Отныне и во веки веков...

День предвещал невероятную продуктивность. До полудня мужчина успел сделать чутьли не половину всего, что в последнее время откладывал. После обеда, который, на удивление, был, правда в четыре часа дня, Стенфорд ушел в лес–нужны были некоторые экземпляры для более подробного изучения и сравнения с уже высчитанными данными. Выйдя на улицу, почувствовав, как ветер играет в волосах, как солнце греет кожу, мужчина поистине обрадовался предстоящей работе. Под ногами хрустели веточки, ломаясь и шурша осыпающейся корой, проминался мох, сочась из под земли влагой, солнце тянулось к человеку плотными желто-оранжевыми лучиками сквозь многочисленные стволы сосен, оно ложилось на плечи, лицо, голову, светило в глаза, создавало тень, точно так же рыскающую в громадном лесу. Хвойный запах наполнял легкие, лечил и затягивал все ноющие раны, бодрил, создавал ощущение какого-то домашнего покоя. Будто так все и должно быть, будто здесь Стенфорда ждали, скучали по нему. На выполнение задуманного ушло около двух с половиной часов, и возвращаться пришлось уже по густым сумеркам. В доме тоже чувствовалась жизнь: стоило скрипнуть двери, включиться свету, пыли взмыть при машинальном постукивании каблуками о придверный коврик, как все сразу проснулось, зашипело газовой плитой, загудело лампами, очнулось от надолго затянувшихся боли и страха. Человек пошел наверх, на ходу скидывая пальто. Отогревались чуть замерзшие пальцы и лицо. Чердак встретил его умеренной духотой, тоже говорившей о присутствии, запахом сухого дерева, шариковых ручек, желтой бумаги. Форд щелчком включил настольную лампу, скинул на кровать пальто и тут же ринулся обратно на первый этаж к закипевшему чайнику, гудящему на всю хижину. На обустройство рабочего места ушло около получаса, а после Стенфорд вновь расположился, сгорбившись, за столом, но уже в чуть более приятной обстановке: дымился горячий чай, пахло простенькими бутербродами, на краю стола тихо шуршало радио, наполненнное скорее даже не песнями, а монологами какого-то чересчур говорливого ведущего. Жужжала о бумагу шариковая ручка, чиркал карандаш. Так мужчина и просидел до самой ночи. В этот раз он действительно искрил бодростью, что позволила бы, наверное, работать и до конца следующего дня... Остановившись на некоторой подытоживающей, но еще не финальной, точке, Форд с удовлетворением отодвинул бумаги и откинулся на спинку стула. Уголки губ победно приподнялись, и мужчина коротко и облегченно выдохнул. За все последние месяцы он наконец чувствовал себя целым, живым! Это было только началом, он уверен, если постараться снова не упасть в приследующую его бездну, он сможет справиться со всем. Он сможет вырваться из клетки, чьи прутья внезапно начали расступаться, предоставляя возможность обойти систему, проскользнуть сквозь них, снова начать дышать полной грудью, не зажатой тяжестью заключения. Лишь бы так оно и было...

×××

—А я говорила. Битый час Пироника время от времени сообщала Биллу пренеприятнейшую новость: он проебался. И она, конечно же, говорила. —Я же сkазал: Я. НNКОГДА. НЕ ПЫТА-лЛСЯ. ЕГО ¥БИТЬ. Он просто синтəментальный идиот-неж-жнка. —Ну пока я вижу лишь одного такого идиота–уже отвлекаясь на все, на что только возможно отвлечься, девушка закатила глаза и шумно вздохнула, почти увлеченно наблюдая за рукой официанта, протирающего соседний столик. —И В0Т! Я не zнаю, что во-обще mожет помочd! Ему всə не т-то! ВС€! ЭТо Ж БЫЛА ПР-₽ОСТО ШУТКА¡—он затянулся какой-то подозрительно пахнущей "сигаретой", если это вообще можно было так назвать, и поклопав по барной стойке заказал еще выпить. Видимо демоница обладала каким-то невероятным даром сопереживать молча, иначе обьяснить безразличие Сайфера к такой отрешенности было бы невозможно. Слушать все эти визги было уже тошно. Это началось еще несколько часов назад, когда с Биллом еще имело смысл вести диалог, но сейчас он был готов только плеваться ядом, и ничего ей не оставалось, кроме как кивать, держать за шкирку, оберегая все и вся от погрома, и изредка вкидывать собственное мнение. Свет в помещении был приглушен, все отливало красными и розовыми цветами. Воздух был спертый, содержащий пыль, множество приторных и резких духов, дым курящихся сигар и запах разнообразнейшего алкогля. Двоих обволакивал приятный гул немногочисленных окружающих и... —Я НЕ ПОо-ИМАЮ. ЧТО. МАТЬЕГ0. НЕ Т-А_-К! Я же просил! Слышшь, дет-ка, Я–ПРОСИЛ! Я был готов УМ0ЛЯТЬ! ПРИ ТОм, ЧТО Я ДАЛ ЕМУ ВZЕ¡–разрезал недолгую тишину Билл, продолжая истерично повышать голос на каждом особо терзающим его моменте и громыхать кулаком по столу, либо стучать по нему указательным пальцем, будто вдалбливал собственную правоту еще и в его многострадальную поверхность. —Ты разрушил его жизнь. —Я СДЕLА-АЛ ДЛЯ НЕГО ВСЕ, ЧЕГО ОН ХО-°0Т€ЕЛ. БЛАГОд-ДАРЯ МНЕ ОН БЫЛ НА GРАНИ ВЕЛNЧА-ăШЕГО ОТКРЫТИЯ ВО ВСЕЙ ВСЕЛЕ-_НⁿНОЙ!–слова глючили помехами и раздавались по всему помещению бара, который вместе с Пироникой так благополучно стал платочком для сайферовых слез, соплей и криков. Кажется ей это надоело. Она взмыла с места, возвышаясь над расквашенным Биллом и, ухватив того за грудки, сдернула с насиженного места: —БИЛЛИ, это человек! Я говорила, что водиться с настолько отличными от тебя существами–дело гиблое! ОСОБЕННО ПОТОМУ, ЧТО ТВОЯ УПЕРТАЯ САМОВЛЮБЛЕННАЯ БОШКА, НЕ ПОНИМАЕТ ЧУЖИХ ПРОБЛЕМ, ЦЕННОСТЕЙ И ПРИНЦИПОВ!—его встряхнули несколько раз—Уничтожить измерение, Сайфер,—она впервые за долгое время назвала его по "фамилии", что отрезвило получше любых дерганий и пинков, дальнейшее добило пощечиной—это не СВОБОДА. А издевательства и угрозы днями напролет–это не ПРОСЬБЫ. Я больше не хочу это мусолить. Я готова пожалеть тебя, но не твою ложь самому себе и всем окружающим. —'-Тогда сkажи'=_-. Что. M-mне. "-_Дəла-ать? М`-? Ты жə так@я ¥мная_-!–речь уже окончательно превратилась в ядовитое и неразборчивое урчание. Где-то внутри сердце еще покалывало от неприятного упоминания. —А я не знаю, Билли!—она отпустила демона, и тот с грохотом упал, кое-как хватаясь за стол. Казалось, она окончательно собралась уйти, но, застегивая ярко-розовую косуху, кинула совершенно возмутительное и непозволительное для Сайфера–Унижайся. —Ну и поз-жа-@луста³.'z! Увесистые каблуки девушки застучали по плитке, и с громким хлопком закрылась за ней дверь. Он остался один.

