слышно, Крюгер. Связь пропадает! Из-под руки мужчина вынырнул, разыгрывая мизансцену у самого уха. У него большие, плотно прижатые к голове, заострённые уши – Ости всегда нравилось правое, а в левое она была страшно влюблена.       – Хочешь достучаться до Уокер, иди и будь с ней, говна кусок. Говори с ней. Вспоминай то хорошее, что у вас было. Возьми её ладони, положи на свою голову, рыдай ей в живот, наркорманствуй со всей своей тактильностью. И помойся наконец! От тебя разит, как от бомжа в нью-йоркском метро.       – Ты никогда не спускалась в метро! – Злой, гневный, Люцифер прорычал каждую букву, - и это ничего не даст. Пускать слюни – терять время. Перестань взывать к моему внутреннему неисправимому романтику, иначе он проснётся и станет просиживать рядом с Викторией штаны, подвывая в такт мандолине.       – Я бы посмотрела.       – Если случится, в продажу поступят билеты.       – Бинер.       – Что ещё?       – Ей не нужна твоя мандолина.       – Ага.       – Ей нужно знать, что ты есть среди всех её причин вернуться. Западня захлопнулась – адский механизм Крюгер сработал. Это всегда происходит одинаково-избито: в книгах, в кино, в «я не куплюсь на ваши сопли». Ещё секунду назад он думал, чем ему шантажировать Ребекку Уокер, а теперь представляет, что рядом с домом можно будет посадить сад, поставить её дочери мольберт, пусть рисует. Каждый раз, когда он будет выбираться на перекур, он начнёт вздыхать «Ах, какая дурная, творческая женщина мне досталась…». Дальше только венки из крокусов, фотосессия с пошлым названием «Love Story» и утопиться в радости бытия. Больше не в чем. С её появлением из дома исчезнет весь бурбон.       – Привет, Викелия Уорхарт. – За окном ночь и кто-то из персонала прикрыл его зазнобе веки. – Где летаешь? – Он не знает, что забыл в её палате. Вот и рыщет, как пёс – в основном, пальцами по истончённым параличом щекам. «Ты меня разбудил, и ты выглядишь, как засранец. Мёртвый, бледный засранец!», - о белизне собственной кожи Вики может лишь догадываться, а зеленовато-жёлтые скулы Люцифера прямо перед носом, и ей тревожно от его вида.       – Стрёмно выгляжу, да? Куролесил всю прошлую неделю. Биопсия, биохимия, пятничная кинки-пати с центрифугой. Да я – король вечеринок! – Ему кажется, он перестал её гладить. По крайней мере, это было бы разумно. «Профессионально» по мнению Герхарда. Но на самом деле Бинер просто влез на огромную койку по соседству, умудряясь положить Вики на бок и свернуться вокруг удавом. – Теперь мы, как те старики на Титанике, что решили не уходить с корабля. – Она его больше не видит, это примиряет. Ему нравилось одеваться в кассу с Викторией, когда у них бывали времена получше, и сейчас они тоже своего рода пара – цирковые уродцы в бледном и измождённом, без пяти минут фэмили-лук. «Обними меня крепче!». Когда вся она – беленькая и хлорированная, а он – грязная свинья, ему приятно ощущать удовольствие нарушителя. Уокер не в реанимации, не в стерильном боксе, она способна сражаться с кучкой бактерий, оседающих на чужих, уличных одёжках – от случайного чиха пациента до смолистых сосновых потёков. Так пусть борется.       – Мы закончили на бракоразводном процессе, помнишь? Я, ты, плиссированная юбка. «Твидовая».       – После развода я решу, что буду накачивать себя алкоголем, пока не лопну. Единственный способ написать тебе посреди ночи – это набраться храбрости. Нажраться храбрости. «Я прочитаю и ничего не отвечу, довольствуйся статусом «Прочитано», - это не нормально, только не для них. Счастливые влюблённые млеют, фантазируя о светлом будущем, а они – юродивые, она – технически, он – всегда, и всё ненормальное есть норма.       – Писать буду исключительно гадкое, по-другому не умею. Что у тебя слишком мощные челюсти или что икры ужасно тощие и сапоги вечно болтались. Что ты – дура и всегда останешься дурой, потому что ничего из себя не представляешь, не горишь никакой страстной идеей, что мещанство тебе к лицу и что жить ты хочешь сыто, дорого, обычно. Что у тебя нет талантов, ты же буквально «такая как все». И что вкуса у тебя тоже ни хера нет… - губами он прижимается к её блеклому, ксерокопированному уху и выдыхает, - …потому что, будь у тебя блядский вкус, ты бы никогда на меня не посмотрела! «Не всем нужна корона, дровосек вонючий, кто-то просто хомутает королей!», - на её тазобедренной косточке, лихо торчащей вверх в этой позе, его неспокойная ладонь. И она то дёргается, пытаясь скинуть саму себя, то судорожно сжимает ткань больничной тряпки.       – Некоторые вещи всегда повторяются. Иные я повторяю сам. «Никто не сделает тебе больно, если ты одинок», «В одну реку дважды не входят» или «Ты выключил утюг? Ты уверен? Вернись и убедись!». У меня маниакальное ОКР, я близок к алкоголизму, потому что не могу уснуть без бурбона, а когда я не сплю, я думаю о том, что всё мог проконтролировать. Всё и всех, Уокер. Тебя – в первую очередь. – Теперь Люций прижался всем телом. Сексуальности в моменте – ниже нуля, но у него всё равно стоит. – Я не даю тебе сесть в тачку. Я вовремя диагностирую отцу тромб. Я переписываю Тору набело, и теперь в строчках, адресованных матери, направление к онкологу и мастэктомия. «Что, трудно быть Богом?», - ей мерещится собственное тяжёлое дыхание – такое шумное, что его должно быть слышно.       – Раньше карусель работала в обратную сторону, но у меня абонемент на «Русские горки». Я ведь был уверен, если не приближаться, если не приползать со скулящим взором «Забери меня насовсем», если выстроить достаточно высокую ледяную стену, ты не сдохнешь, лорд командующий, но тебе всегда было посрать на мои предписания – ты прекрасно справилась в одиночку. Ты вообще прекрасно справляешься, Уокер. Ты великолепно всё перевариваешь. Все всё переваривают. Не вывожу только я. – Его рука давно под сорочкой. До восторга отвратительно – она парализована и ничего не чувствует. Сухо, безжизненно, Сан Хосе в июле. – Вы – как соучастники одного преступления. Как доверенные лица, посвящённые в тайну. Те, кто хакнул жизнь. И за бортом лишь я – самый гениальный, самый смышлёный, самый-самый – всё ещё что-то не понял. – Под пальцами её вздорный клитор, а ниже он не двигается, являет пример деланного благородства. У неё катетер в уретре, и она бы не хотела оказаться в неловком положении. Смешно, конечно, Вики – полгода в одном сплошном неловком положении с пролежнями на сдачу. – Поэтому не бухать и не нюхать у меня не получается. Наркоманская исповедь, да? Но мы не в «Реквиеме по мечте», никакого анала, даже не проси. – Сначала Люцифер ласкал её механически, потому что надо. Раз уж влез между ног, делай что-нибудь. А сейчас вошёл во вкус, вспоминая излюбленный, уокерский темп. – Если меня не вырубает, мне приходится делить жилплощадь с мыслями. Дом огромен, ты видела, но моих мыслей ещё больше и ни одна мне не нравится. Потому что, если я не засну, если не угашусь в края, то под утро ко мне явится разочарование. Никакой я не супергерой, спасающий жизни. Я всего лишь ленивый мудак, который, однажды, не стал останавливать свою девчонку. А потом струсил пойти и привести её обратно. И всё, чем я занят эти бесхозные годы, можно свести к простому – ни разу о тебе не вспоминать. Иногда я ни разу о тебе не вспоминаю по сто раз на дню. «Мва-х, не останавливайся…», - это монологу, не руке. Не может она чувствовать руку. Не может. Не может?..       – Всё не так уж и плохо, грешно жаловаться. Были другие женщины, были какие-то свиданки… до отношений не дошло, вот тут провал. Я не могу осквернять диваны, осквернённые тобой. И не могу сменить диваны, они – моё культурное наследие. Хочу, чтобы после моей смерти в дом на озере водили туристов и говорили, что я оказался грёбанным фанатиком – сатанинстом, уокеристом, основателем новой религии. Круто я спланировал? – Каждая буква на ушко. Членом он ещё сильнее прикипает к её бёдрам. Никакой мастурбации, сплошная словесная дрочка. – Я ужасно устал жить, Виктория. Я устал жить в режиме «Я буду изображать, что всё идёт, как я задумывал». Я устал жить и не знать, с кем ты, где ты. Все вокруг твердят, что мне нужно либо оставить тебя в покое, либо спасти. Но они же ни шиша не понимают, милая! Это ты! Ты должна воскреснуть, чтобы спасти меня. Потому что никто другой не умеет выбивать из меня дерьмо!       – Мва-х… От неожиданности он перестаёт дышать ей в шею, двигать ладонью, моргать. Так и замирает в этой безобразной позе извращюги-докторишки и, кажется, слышит часы.       – Вики? Её язык слабо, пересушено ворочается в отёкшей глотке:       – Лю…       – Только очнулась и уже признаёшься мне в любви, - очень быстро оказываясь на ногах, нейрохирург нависает с другой стороны койки, укладывает ровно и впервые за эти недели ловит осознанный, вымученный взгляд и едва заметное шевеление губ. – А если тебя трахнуть, ты начнёшь танцевать, Монтана?       – Вод…       – Пить не получится. – Трясёт до обморока. Но обмороки – непозволительная роскошь. Он всё ещё посредине лестницы и смотрит на пресловутую ступеньку-обманщицу. Что ты сделал? Что произошло? Что изменилось? Смочив собственный носовой платок – удивительно чистый на фоне остального гардероба – Люций протирает Уокер рот.       – Ещё.       – Ненасытная стерва. – Нужно нажать кнопку вызова персонала, но страшно до жути. Вдруг они зайдут и огорошат: Бинер, у тебя глюки на фоне недосыпа, недоёба и угнетания когнитивных функций психотропными веществами.       – Как?       – Невероятные Чудодейственные Пальцы Того, Кто Затмил Авиценну. – Поэтому он просто застыл. Просто пялится, возложив свою, пропахшую её смазкой ладонь на девичью щёку, как Отец, Сын и Святой Дух. – Я не пони… Дьявол, да ты же и впрямь потекла! – Плед откинут. С грандиозным лицом бесполого гения, он сгибает её ноги в коленях и чуть ли не носом тычется, сияя безумной улыбкой, - Уокер, Уокер, Уокер.       – Что? – Ужасно тихо язык с трудом производит звуки. Она ведь почти не двигается, атрофия жрёт её слишком долго, чтобы хватило нескольких минут восстановиться.       – Просто представил заголовки завтрашних газет. После дочери-коматозницы, пришедшей в себя, когда ей хорошенько потеребонькали, твоя мать либо завершит карьеру политика, либо станет президентом. И он улыбается, улыбается, улыбается. Ночь разом напоминала внештатную ситуацию в Центре Управления Полётами NASA и выход в открытый космос. Её тыкали иголками, ей замеряли все показатели, с ней пытались говорить. Из команды Люция на посту дежурил один Энди, но этого оказалось достаточно, чтобы позвонить и разбудить каждого.       – Охренеть! – Мармонт завизжала, влетая с огромным пакетом «Brookfield Place». От лимитированного тренчкота на её плечах пахнуло пятизначной суммой. Не майское одеяние объяснялось просто: из-под полы торчали шёлковые пижамные штаны – чёрные, но щедро разукрашенные чили-перчиками. Бинер сидел у койки, как пёс. Как ночной сторож. Как дневальный офицер. Дозорный, дуэнья, нянька и мамка в едином лике:       – Это что за хлам? – Он придирчиво ткнул пальцем в баул Мими, заодно прикрывая той же рукой Уокер. Всё понятно: его Виктория, его победа, Люций не делится триумфом.       – Тапочки, расчёска, гигиеничка от Zielinski&Rozen… и не смотри на меня так, Вики, всё закрыто, это тебе не Нью-Йорк! – Финальным жестом Мармонт роняет свежий Vogue на тумбочку.       – Убери на х…       – Цыц. – Своего руководителя брюнетка заткнула. – Не трогай Библию!       – Привет, - такое вялое, еле слышное «привет», которое Мими считывает по губам.       – Привет, Рапунцель. – Она не кидается на шею, это не по-врачебному. Уокер выглядит хрупкой, как круизный хрусталь, уцелевший в крушении. Находит руку в складках пледа и уже не выпускает ту под ревнивым взором Бинера. – Надеюсь, ты выспалась? Выспалась, но спустя час всё равно засыпает. Уставшая от круговерти лиц и чувствующая каждую мышцу, которая ноет. Медбрат сдвигает её ногу, и Вики больно. Люцифер поправляет ей подушку, и ей больно. Ей даже дышать больно. Поэтому на капельницу с нотками морфина галеристка смотрит, как на старого доброго товарища, а на остальных – волком. Когда просыпается через пять часов от той же мышечной боли, перед глазами Люций – помятый больше прежнего, обложенный книгами, в очках.       – Я никуда не уходил. – Он кивает на одеяло у койки. – Веду с тобой насыщенную половую жизнь. Навёрстываю упущенное.       – Пит.       – Бред Питт.       – Пит.       – Попроси нормально и получишь желаемое. – Монтана должна пытаться разговориться. Потом – расходиться. Иначе как ей ещё от него сбежать?       – Пит…ь дай.       – Где волшебное слово, Уокер?       – Пожлста! Хрипит, как телега. Но по тону слышно, были бы силы, гаркнула.       – Скоро утренний обход, меня отсюда вытурят на время, чтобы помыть тебя, переодеть и ваши прочие женские туалеты, Вирия Уокернетта. Это Версаль! От каждого глотка через трубочку горло сводит судорогой, адски дерёт. Ощущения кровотечения, заливающего внутренности. Но Вики умудряется словить карие глаза, сфокусированные на её лице, и понимает, у Люция – библейское откровение на пике чувств. «Ты ведь почти уверовал, что сотворил чудо?..».       – Что. Ты. Сдел.       – Я ищу этот ответ.       – Что с…ной?       – Что с тобой?       – Угу.       – Твои показатели в норме, Вики. Но они и раньше были готовы к отправке на Марс, зато о тебе такого не скажешь. Поэтому я позвонил Маску и потребовал вычеркнуть тебя из списка астронавтов на ближайшие пятьдесят лет.       – Почеу?       – Планирую грязно использовать тебя полвека. Потом уматывай, куда захочешь. «В принципе, как бы ты не решил меня прикончить… - Уокер припоминает Мими и её слова не стать скелетом в дорогущем мармонтовом шкафчике, пропахшем кожей и BUREDO, - …я согласна». Он моется в душевой морга, предназначенной патологоанатомам. Там же дрочит. Со стороны, уверен Бинер, зрелище жалкое: три недели без сна взяли своё. Он ещё красив, но уже не идеален. Живот впал, мышцы рук заметно сдулись, а лицо осунулось. Скулы больше не украшали его – из дерзких превратились в нездоровые, живописуя старость, если не вглядываться. Но в зеркале не старик, а мужчина, страшно похожий на собственного отца. Сенатор Бинер до старости не дотянул, хотел остаться в умах и воспоминаниях тем, кто был полон сил, - хитрюга. А сын, наоборот, уверен в собственном бессмертии. Отражение демонстрирует черноволосого, высокого, поджарого. Капли воды с макушки до пяток, пряди налипли на лоб, в руке взведённый ствол – верх пошлости. Он собирался отмыться, передёрнуть и разобрать по кирпичику все ступеньки в поисках ответа, но вместо этого пялится на эрегированный член и думает обо всём сразу – о Вики, о родителях, о природе привязанности. Задачка со звёздочкой, вопрос без ответа. У него нет разумного объяснения, почему он выбрал её и не может отпустить. Если вдуматься, она и здоровая ему не пара: с годами она либо отупеет, либо зачерствеет и станет скучать в обществе такого душнилы, как он. Из них выйдет отличный бульварный роман и ужасные супруги. Ведь когда Уокер бросит его, он наверняка напишет книгу. У всех, покалеченных фактом существования мужиков наступает момент, когда они просекают – всё, что им нужно, это написать невероятно сопливую книгу о любви очень простыми словами. Короче, невыполнимая цель.       – Герхард.       – Простите, Лора, - управляющий и медсестра дёрнулись в закутке коридора, как застуканные кузены. – Закончим позже. Что?       – Она – совершеннолетняя.       – Лора? Само со…       – О боги, причём тут эта девица? Вам говорили, что жён необязательно менять каждые три года? Они – не покрышки, от эксплуатации не стираются.       – Совет свой себе посоветуй, Бинер. Что ты хочешь?       – Виктория – совершеннолетняя.       – Замечательно. Но больше не целуй ей ноги, пока она спит. Этот фрагмент минувшей ночи сильно впечатлил службу безопасности, попав на камеру.       – Был уверен, в коридоре висит муляж. – Краснеть он не собирался.       – То есть про ноги не ждать никаких комментариев?       – Я сидел с торца её койки. Заглядывать в вырез ночнушки было неудобно, а между ног открывался чудесный вид на задницу. Я такой: всегда найду радужную сторону.       – Ты ужасен.       – Стараюсь.       – Итак?       – Она – совершеннолетняя, она в сознании, она сама может дать согласие на диагностическую операцию.       – Люций, если я правильно понял тон ваших взаимоотношений, она тебе даст… - Герхард хмыкнул, профессионально кривясь от двусмысленности: мол, я, конечно, отвратителен, но это всё равно смешно, - …что угодно и когда угодно, даже приползи ты к ней без рук-ног.       – Это она меня бросила.       – Чтобы ты за ней побегал.       – Без рук-ног?       – У тебя на лбу написано «Я за тобой в любую жопу попрусь».       – Вы влюбились.       – С чего такие выводы?       – Слишком поэтично выражаетесь.       – Хорошо, - веселье не отпускало управляющего, и он счёл правильным просто отмахнуться, - хочешь её убить – убивай. Не позволяй себе ликовать её выходу из комы, снова закопайся в вопросы без ответов, ткни каждый симптом, подёргай каждую ниточку её лечения, перевари медицинскую карту, не оставь ничего. И тогда, возможно, у тебя будет диагноз. Вскрытие покажет.       – А что мне делать по-вашему?       – Радоваться. Верить, что её организм справился. Молиться. На территории клиники есть красивая часовня. Ты бывал там?       – Неделю назад у вас не было логического объяснения, и вы пихали мне идиотское. А сейчас нет и идиотского, поэтому предлагаете ритуальное.       – Я просто не хочу, чтобы мой лучший специалист жил во власти иллюзии, что он всё может исправить!       – Я не хочу исправлять всё. – Они поравнялись с диагностическим отделением, и Люций толкнул дверь. – Я просто хочу починить Викторию Уокер. С вашей помощью или без. Но с вашей будет быстрее. Время стало иметь значение ровно через сутки. Двадцать четыре часа спустя отлаженный, отлично работавший канал связи имени Монтаны снова отключили за неуплату.       – Это мне стоило ночевать с ней! – Страстно хотелось найти виноватого, и Бинер легко определяется с выбором.       – Иди на хрен! – Ребекка Уокер рыдала не больше получаса назад, а теперь хохлится наседкой. – Утром всё было нормально. Всё шло, как надо. К ней приходили медсёстры, затем – физиотерапевт, а потом…       – Суп с котом. – Он листает свежие анализы, не видит ничего, за что можно ухватиться, вздыхает. – Проводить аутопсию на живом человеке всё ещё противозаконно в этом штате?       – Что?       – Ваша дочь дала мне согласие… - «стать моей женой и любовницей, планирую консумировать этот брак прямо сейчас, останетесь посмотреть?», - …на диагностическую операцию. Вот бумага.       – Бинер, ты под кайфом?!       – Сегодня вторник. Я пьян.       – Сегодня среда. – Сенатор вырывает документы из рук и не хочет верить собственным глазам. Но поверить приходится. Операция назначена на субботу, однако уже вечером пятницы всё летит к чертям. За последние трое суток он проспал несколько часов, да и то лишь потому, что Ости влила в его кофе седативное.       – Фафафафа! – Сообразить бы, что она вопит своим ртом, забитым трусишками. Fuck? Да? Всё сразу? Люцию не до разговоров, он крайне занят. У Уокер минимум две дырки, хлюпающие прямо перед ним, каждую из которых он сейчас обучает новой игре – что-то вроде сообщающихся сосудов. Когда он вдвигает свой член внутрь её попки, её влагалище выдавливает из себя смешной розовый вибрак, и обратно. Потрясающее исполнение. Не даром его хвалили учителя музыки. Очень похоже на клавиши рояля, только течёт и мелодия интереснее.       – А дофа тофно нифого-ого?!.. – Пришлось как следует накачать её вином из старых запасов матери, торжественно вручить косяк, зашлифовать куннилингусом до момента, пока Монтана сама не начала тянуть его голову вверх и умолять её пожёстче трахнуть.       – Никого, замолчи-и-и… Все яйца в этом вонючем клубничном лубриканте – «Лучший вкус вашей страсти!» – словно они собирались его жрать, а не использовать по назначению. С приподнятой задницей, скользя головой по дивану, Уокер изворачивается, выплёвывает импровизированный кляп и явно собирается славно попиздéть. На фоне него она – болтушка, и по укурке скилл трещать без ýмолку только растёт.       – Нет уж. – Он привстаёт с колен, оказывается над ней, до упора вдвигается сам, вбивает вибратор, жадно насилующий её клитор бонусом, заставляет взвыть и затыкает хорошенький ротик собственной ступнёй. Пальцами. Пусть исступлённо их сосёт – сосалка. Университетская шлюха его фасона и размерчика. – Шлюхашлюхашлюха… - с таким восторгом ещё песни поют. В отличии от Вики, Бинер кристально трезв. Это часть его коварного, рождественского плана – развести пьяную, возбуждённую девчонку абсолютно на всё и архивировать картинки в памяти. Сжимающиеся мышцы на холсте, тот загрунтован розовым. Пунцовым даже. Микро-трещинки слизистой, шрам полумесяцем с десять центов, недобритый волосок на половой губе. У её смазки прозрачный цвет, но, если долго отлизывать или дрочить ей пальцами, та становится белесой. Он вынужден признать, он обожает ебаться с Уокер, и понятия не имеет, чем это объяснить. Диван под ними белый, стонет Виктория всё громче, иногда цепляет его пальцы зубами и отчаянно теми причмокивает. Чисто сопля с кастингов Вудмана, которая решила срубить бабла по-быстрому, но не поняла, что в эксплуатацию введут весь её функционал. Ему нравится думать, что это потому, что он – гений секса, этакий охотник и ловелас, которому всегда дают. Давным-давно одна девица пыталась обвинить его в изнасиловании, но сдулась на фрагменте «Я сняла с себя платье и просила не останавливаться». Очень трудно найти состав преступления, когда ты хочешь быть «изнасилованной». Но когда, раз за разом Непризнанная Монтана кончает под ним – анал, влагалище, клитор, пальцы, - Люцифер мысленно кается: всё ради чек-ина, отметочек на карте. Ты стояла по-собачьи, по-сучьи? А с кем? И в попку давала? Что, двойное проникновение? Тройное, как одеколон? Он будет в каждом из этих воспоминаний. Люди в давно рухнувшем браке порой не разводятся только потому, что их число общих воспоминаний превысило частные. Они едва успевают финишировать, когда у входа в гостиную скрипят половицы. Впрочем, Вики кажется, в таком доме половицы никогда не скрипят – они либо тревожно ходят ходуном, либо торжественно докладывают о прибытии.       – Здравствуйте. – Она чудом находит плед под диванной подушкой и натягивает его на себя. Сидит, как на иголках.       – Думаю, вопрос «Я вам не помешал» будет лишним. Сенатор Бинер. – Отец Люция критически красив и у него холодные глаза. Другие скажут, они – жестокие, но она делает вывод, что глаза у Сэмюеля Бинера грустные.       – Виктория Уокер.       – Рад знакомству. – Он не рад, ему всё равно, это считывается на лету. – Ты что-то хочешь мне показать? – А это уже сыну.       – В смысле?       – Прикройся.       – О-о-окей. – Подушка лениво приземляется на бёдра. – Разве ты не должен быть в командировке?       – Разве ты не должен быть на практике в соседнем городе?       Отличный, в общем-то, вышел сон. Всё, как Бинер любит: секс, наркотики, ложь – самые счастливые времена. Её стремительно чернеющие в палате конечности – ступни и кисти – тоже кажутся сном, но уже стрёмным. Он помнит, он впервые увидел, как Ребекка Уокер заплакала на публике. Всхлипнула, а потом из глаз беззвучно потекли слёзы. У неё не изменился голос, не исказилось выражение лица, только слёзы всё текли и текли, не думали прекращаться.       – Некроз? – Энди Красноречивый.       – Это не может быть эмболией? – Мими Надеющаяся.       – Ни одного перелома, всё трижды проверили. – Дино Обстоятельный.       – Я поставила ей антикоагулянты час назад, эффекта нет. – Ости Разящая. В помещении стало так чисто, что Люцифер впервые боится присесть на край кушетки.       – Извините, доктор Бинер, - Герхард и Адриан стоят над Уокер и, в отличии от него, ничего не стесняются. – Диагностическая операция будет перенесена на неопределённый срок. Если к утру ситуация с некротированием тканей не изменится, - управляющий смотрит на сенаторшу без всякого сочувствия – она ему страшно нравится, поэтому он её раскусил, понял, как нужно с той общаться, и метит в яблочко, - нам следует сделать ампутацию. Всё, что Люций говорит, покидая палату:       – Но тогда она не сможет рисовать. Обычные сигареты ему не по вкусу, но иногда, не часто, он курит. Нравится сам процесс – тлеющий уголёк в пальцах, дым, вонь, адские сопки. Ночь закончилась ещё в четыре утра, когда, без приглашения, в коридоры клиники влез наглый майский рассвет. Этому всё ни по чём – расцвечивает углы, бликует, ликует. Он украл термос в медсестринской, разбил стекло в автомате с напитками, влил в ёмкость столько энергетиков, сколько влезло, и сидел у входа в палату на манер цербера. Ноутбук и доступ в архив Ассоциации Медиков США шли довеском. Пока не захотелось отлить и покурить.       – Выглядишь ужасно. – Ости первая направляется ко входу. Она наверняка приехала с мужем, но добропорядочный Густафссон высадил свою цесарку у дверей, а сам отправился ставить тачку на тёмный, подземный паркинг.       – Готовлюсь к Хэллоуину.       – Люцифер.       – Что?       – Мне очень жаль. – Колликвационный некроз – редкое спорадическое явление при течении болезни неясного генеза. Ну слово в слово про Уокер. – Операция через двадцать пять минут. Если… - она осекается и поправляет саму себя, - …когда она придёт в сознание, будет здорово, если ты окажешься рядом.       – Я уже был рядом.       – Поверь, это важно. – У Крюгер плохо получается образ святой Мадонны-матери, но она хотя бы пытается – с этой своей заботливой ладонью, водружаемой на плечо.       – Я уже был рядом, я всё сделал так, как ты сказала, и это не помогло. – Почему-то число ступенек выросло. Хотя в начале недели Бинер был уверен, он почти на вершине, а теперь снова топчется на старте и не слышит свистка рефери.       – Мы не знаем, какую травму она получила при аварии, не знаем, что стало причиной её неизвестной миелопати́и, что разорвало связь между спиной и головой, и… Запах сосен. Стрекот кузнечиков. Вспышка на солнце.       – Повтори. – Авария, позвоночник, голова. От неясной мысли приходится напрячь шею. Покрутить той, отёкшей и онемевшей за ночь.       – Что я должна повторить? Мы не знаем, какая, полученная в аварии травма стала причиной вегетативного состояния Виктории Уокер.       – Но мы знаем, что эта авария была. Задержи операцию! Понадобится – захвати их всех в заложники, в моём сейфе есть пистолет. Только что, в эту самую секунду, количество ступенек стремительно уменьшилось. Не исключено, что часть из них просто обвалилась под весом его самомнения, но ему плевать. Ребекку Уокер приходится вынюхивать не меньше пятнадцати минут. Люций дёрнулся в палату, обрыскал холл, заглянул в ещё закрытую столовую и обшарил оба круглосуточных буфета.       – Лора! – Он налетает на неё на повороте.       – Ой! – Дежурная медсестра вскрикнула от неожиданности. – Я как раз иду ассистировать на вашу операцию, доктор Бинер.       – Отлично. – Нет. – Где может находиться мать пациентки?       – На операцию которой я и иду?       – Боже, храни Америку от сумасшедших, раз не уберёг от идиотов. – Глаза, возведённые к потолку, красноречивы. – Да, Лора, мать пациентки, Лора, на операцию к которой ты и направляешься, Лора.       – Естественно её мать в зале ожидания. – Она недоумённо смотрит на врача, подчёркивая всем видом «Это абсолютно очевидно». Зал ожиданий – конечно. Всем же понятно. Он никогда в нём не был.       – Ребекка Уокер.       – Люцифер Бинер. – Она в очках. Сунула нос в какие-то бумаги. Играет в игру «Отвлекусь на дела, чтобы не съехать с катушек от томления» и по выражению лица видно, что проигрывает.       – Как выглядела авария? Чего не писали в газетах? Сенатор снимает очки и трёт переносицу – не спавшая эту ночь и, скорее всего, несколько предыдущих. Ему подумалось, это их роднит.       – Я была у неё в гостях. Это было утро, когда она отвозила меня в аэропорт Кеннеди. Обратно возвращалась в ледяной дождь. Мой рейс тоже задержали из-за погодных условий, но объявили об этом, когда Вики уже была в машине. Я набрала её, спросила, не на парковке ли она, что вылечу не раньше, чем часа через три, она ответила, что находится на пути домой и предложила вернуться, составить мне компанию. – Женщина странно развела руки, будто не зная, куда их деть, и вздохнула, - я ещё подумала, не буду дёргать её обратно, погода отвратная, пусть себе спокойно вернётся в квартиру и досыпает. А примерно через полчаса она попала в аварию.       – Очень трогательно. Давайте обмениваться открытками на Рождество с этой новой, возникшей у нас степенью доверия. Что с аварией, сенатор Уокер?       – Её Dodge и минивен. Последний перестраивался из правого ряда в левый, и они поцеловались на трассе, минивен вписался Вики в зад. – Отличный зад, он бы тоже не устоял. – По отчёту дорожной полиции дочь стала оттормаживать, а минивен занесло на обледенелом шоссе, крутануло и ещё раз впечатало в её багажник, но теперь уже боком. Вот оно – свербит, зудит, не даёт покоя.       – Два удара?       – Да, два удара. Не было бы второго, отделалась бы царапинами, это даже аварией не называли по бумагам, просто столкновением. «Не авария вызвала миелопати́ю, миелопати́я вызвала аварию!», - ступенек совсем мало. В высоте угадывается сияние. Он повторяет слово в слово:       – Не авария вызвала миелопати́ю, миелопати́я вызвала аварию.       – Что ты имеешь в виду?       – Первый удар что-то выключил.       – Двигатель он выключил, полиция едина во мнении.       – Он выключил что-то в твоей дочери. – Или, наоборот, включил.       – Она ничем не болела, успокойся.       – Травмы детства?       – Никогда. Ни единого сломанного пальца или вывиха голеностопа.       – Так не бывает! – Люций зарычал. – Ребекка Уокер, ты – плохая мать либо потому, что врёшь, либо потому, что ни черта не помнишь.       – Заткнись, Бинер. – Она произнесла это, давая понять, фраза звучит не впервые. Просто раньше адресат был другим. – Заткнись и слушай. Я – не пример идеальной матери, но я – мать. Моя дочь разбивала коленки, приносила облезлых котов и привозила вшей из скаутского лагеря. Я лечила её задницу, когда она уселась в лодку прямиком на гвоздь, и мазала её зелёнкой, когда она подхватила ветрянку в средней школе. Я пропустила её слёзы из-за первого бойфренда, но слёзы в твою честь полгода назад были выплаканы именно в мою жилетку, гандон. Я прилетела к дочери в Нью-Йорк, когда ты в очередной раз решил устроить ей персональные Хиросиму и Нагасаки. И знаешь, что я наблюдала те пару недель, которые мы планировали посвятить шоппингу, галереям и ресторанам? Как она снова крошится на составные, хотя уже собирала себя по частям. После тебя. Однажды. О-о, ты не в курсе? Конечно! Ведь твои беды с башкой – самые бедóвые, а на остальных плевать! Она плохо спала и мало ела – героиновый шик в духе Кейт Мосс, когда остаются одни глаза, губы и вагон страданий, которых ты – конкретно ты! – не заслуживаешь. – Руки чесались, чтобы влепить пощёчину, но она устояла от соблазна. – Тем не менее, я тут, потому что ты – грёбанная последняя надежда. Её, моя, наша. И если моя дочь лишится кистей и ступней, но снова придёт в сознание, я буду считать это мáлой платой за то, что она не в коме.       – Она когда-нибудь падала? – Слышимость, как из-под воды, он занят ступеньками.       – Что?       – Она падала? Сильно падала?       – Не помню такого.       – Дерево? Неудачное окно? Скользкая зимняя горка?       – Она не падала, Люцифер!       – Жалобы? – На что угодно. Он зацепится и за мелочь. Болезненная менструация? Прыщик на носу? Этому псу сгодится любая кость.       – Какие могут быть жалобы в её возрасте? Ей и зуб мудрости удалили без особых проблем. Уже к вечеру была огурцом.       – Когда?       – В те две недели в Нью-Йорке. Мы устраивали устричный вечер. Вики нельзя было есть твёрдую пищу с правой стороны.       – Она говорила, что у неё болит челюсть?       – Пару раз в следующие несколько дней. Но это же нормально. Мне… я тоже удаляла их когда-то! – Ребекка вдруг растеряла всю свою уверенность, как староста, не доложившая о прогуле одноклассника, которого порешал маньяк. – Разве это не норма?       – Норма всё, что мы назвали нормой. – Он чувствует, что встаёт на фальшивую ступеньку, но ещё не понимает, что под ногами. – Что в её стоматологической карте?       – Ничего особенного, ту сто раз проверяли. Она пару раз лечила кариес, она носила пластинки в первых классах. О, однажды ей реставрировали зуб.       – Причина?       – Она отколола его в тот день, когда приземлилась на гвоздь. Так громко схлопнула рот, что сломала себе первый коренной – «семёрка» или «шестёрка» справ… Бинер? Бинер?! Он уходит. Проваливается сквозь ступеньку. Ведь ступеньки никогда не было. Виктории Уокер около шести, и она прыгает в лодку без сиденья. Гвоздь большой, но он «удачно» входит в мягкое место. Больно, не смертельно, если бы не один нюанс – Монтана со всей силой сжимает челюсти. И делает это не хуже бульдога, загоняя корень зуба глубже прежнего. Отколотую «семёрку» реставрируют, а на рентгене легко не заметить несоответствия. Она ещё ребёнок, её коренные зубы только растут, стоматолог запросто мог пропустить маленькую странность – лунка удлинилась. Представьте кость, любую кость – лучевая в руке сгодится. Чтобы конечность функционировала, кость крепится в определённой позиции. Если дёрнуть руку, кость выпадет из своеобразного «паза» – именно так был изобретён вывих. А если вдавить руку со всей силой, можно заработать перелом. И сейчас он совершит главное научное открытие: зубы – те же кости. Вики травмировала челюсть в далёком детстве, вбив одну косточку в другую, так возник внутренний микроперелом, травма, незамеченная в стоматологии. «Спящая» трещина для Спящей красавицы. Полгода назад ей удаляют «восьмёрку» с той же стороны. Это работает, как красная тряпка для быка. Её «скрытый» микроперелом задевают при удалении, тот расходится, становится больше. Но он по-прежнему недостаточно большой. Бинер прикрывает глаза и видит всё, как наяву. Дорога из аэропорта, ледяной дождь, неизбежная авария. В каком-то смысле участникам ДТП везёт, они просто сталкиваются, хоть и на приличных скоростях. У Уокер новенький, хорошенький, блестящий от грязных денег Ребекки Dodge, где всё отлажено на «ура». В руле щёлкает пневмо-затвор, по кожаному салону ползёт запах пороха, подушка безопасности раскрывается павлиньим хвостом. Она и всекает Виктории по подбородку – саечка за испуг. Запрокинутая голова, плохая видимость. Пробудившееся «древнее зло» миелопати́и стреляет в позвонки. Первый, третий, шестой… этот выключает руки-ноги, будто свет в доме, который покинули в одночасье. Вики в панике наблюдает чужой минивен в зеркале – тот закручивает на скользкой дороге, повторно несёт на её багажник. Уокер жмёт педали, чтобы избежать столкновения, но ничего не происходит – нет ни газа, ни тормоза, ни ступней. Второго удара подушка не выдержит, лопнет. Корпус сидения сдвинется в унисон с ударной волной, и Виктория полетит вперёд. Ремень спасёт ей туловище, но его длины и сместившегося кресла окажется достаточно, чтобы разбить головой лобовое стекло.       – Никаких ампутаций в мою смену! Вышибая дверь ногой, он влетает в хирургию. Чисто, стерильно, страшно. Над входом уже мигает надпись «Осторожно, идёт операция». Но в самóм помещение чувствуется переполох.       – Доктор Крюгер, вам следует выйти, если вы чувствуете себя плохо, - Сэми пытается вытолкнуть Ости, которая не подвела своё начальство.       – Ты что себе позволяешь, Бинер?! – C физиономией будущего творца Адриан только что насадил кольцевую пилу на рукоятку, которую пришлось отнимать, и рассматривал маркерные штрихи на ногах пациентки.       – Иногда не ем после шести, - передвижной стол падает, утягивает за собой медицинский скарб, всё это не без участия нейрохирурга, - а так – всё себе позволяю. Ему кажется, одних инструментов маловато. Поэтому он плюёт на кафель и переворачивает мусорку с надписью «Органические отходы».       – Ублюдок, мать твою! – От полноты чувств рыжий едва не метает пилу в коллегу. – Ты ёбнулся?! Это операционная! Её обработали и закварце…       – У неё нет колликвационного некроза, у неё эмболия.       – Ты собрался её убить из-за своего бреда?! Я не вижу переломов и вижу гангрену конечностей!       – Шоколадным глазом смотришь?       – Ну, сука, ты сейчас..! – Сэми и Дино пришлось ухватить доктора Адриана за униформу.       – Не надо вестись на провокации, Ади! А ты объяснись нормально, Люцифер!       – У неё перелом внутри челюсти – справа снизу, «семёрка». Нужен 5D-снимок с контрастом и компьютерным моделированием, иначе его не увидеть. – Бинер тигром заходил вокруг операционного стола. – Там будет трещина. Из этой трещины, как из крана, херачит костный субстат. До сердца далековато, как до Фиджи, зато до позвоночника рукой подать. Жировая эмболия радуется, пакует чемоданы и выезжает в свой личный Вегас!       – Чушь. Ты тянешь время, а, судя по черноте её рук и ног, у неё его нет. Сестра Лора, вызовите охрану и позвоните в полицию, больше я этого терпеть не… Люций стукнул носком обуви по полу, приподнимая полостную, горизонтальную пилу:       – Я убью тебя, если ты приблизишься к ней или ко мне. Лора, готовь капельницу с антикоагулянтом и звони хирургу-стоматологу Монике Пра…как там, блять, её… в клинику Вашингтона звони, пусть вернёт мне должок за «Змея-искусителя»!       – В ней лошадиная доза антикоагулянтов, псих!       – В крови.       – А где они должны бы… О не-е-ет!       – О да-а-а! – Мерзким, дразнящим басом.       – Ты же не собираешься вогнать ей капельницу в спинной мозг?!       – Ещё как собираюсь.       – Она умрёт, а тебя посадят. Впрочем, я не дам тебе этого сд…       – Эмболия любит трубчатые кости – тазобедренные, плечевые, грудные. Через них и заходит в кровеносную систему. А в челюстях таких не густо. Единственные центральные ворота для эмболии – двигаться вниз по шее, в позвоночник. Авария – следствие, а не причина. Её парализовало до того, как она разбила голову. Тромбы между верхними позвонками отрубили связь с ЦНС, сигналы из головы перестали доходить до тела, отключая опорно-двигательный аппарат.       – У пациентки МРТ больше, чем у Кэмерона номинаций на Оскар!       – Мы увидим эмболию в коронарных артериях. Они – чёрные, тромбы – белые. Мы не увидим эмболию в межпозвоночных дисках, там нет крови, которая служит контрастом.       – И где же твоя хвалённая логика? Раз тромбов нет в крови, то не должно быть некроза конечностей, Люцифер! Парировать он не успевает. Голос Герхарда – единственного, кого Лора вызвала по коммутатору, - разливается из динамика амфитеатра:       – Их не было раньше, доктор Бинер хочет сообщить именно это. Сейчас в артериях уже появился тромбоз. Большая яремная вена, да? Эмболия добралась до неё, отсюда и гангрены.       – Да. – Нейрохирург выдохнул – не столько покорно, сколько устало. – Поэтому времени меньше, чем думает этот педик.       – Заткнись.       – Сам заткнись.       – Лора, душечка, - управляющий улыбнулся самой плотоядной улыбкой в адрес медсестры, - доктор Люций дал вам указания? Следуйте им пожалуйста. Пациентке нет нужды находиться в операционной, мы переводим её в реанимацию. Он стирает с её рук и ног фломастерные отметки, пока Викторию везут в отделение. Идёт рядом, слюнявит пальцы и трёт теми кожу, игнорируя возмущённый взор двух медбратьев. И так ещё порядка пяти часов бок о бок. Пока сам делает пункцию, ставит капельницу, вводит катетер в позвонок, хотя Мармонт настаивала, чтобы он не прикасался.       – Дай я! Ты очень давно не спал!       – А ты так и не выросла.       – Что за детский сад?!       – Я высплюсь, Мими, но твой рост уже не спасти никаким кальцием. Ему кажется, к вечеру кожа на ступнях и кистях светлеет, но Ости и Ребекка лишь качают головами: «Просто не потемнели больше прежнего».       – Твоя дантист садится на самолёт через четыре часа, - Герхард отключает мобильник, - на, смотри… - и протягивает снимок из лаборатории. – Знаешь, иногда я в ярости, что ты всегда считаешь себя правым, Бинер. Но сейчас я в ужасе, что ты оказываешься правым. У неё трещина в челюсти. Ты. Был. Прав.       – Почему она включалась? – Когда немец вошёл, Люцифер уже сидел в его кабинете, просто продолжая качаться в кресле. Это было кресло управляющего. Никто не спешил прогонять долбанное светило. Само светило едва взглянуло на рентген с контрастом. – Что-то временно блокировало эмболию. Что?       – Я не врач.       – Мне подходит. Есть дыра. Из дыры лезет мусор и забивает воздуховод, люди в комнате медленно задыхаются от кислородного голодания.       – Я не врач, но моя супруга любит повторять «Пропылесось кабинет, у тебя из углов пыль летит».       – Так. – Он резко встал, не замечая, как роняет кресло назад.       – Уборка. Когда много сора, надо убраться, надо включить пылесос.       – Гениально.       – Не благодари.       – Это я себе. Перед тем, как помчать к себе домой, он заглядывает в реанимацию – сравнить пятьдесят оттенков чёрного с тем чёрным, после которого уже не остаётся вариантов – либо ампутация, либо нижний этаж с морозильниками.       – Они темнее. – У Уокер-старшей под глазами разводы туши. Цвет совпадает с пальцами младшенькой.       – Нет.       – Темнее, темнее! Сколько потребуется времени на стоматологическую операцию? Почему нужно ждать именно этого дантиста?       – Моника Прат… да как её там?!.. – Он опять забыл фамилию, - потому что она – единственная, кто сможет её сделать, не распилив черепушку.       – Почему она приходила в себя?       – Я не знаю, - он вырвал листок из медицинской карты. – Но я узнáю. Его мотоцикл, оставленный на уличной парковке для инвалидов, заблокирован некой блядью и жёлтым «башмаком». Дорожный патруль не может использовать эвакуатор на территории клиники, но никто не запрещает им раскладывать штрафы, как подарки под ёлку, и вешать противоугонки вместо гирлянд.       – Сегодня не Рождество, мразь ты этакая! – Люций пнул кусок железа и заскрипел зубами, в ожидании такси. Ости считала, они проверили всё. Но проверили ли они «сор»? Он же не из тех, кто выносит такие сокровища из своей «избы». Сотня летит в водителя, не ожидая сдачи. Благодаря Герхарду у него появилась догадка. Раз Монтане стало лучше – сперва здесь, потом в клинике, - это должно быть нечто медицинского назначения. Неизвестный герой – фарма. Она попала к Уокер в его доме, входила в состав больничной капельницы и сработала горничной. Он вспоминает, на какой трон сажал её в своём дворце. Диван? Годится. Рядом с тем есть журнальный столик, на нижней полке – склад бессмысленных панацей – Терафлю, шипучки аспирина, конские дозы витамина B, чтобы реинкарнировать с похмелья. Из кармана джинсов выуживается список её лекарств, и, если в том сыщется ибупрофен, Бинер поставит на него. Но нет, увы, никакими жаропонижающими в анамнезе Уокер не пахнет. Там вообще сплошная питательная ерунда, поэтому бумагу Люций комкает, испытывая генетическое презрение к любого рода спискам ещё со времён «Списка Шиндлера». Внезапный звонок в дверь разрешает тишину.       – Никого нет… ай, ладно! – Он слишком далеко и охрип от бессонницы. Направляется к дверям и открывает те с намерением испепелить посетителя одним взором. На два не хватит сил. – Что?       – Пранам, мистер! Таксист. – Индус на пороге приветствует его и неловко мнётся. – Я вас сюда привёз, мистер.       – И что тебе нужно?       – Во-первых, заберите сдачу, мистер, - коренастый мужичок чешет сопливый нос, шмыгает им, тянет мятую десятку. – Во-вторых, вы оставили у меня в салоне куртку.       – Куртку заберу, сдачу не надо.       – Спа-а-а-апчхи! – Отворачиваясь, водитель оглушительно чихает в рукав. – Чёртовы сосны! Спасибо, мистер! – Произносит без остановки. Откланивается, расшаркивается. Решает, что странный красивый мужик с курткой в руках, не его проблема. У Деврáджа Крипалáни своих дел по горло: нужно решить вопрос с эмиграшкой, нужно заехать в офис на освидетельствование, нужно заглянуть к Манише на самую вкусную густабу в Кливленде и купить уже наконец этот назальный спрей – дурацкую прыскалку, джалди каро! Предплужник. Как просто. Вершины сосен подмигивают кокетками. Люцифер переводит взгляд на куртку – вся она в смолянистых подтёках. Видит манжеты рубашки и мыски кроссовок – они не уступают. Он смотрит на ти́ковые доски парадного крыльца и знает, на тех следы смолы. Он помнит, как выглядит задний двор – с причалом и креслами-шезлонгами, те щедро усыпаны хвоей. От чего-то он думает про миссис Сандерс и ангионеврому.       – Ал-ло. – Голос Ребекки Уокер заикается. Наверняка она испугалась, когда на экране высветился номер Бинера. Он решает, что не будет томить, играя в плохого копа:       – Всего один вопрос, на который мне нужен короткий, чёткий ответ. Когда Виктория простужалась, как она болела. Горлом или носом?       – Носом. Он отключается. Демонтирует ступеньку полностью. Смахивает остатки штукатурки с картины, прятавшейся под. Включает обнаруженный «пылесос». Монтана – не аллергик, за эти полгода её проверили возможно на все существующие в мире аллергены, чтобы тянуть деньги с материнской страховки – смотрите, мы хоть что-то делаем. Но никто не аллергик, пока не случилось обратного. Жировая эмболия в недрах челюстей уходила в позвоночник через носоглотку. Цветущий предплужник заложил слабый нос, выбил «бинго» у однорукого бандита по имени «Аллергическая простуда». Аденоиды разбухли, сработали буфером: они – губка, что впитала в себя всё дерьмо. Костный экссудат увязал в этом заторе и потому не шёл ниже. Болячки-антагонисты. Малярия убивает сифилис. Некоторые аутоиммунные можно вылечить грибком. Проблемы печёночного билирубина решает синдром Жильбера. Перед глазами красноватый нос Вики Уокер здесь, в этом доме. Её осипший, тусклый голос в палате неделю спустя. Люцифер тогда решил, это атрофия связок, отсюда и «французский» акцент, а у неё просто насморк открылся. На гуднувшем мобильнике номер Герхарда:       – Не успеем до стоматолога. – Управляющий коротко обрисовывает ситуацию. – Пару тромбов разбили твои антикоагулянты, ещё один Адриан удалил через коронарную вену, но у неё началось отмирание ногтевых пластин на ногах. Возвращайся. Когда она придёт в себя после ампутации, тебе надо быть… Они заколебали повторяться.       – Сделайте ей прививку от гриппа А.       – Люций.       – Насморк. Эмболию блокировал насморк. Насморк образовался из-за пыльцы предплужника, пока ту не смывали ретивые медсестрички. Сосны в городе везде, сейчас период цветения, смолу мы переносим на себе. Я лежал с ней в постели в грязной одежде, лапал её своими грязными лапами, трогал в тех местах, о которых вы не хотите знать, но в службе безопасности очередь на это видео.       – Ты уверен?       – Да. Даже в очереди.       – Ты осознаёшь, что можешь ошибиться и что от гангрены умирают и умирают быстро?       – ВКОЛИТЕ ЕЙ ГРИПП А, ГЕРХАРД. На том конце провода управляющий мысленно матерится на немецком, английском и, немного, на польском – первая жена была полячкой. Есть два решения, правильное и то, которое подсказывает шестое чувство. Следуя медицинскому регламенту, он должен дать добро на ампутацию сию же минуту. Чутьё противоречит, говорит его собственным голосом, повторяет «Ты. Был. Прав».       – Уколю гриппом. Приезжай. – Ставка сделана, несмотря на фешенебельный ипотечный дом, за который Герхард, рискующий работой, ежемесячно чехлит баснословные бабки.       – Буду через сорок минут. К этому моменту Уокер уже должна заболеть, чтобы выздороветь. Когда Uber не отзывается ни через пять минут, ни через пятнадцать, Люцифер решает угнать машину соседа. Тот, как чувствовал – вечно бросал тачку у дороги, но сегодняшней ночью загнал в гараж. От взлома последнего спасает единственный ночной автобус. Знакомый номер, знакомый рейс. Они сюда на нём и приезжали пару недель назад. Ловя чужое предвкушение, рессоры дребезжат, приближаясь к мосту. Пустой на пассажиров – Бинер, парочка богатеньких подростков из тех, что ещё слишком молоды, чтобы разбиваться на батиных Феррари, да толстый, благоухающий сидром пьяница, - вот и весь улов. В зеркале заднего вида отражение водителя – синяки под глазами напоминают его собственные. Почти что брат родной, только лысый и щуплый.       – Угомонись.       – Почему? Думал, тебе нравятся парни, которые тебя ревнуют. – Он затеял это в шутку, но теперь так вошёл во вкус, что чувствует раздражение и хочет сделать ей больно.       – Мне нравятся парни, которые мне нравятся.       – Потрясающая по силе ораторского искусства мысль, Монтана. Не думала стать спичрайтером?       – Ты не разговариваешь со мной неделями, Люций. Мы просто трахаемся, а потом ты утыкаешься в ноутбук, в телефон, в стену, в ковёр, во что угодно, только не в меня. Ты вообще в курсе, что я завалила Философию?       – Пересдашь. Блум – нормальная баба, она… нет, блять, не в курсе! Не могла попросить меня помочь?! Медленно, как в кино, Вики поворачивает голову в его сторону и смотрит со своего пассажирского сиденья, как с другой планеты:       – А с чего ты решил, что я не просила тебя помочь?       Кливлендский Мемориал сверкнул по правую руку и быстро скрылся из глаз. Впереди замаячила чёрная лента Кайахóги – узкое устье, большая глубина. Эта река наполняет озеро Эри, через неё же проложен мост Мейн-авеню. Индейское название страшно подходит: тёмные, быстро несущие воды. По легенде племя Мохавэ, жившие в Огайо задолго до конкистадоров, однажды просто вошло в эту реку и уже не вышло. Индейцы знали, скоро к ним явятся высокие, белые господины. Они заберут их кров, пленят скот, выберут самых красивых женщин в качестве трофеев, уродцев и стариков отправят вспахивать плантации, вырастят индейских детей, проповедуя тем совсем иных богов, а мужчин просто поубивают. Когда Бинер думает об этом, он не представляет себя индейцем. В этой истории он – белый господин. Его трофей ждёт его в клинике.       – Как дела у твоих шлюх? – Её голос отвлекает от экрана телефона. Он как раз досматривал видео уникальной операции на головном мозге. Аргентинский врач ловко спас пожилую дамочку от инсульта и откачал кровоизлияние.       – Не знаю, сейчас спрошу. – Слегка меняя позу за рабочим столом, Люцифер устремляет взгляд точно на Монтану. – Как у тебя дела?       – Я пересдала Философию.       – Поздравляю.       – Я пересдала её четыре дня назад.       – И только сейчас говоришь?       – Я пересдала её четыре дня назад и сразу же тебе об этом сообщила.       Стремительно приближаясь, река выглядит всё менее игрушечной. Пока они двигались по мосту, она казалась лентой с высоты птичьего полёта. Но сейчас, когда автобус пробил сначала первое заграждение, за ним – второе и полетел вниз, чернота быстро увеличивалась в размерах, обещая полюбовно засосать на дно. Приятное, тянущее чувство – он сможет выспаться в этой тьме: всего несколько минут на отдых, лишённый сомнений. Наверняка у водителя были схожие мысли, когда тот прикрывал глаза.       – Как тебе мой костюм?       – Ты куда-то собралась? – Его стало раздражать, что после пар она приходит в этот дом. Попахивает созданием традиции и желанием стать его психоаналитиком на полставки. Спасибо, Уокер, что ты пытаешься быть рядом в моей утрате, но давай ты просто будешь молчать или кричать, когда я всекаю твоей матке своим членом.       – У Мармонт день рождения. Мы оба приглашены. Я говорила.       – Значит я забыл.       – Как и всегда.       – Ну пожалуйся папочке, он же у тебя есть.       – Ты отвратителен в своей скорби, - но она терпит.       – А ты мне больше не нравишься. – Это летит шуткой. Бинер всё равно подтаскивает её к себе, кусает в плечико, потом в шею, добирается до уха, с удовольствием то мусолит.       – Это из-за костюма? – Хихикает Виктория. Она отходчивая, хвала её бесам.       – Я – сложный человек. Ты не нравишься мне по многим причинам. Из шутки исчезает шутка.       Шофёр и подростки были впереди, поэтому погибли мгновенно. От удара о воду нос смяло и лобовое стекло не выдержало. Этих троих то ли посекло осколками насмерть, то ли проткнуло опорными железками, ему не рассмотреть. Мелкая стеклянная пыль, смешанная с чёрной водой, угодила в глаза; ноги, зажатые впереди стоящим ря́дом, медленно погружались в реку. Пьянице повезло больше, он вылетел в автоматически распахнувшиеся двери во время падения. Хотя, учитывая высоту моста, того трудно окрестить счастливчиком.       – Бинер, пожалуйста, просто ляг и усни! – Она придвигает таз к его ступням и сидит на корточках очень лихо, по-заправски. Все эти дочки пенсильванских шавок никогда в жизни не смогут так раскорячиться. – Я ни разу не видела тебя настолько пьяным. Даже тогда, когда нашла в баре.       – О да, давай поговорим о том прекрасном дне, детка! – Он захохотал, потом блеванул. На этот раз куда надо, а не себе на одежду.       – Не думаю, что сейчас хорошее время для разговоров. Какие таблетки тебе дать?       – Синие! – Там либо виагра, либо мет. Ему не требуется ни первого, ни второго, но он знает толк в развлечениях.       – Нет.       – Пидора ответ. Ты, помнится, ныла, что я с тобой не общаюсь? Так вот оно – моё общение. Давай. Начинай. Полечи мозги своим сочувствием или якобы равнодушием. Яви пример, как мне надо жить, Непризнанная Монтана!       – «Якобы равнодушием»?       – Ты считаешь, я куплюсь на такое? Цену себе набива… тьфу! – Его снова вырвало. – Если что-то не устраивает, выход там же, где и вход.       – Тогда пока. – Она даже не оборачивается, направляясь к дверям.       – Ты куда?       – На выход.       – Стой. – Нет, догнать он не может. Поэтому кидает свой кошелёк в её сторону: широкий жест, любая проститутка бы оценила, но Уокер – не любая. – Стой, Вики, я ужасен, но ты злишь. Реально злишь, понимаешь?! Ты бесишь меня тем, что ты…       – …что я продолжаю жить? Что солнце продолжает всходить? Что за сентябрём приходит октябрь? Что вулканы не взорвались горой пепла, а Земля не сместилась со своей оси, когда твоего отца не стало?       – Вот к солнцу тоже много претензий, угу.       – Ну пожалуйся папочке! Она не закрывает дверь, чтобы он не задохнулся от вони собственного эгоизма или запаха рвоты. Плюс-минус амбре схожее.       В какой-то момент всё становится слишком плавным, как при стабилизации. Течение тащит автобус, наполовину заполненный водой, вперёд, река вторит, утягивая вниз. На озере часто можно встретить рыбаков, от парочки он слышал, что Кайахóга достигает глубины тридцати трёх метров. По метру за каждый прожитый год. Декомпрессия начнётся уже на семнадцати. Мозг будет медленно умирать от нехватки кислорода, тело – разрушаться от давления. Теперь вода в автобусе колеблется на уровне его горла – этакая говорящая голова профессора Доуэля, одни только ушки на макушке. Люцифер с удовольствием прикрывает подслеповатые, окровавленные глаза и проверяет ноги: тем всё ещё больно, это добрый знак – сиденье спереди не перебило ему бедренную артерию.       – Чего ты боишься? – С ним говорит отец, как прозаично. На пороге смерти нас встречают наши родственники. Не рассчитывайте на большее. Никакой Мерилин Монро с Куртом Кобейном на подпевках. Только тётушка Матильда и мопс по кличке Арчи: пёс провалился в люк в девятилетнем возрасте, тётка протянула на семьдесят четыре года больше.       – Боюсь обосраться. – Он толкает кресла перед собой – засели намертво.       – Но ты уже обосрался. И, тем не менее, именно ты спас ей жизнь, а девчонки такое ценят.       – Значит я боюсь получить то, чего хочу.       – Своё право на счастье?       – Вроде того. Счастье тревожнее любой беды. Когда ты счастлив, ты ждёшь беду каждую минуту и не можешь расслабиться. Когда у тебя полный мандец, ждать чего-то ужасного просто некогда – всё самое плохое уже случилось.       – Нельзя бояться того, чего толком не распробовал. Ты всегда можешь её бросить, если ваша совместная жизнь полетит в задницу.       – Я не могу её бросить. Я ничего и никого не умею оставлять. Всё моё должно быть моим, это ты меня таким вырастил. – Думает, нужен рычаг, чтобы приподнять сиденья. Дотянуться бы до покорёженного, вырванного с мясом поручня…       – Насколько я помню, она спокойно улизнула из дома, чмокнув тебя в щёку, когда я застал вас. А у тебя на лице сияло недоумение «Ты что, просто уйдёшь с хиханьками-хаханьками после всего того, что у нас только что было?».       – И?       – И если счастье будет тебя тяготить, она сама тебя бросит. В конце концов, она уже это делала. Он больше не хочет спокойно уходить под воду и не желает давать Уокер шанса бросить его. Он уже решил, как пройдёт их новое «первое свидание», и очень старается дотянуться до поручня.       Ей кажется, она слышит металлический скрежет. Скрипучие ноты, трение по спирали – так звенит водосток, который пнули кроссовком дороже трёх сотен баксов. Те, что подешевле, никогда не подпевают в унисон. А потом уже не кажется, накрывает пониманием. Вот её французский балкон – узкий, сплющенный вне пространства и времени. Французским его называют из-за французов, никакой интриги. Представляет из себя полоску длиной в полтора метра и шириной в одного курильщика. По задумке архитектурных скупердяев он и должен вмещать единственного «пассажира», но каким-то чудом удерживает Бинера и его манию величия. Окно она открывает – щелчок у потолка, затем у пола: Бастилия, что трещит по косяку. У неё очки на носу – смешные и круглые. За день работы за ноутбуком на переносице остались красные следы, не розовые. Зрение просело со времён аварии, но тогда, в своём замурованном зáмке паралича, Уокер было плевать на близорукость. Какая разница, насколько размыт контур его идеального лица, склонявшегося сверху, когда вокруг Люцифера всегда мерцало это сияние? Софиты небожителя, за которым она гонялась, как за распродажей Balmain.       – Для кого ты надел эту одежду? – Жадный вдох рядом с вычурной кожанкой. Очередной.       – Для стюардов Virgin Airlines. Они не любят голых нейрохирургов.       – Только не говори, что пролетал мимо и заглянул на ужин.       – Я рассчитываю остаться и на завтрак. – И заблудиться на пять десятков лет среди её ног и занавесок.       – Что ты забыл в Нью-Йорке?       – Искал причины, чтобы не приходить сюда.       – И как успехи?       – Миссия невыполнима. Он уже внутри и по-хозяйски распоряжается балконом. Запирает его, чтобы никакой другой безумный Христос, отменивший все божьи кары и презревший судьбоносность, не проник в эту обитель.       – Том Круз, ты подрос.       – А от тебя несёт пóтом, Виколь Уидман.       – У меня и ноги небритые, не ждала тебя так рано. Всего-то месяц прошёл. Думала, ты появишься лет через пять, - он лохмат, румян, загорел и пахнет кожей своей куртки, которую стаскивает, - появишься пьяный, ночью, напишешь мне десяток сообщений, удалишь их все, потом позвонишь и скажешь: «Стою́ под твоими окнами, выходи».       – За меня.       – А я отвечу, извини, но я уже вышла замуж, переехала и роди… что?!       – Выходи за меня. – Трезвый, серьёзный, даже не ржёт.       – Зачем?       – Правильно говорить не «зачем», а «за кого». За меня, Вики.       – Где-то в клятве Гиппократа наверняка было «Вы не имеете права врываться к своим бывшим пациенткам и просить их руки», - она опускается в кресло и то тут же крутится, как карусель на ярмарке, затем откатывается, приникает к стене, замирает, ждёт. Его шагов, его ладоней на подлокотниках вместе с креслом ждёт и Монтана. Что ж, Люций не намерен её подводить. Не в этот раз.       – Ты прошла тест на пляже.       – Секс на пляже.       – Договорились, - нависает с хищной неизбежностью, - но сначала ты прошла тест, моя мещанка с романтическими претензиями. Заучка на пляже уткнётся в Kindle, эгоистка – будет мазаться маслом для загара, спортсменка – зарядит в волейбол, толстуха повяжет на талию тряпку. Скучная баба будет бояться намочить волосы, утопить линзы, прыгнуть в воду. Ты – сиганёшь с пирса, весело хохоча. У меня никогда не было шанса не прыгнуть за тобой следом.       – М-м, веришь, нет, но я не делала ставку на свой шикарный «батерфляй» в вопросах замужества. Офигеть, что именно это сроляло…       – Ты – малодушна, вульгарна, не особо умна и несоразмерно амбициозна. У тебя визгливый голос и твои представления о прекрасном основаны на дешёвом глянце и сериалах. Уокер следует обидеться, но своим креслом-троном она коронована и только победно хмыкает. Маленькая вонючка в розовом хлопке с надписью из тех, которые следует перерасти в средней школе. Он даже не различает в сумраке, что там написано от соскá до соскá. «Ангел»? «Большие девочки не плачут»? «Возврату/обмену не подлежит»? Когда Люцифер опускает глаза на грудь, он думает, что хочет её поцеловать. Нет, даже укусить. Прямо сквозь ткань вцепиться в эти выпирающие соски́ по очереди, а потом славно отыметь потную, очкастую девицу на столе и стуле. Он устал дрочить в Кливлэнде. Его спермой залит весь диван собственного дома и пульт, которым он переключал сто тринадцать кабельных каналов с порнухой, силясь найти кого-то красивее Монтаны. Престарелые блондинки на экранах отчаянно сосали неграм в унисон его ленивым движениям, неопытная молодушка получала вибратором во влагалище и страпоном в задницу, две лесбиянки мочились друг на друга с лицами покупательниц в Macy’s, что явились с купонами.       – А дальше-то что, Люций? – Наглая, заповедная мордашка сердечком. Очки так сильно натёрли кожу, что теперь сыпь продержится до утра. Но он – как сыпь, он тоже продержится до утра.       – Собираюсь отыметь тебя, потом отмыть и снова отыметь, но уже чистенькой. Хотя, по всем законам логики, ты должна со мной поскандалить.       – А ты по всем законам логики должен увериться, что моя характеристика верная, и уйти прочь. – Подаётся вперёд – близко, опасно, хорошо. – Мы оба не подготовились к собеседованию. Когда он трахает её – на столе трахает – голой, не выхолощенной, с натёртой переносицей, с волосками на лобке, с подмышками, от которых тянет мускусом, у него чувство, что его член только что исцелился от Синдрома Запертого Человека. Что это не секс, не перепихон, не ёбля, а процедура по формированию иммунитета. В XVIII веке оспины сдирали у тех, кто выжил, потом секли кожу тем, кто в зоне риска, лепили на кровавую мозоль чужую болячку, умасливали гноем – круто, в общем, додумались. Но Люцифер шагнул дальше: вылечил себе исследуемую, от которой многим раньше заразился, а теперь сам же и прививается. Вот такой он – самостоятельный парень. С пальцами в её мокрой глотке, цепляющими язык. Розовыми – как и всё на Уокер, в Уокер. Это не продлится долго, он не ебался с того самого месяца, как её живой труп привезли в Кливленд, и объясняет это просто «Было дельце поинтереснее ствола, растягивающего дырки». Месяц назад Уокер выписалась из больницы и не попрощалась. Но он всё равно не склонен связывать это со своим отключенным мобильником где-то в пригородах Монтаны. Той, что штат, а не той, что скулит от каждого движения. Выбор места – сплошной рандом, нелепая случайность, если пожелаете. Он слышал, что в Монтане отличная рыбалка, и ни хрена не смыслит в удилах. Спасибо Дилану Уокеру, который составил ему компанию на стерлядь, предварительно зарядив хуком слева – за разбитое сердце дочери. И ни слова про позвоночник. Неблагодарные жители Монтаны! Три недели спустя, когда Герхард лично приехал откапывать его тело в пустых бутылках и не обнаружил ни бухла, ни наркоты, Люций решил вернуться и трахнуть одну из подружек Вики – на зло. Наверняка все галеристки США спят и видят, как в их разгульную молодость, сотканную из шлюх Пикассо и отличий Моне от Мане, ворвётся чей-то сумасшедший бывший. Познакомится, напоёт про разрушенную судьбу, не исключено, что будет плакать. Бабы на такое падки. Должно быть, мужские страдания пробуждают в них благотворительность, в каждой дремлет мать Тереза. Но имелась проблема – Бинер не знал никаких уокерских подруг. Не знал, что составляет её жизнь со времён университета. Не знал, что «кроме неё ни на кого не встаёт» – не фигура речи и не красного словца ради. Зато он знал цвет её мочи и нью-йоркский адрес, а в средние века свататься приходили и за меньшее.       – Теперь выйдешь? – На её животе сперма и она не кончила. Не вынимая члена, он насилует её клитор, смотрящий вверх с вызовом. – Ты выйдешь за меня замуж, Виктория Уокер?       – На ко-ой ляд ты мне сдался?! – Её рот говорит «Нет», её волшебная пизда на всё согласна.       – Потому что кроме тебя меня больше никто не вытерпит. Когда она кончает, когда садится, когда затыкает ему рот, целуясь так, что хочется выдавливать из себя слюну блаженного дауна, Люцифер принимает решение: он хочет быть самым женатым в мире долбоёбом, который вышутит тысячи шуток про кольцо на пальце и глуповатую супругу-пилу, не пустившую в бар и на корпоративную оргию. А больше он ничего не хочет.       – У тебя был шанс. Семьсот сорок восемь шансов, если точно. Так и запиши, семьсот сорок восемь – мой предел. – Она цитирует его времён комы и соскакивает со стола, с члена, с пальцев, будто ничего не произошло. Делает то, от чего холодно.       – «Прощай, неудачник».       – Что?       – Тебе следует добавить «прощай, неудачник». Аста ла виста, бейби. Резюмируй этот конец.       – Семьсот сорок восемь шансов – мой предел, Люцифер. Но, боюсь, я – терпила, которая согласна на семьсот сорок девятое «давай начнём с начала». Просто попроси, как следует.       – Тогда слушай, есть маза. Чисто для своих. – Его лихорадит, но иммунитет всегда только так и формируется. – Подбери меня пожалуйста навсегда, Монтана. Я хочу, чтобы ты испортила своим счастьем всю мою тревожно-маниакальную жизнь.       – То есть ты любишь меня?       – Любовь? Хорошее объяснение, почему у меня снова стоит. Я думал, всё дело в химии между нами.       – Пойдём в ванну.       – Что мы будем там делать? В ответ Вики смотрит, не мигая. Смотрит и улыбается. В волосах нет лент, но они всё равно есть – розовые и глупые, - то, что нужно. Сама берёт его за руку, скрещивает их пальцы, стискивает, снова смотрит… И произносит:       – Сводить концы с концами.       На мосту у пробитого заграждения уже толпились люди из службы спасения, машины парамедиков и, от чего-то, пожарный патруль, хотя в штате Огайо ничего не загорелось и не взорвалось. Впрочем, столпотворение ограничивалось суетой. Сухопутные спасатели ждали подводников, и катера хоть и маячили на горизонте, но были достаточно далеко. Если в автобусе кто-то выжил, если там образовался воздушный пузырь и люди в транспорте заблокированы, то десяти минут у пострадавших нет.       – Явлённые мощи из осиновой рощи, дочка! – Забулдыгу маргинального вида звали Салли. И Салли то хохотал, то плакал, глядя на штырь в своём боку. Удивительным образом тот прошёл чётко под рёбрами, не задев ни одного жизненно важного органа, и спас пьянице жизнь. При падении Салли зацепился за кусок ограждения, да так и повис, пока не прибыли городские службы. – Это что ж теперь, мне с ним жить, милая?       – Нет, что вы! – Пухлая смуглая фельдшер суетливо обкладывает рану сухим льдом. У мужчины адреналиновый шок, но совсем скоро явится боль. – Сейчас поедем в больницу и удалим железку.       – Не люблю вашего брата, дочк, из-за всяких там докторишек я в Ираке чуть ноги не лишился, но тебе верю!       – У нас очень хорошая клиника, мистер Салливан.       – Просто Салли!       – Хорошо, Салли, не волнуйтесь, у нас самая лучшая клиника во всём штате, а, может, и во всей Америке. Сегодня в реанимации наши врачи спасли молодой девушке ноги и руки, хотя ещё вчера она была в коме и готовилась к ампутации. – На всякий случай она сразу колет грузному старику противостолбняковое. – Вы – настоящий везунчик. А эта штука… она вас уберегла. Будете выписываться, сможете забрать домой и хранить на вид…       – Смотрите! – Один из копов потрясает прожектором и чертыхается, потеряв из вида нечто важное. – Да где же… Когда луч света падает на лицо Бинера, глаза его закрыты. Он лежит на спине и покачивается на сáмой поверхности реки, где течение не такое быстрое. Красивое, спящее, мёртвое.       – Мистер! Никакой реакции.       – Он жив?       – Не знаю, слишком далеко… МИСТЕР! Теперь они кричали хором, кто-то из пожарных сразу делал упор на громкоговоритель.       – Эй, за бортом, помашите рукой, если слышите нас! Любопытство берёт вверх и, закончив обрабатывать рану Салли, фельдшер устремляется к кромке моста с разорванным «брюхом»: надкусанные куски ограждения, обглоданный край опоры, бетонная приправа, оседающая майским снегом. Вместе с остальными она вглядывается в тело на чёрном полотне Кайахóги и думает, что когда-то давно именно её предки зашли в эти воды, оставив свои дома с затопленными очагами и остывающей снедью, и уже не вернулись. Что река сильна и отпускает лишь того, кто сильнее. Что в культуре Мохавэ сила не равнялась физическим способностям, а означала «хао». А «хао» переводится, как «обрести гармонию».       – Мистер в реке! Её пращуры боялись перемен, прилетевших с атлантическим ветром, и Кайахóга забрала их навсегда. Но сегодня, уверена фельдшер, слишком чудесная ночь, чтоб не верить в лучшее. Милашка Лора из терапии успела разболтать парамедикам про удивительное спасение пациентки по фамилии Уокер, так пусть и у человека в воде окажется сильное «хао».       – Лодки близко. А штаб-квартира Службы Спасения отправила к нам вертолёт, - мужчина с важными усами отключил сотовый, сообщая товарищам новости. – Его сейчас выловят в любом случае, можно не ора…       – МИСТЕР! – Но молоденький полицейский и пожарный не унимаются, - если вы живы, если вы нас слышите, поднимите руки вверх… И очень далеко от моста, выхваченный пятном света, Люцифер Бинер тридцати трёх лет от роду медленно поднимает руки, делая импровизированный гребок на спине. Глаза его были открыты. Он смотрел на небо. С неба улыбались оба ковша медведиц и ещё какое-то созвездие, что-то там про фортуну. Так что, если вам доведётся побывать в Кливленде штата Огайо, то обязательно прогуляйтесь по тротуарной части Мейн-авеню, где с одной стороны открывается чудесный вид на озеро Эри, а прямо под мостом чернеет лента Кайахóги. И очень хочется жить.