Чтож.

Стоило признать.

Он скучал.

В голове все шумело, тикало, взрывалось, хлюпало, все вокруг превращалось в тягучую тоску. Все гудело. Как же неприятно. Если раньше внутри стальным стержнем правила непоколебимая уверенность в себе, то сейчас на ее месте восседала глупая и вязкая тревога, колючая от осколков собственного хрупкого эго. Мерзость. Сайфер никогда не был сторонником самобичевания, зато очень любил капризничать и жаловаться на судьбу. Он никогда не считал разумными и достойными существования людей, чьи черепные коробки были наполненны беспросветным сборищем мусора, и чьи потуги вызывали лишь жалость и желание добить, чтоб не мучались. Муравьев, вон, топчут каждый день, даже без конкретных намерений, а при наличии таковых с уверенностью давят и размазывают каблуком ботинка, разоряют муравейники и напоследок заливают кипятком. Так с чего демон должен относиться к людям как-то иначе. А вот, блять, хуй его знает с чего... Стенфорд. ОХ! Теперь это имя отзывалось на языке ядом, кислотой и жжением призрения. Зато в голове, почему-то, вызывало нескончаемый поток мыслей, заворачивающий в совсем неподобающие закаулки разума, жмущий на все кнопки спектра билловых эмоций и ощущений, становящийся наркотиком, игрой, жутко важным элементом самого демона. Это ну чертовске неправильно действовало на Билла! Как вообще он мог подобное допустить? Безусловно Шестопал был, остается и будет игрушкой Сайфера. Той, которую дети в разгаре игры кидают и ломают, той, за которую дерутся в садике с криками "Это мое! Отдай!", и той, с которой мирно засыпают в кровати стиснув и прижав поближе. Но не сильно ли Билл заигрался? Не сильно ли близко он пустил человека, не много ли он ему так безрассудно вручил, не долго ли он тратил себя на столь пустое существо. И Сайфер был готов убедить и себя, и всех остальных–нет. Не долго, не много, не близко. Все взаимодействие было направлено лишь на достижение цели, все только лишь для себя любимого. Просто игрушка слишком вжилась в роль равного, вот и все. Тогда почему он сам сейчас глушит собственную боль и обиду? Просто жаль потерянных сил и времени, просто победа была так близко... просто он не хотел начинать все заново. И черта с два он признает, что просто не может и не хочет отпускать. Обида перерождалась в злость, и алкоголь только ускорял этот и без того скорый процесс. Демон, покачнувшись, вскочил со стула и больше сдерживать его было некому. Позже полиции на него нажаловалась какая-то кассирша из ресторана на соседней улице и Билла упекли на шесть часов в карцер. Подумать времени было предостаточно... ну и прелесть! "Унижайся" Чтож. Звучало все менее и менее отвратительно. К тому же, это единственный совет, которым хоть как-то можно было руководствоваться. Пытаться стоило всегда, и он попытается, честно, в самый последний раз. И больше никогда и никому не даст подступать так близко и забираться настолько глубоко... Почти.

×××

На беспросветной синеве неба у самого края горизонта разросталась бледно-розовая рваная полоса. Силы еще были и практически безупречно еще работали мозги, однако тело пропиталось за день приятной тянущей усталостью и она, скопившись к ночи в приличном количестве, потянула человнка в сон. Казалось, он впервые засыпал без страха. На покрывыле все еще валялось скомканное пальто и только что скинутые брюки со свитером, а подо всем этим самым, наверное, крепким сном за всю свою жизнь засыпал человек. Его грудная клетка медленно и с расстановкой вздымалась под одеялом, слегка подрагивали ресницы и самые кончики пальцев ног. И в голову ему и прийти на могло, что на другом конце вселенной кто-то очень ненавистный, но очень, сволочь, важный, вспоминал, фантомно слышал монотонное дыхание и думал. Много-много думал...