Отныне и во веки веков...

Это был настоящий ад. Стенфорд сбил свой режим сна, до отсутствия самого сна. Любую пищу заменял кофе. Сон, вероятно, тоже, хотя от напитка спать хотелось еще больше. В этом Пайнс не был уверен до конца–спать хотелось от всего. У ситуации было плюс сотня минусов, нежели могло быть. Сайфер все еще был здесь. Он все еще имел контроль над сознанием Стенфорда. И все еще имел собственное тело. Сидя за столом мужчина вглядывается в яркий свет настольной лампы, слушает ее мерный гул. Голова тяжелеет и мысли наполняются больными отрывками едва прошедших недель. Руки сводит от боли. Кажется где-то под кожей... ХА-ХА! От кожи осталось одно лишь название, и пара засохшик болячек. Вечно бодрствовать все же задача невыполнимая, да, Фордс? Как же противно. Он просыпается на полу около двери в подвал. Ледяной паркет холодит спину. Кто оставил дверь открытой? Нужно просто встать. Опереться руками и.. По комнате разносится громкий крик. "Опереться руками". Ага-ага, сломанными. По крайней мере, это первое ощущение. Все же поднимаясь в сидячее положение, Стенфорд осматривает "руки". И действительно, так не назовешь. На локтях рубашка прилипла к ссадинам и запеклась сукровицей, отдирать будет больно. Кисти больше похожи на мясо. Фарш. Костяшки сбиты в кровь, кажется, если присмотреться, можно будет увидеть белеющие под кожей суставчики. И он не присматривается. Пол исмазан кровью. Картина места преступления в самых ярких красках. Таких... багровых. Взгляд человека поднимается на дверь. Господи.. на ней сотни вмятин, а еще больше–пятен и подтеков, запекшихся и уже сухих. Если человек вообще способен так колотить железо, то боль в мышцах неудивительна. Невпервой. Надо просто найти бинты. Это воспоминание кажется самым менее ошеломляющим. Отрываясь от выжегания собственных глаз лампой Пайнс опускает взгляд на руки, отмечая, что следует купить бинты. Нынешние уже слиплись и пожелтели, даже пластыри под тканью не защитили их от редкой россыпи багровых точечек на костяшках. Это они еще были чистыми, видимо Билл сжалился на этой неделе. И это пугало. Обычно он безустанно колотил дверь каждый раз, когда Стенфорд был без сознания. Сайфер знал, что пробить дверь задача невыполнимая, Форд, естественно это понимал. Но после безнадежного "А"–"А-вдруг-получится" был предпринят план "Б". "Буду-избивать-жестянку,-пока-кожа-не-сотрется-до-костей". И он успешно следовал плану. А человек стал перематывать руки реже и реже. Потому что смысла не было. Потому что стоит сомкнуть глаза и спустя время он обнаружит свое обессиленное тело на том же самом полу, с теми же самыми разводами. А Билла не особо интересует наличие тряпок. Он колотит так, что эластичные волокна впечатывыются в свежие раны, так, что ткань рвется и склеивается со свежей кровью. И потому, что это дает надежду. Ведь как только наскучит план "Б", он возьмется за план "В". "Вот-бы-размозжить-голову-человека-об-дверь,-и-посмотреть,-как-его-тело-рухнет-в-обморок-от-черепно-мозговой-травмы". Сайфер был невыносим. Стенфорд горел от ненависти даже в его отсутствие. А в присутствии ему хотелось с диким воем перегрызть своему врагу глотку. Билл был о нем такого же мнения. Но неоспорим тот факт, что Форд действительно боялся. Все начиналось с ядовитой змеи в дневнике. И это были цветочки. Потому что Сайфер все еще контролировал его сознание. И тело. И в совокупности это заставляло ощущать мурашки от каждого воспоминания. Вот он лежит в чугунной ванне. Мужчина не знал, как именно тут оказался. Просто ванная. Просто вода, медленно затикающая в приоткрытый рот и пробирающаяся к дыхательным путям. Просто капельки крови, стекающие по носогубной складке к поверхности воды и расползающиеся тонкими алыми паутинками. Просто в какой-то момент тело начинает тяжелеть, и вода подбирается к кончику горбатого окровавленного носа, становится холодно. Черт. ЧЕРТ. Как он умудрился заснуть в ванной? Он даже никогда не... В одежде? Что вообще происходит и.. Кашель. Организм задыхается. Человек, поскальзываясь голыми ступнями и, расплескивая воду, усаживается на борт ванной. Боже... в ткань светлой рубашки медленно въедаются капли крови. Ванная розовеет, когда кровь смешивается с водой. Упираясь в стену спиной и все еще продолжая цепляться руками за бортик, Стенфорд старается подогнуть ноги и уместить их тоже на борт, подальше от нежно-кровавого месива.. Босые ступни все еще скользят, оставляя за собой мелкие алые капельки. После ледяной ванной все тело пробирает дрожь. В глазах все размыто, остается лишь на ощупь осматривать пространство... хрусь. Под ногой треснули очки. В ступню впились мелкие осколки линз. Стенфорт матает головой, стараясь усмирить фантомную боль, стереть столь четкое навождение. Сердце бешенно колотится в грудной клетке. Он машинально проводит шестипалой ладонью под носом, боясь ощутить влагу. Нет. Все хорошо. Относительно. Еще секунда, и под воду ушел бы и нос. И если бы не чудо, Форд бы не очнулся совсем, ведь организм не был готов обрывать такой желанный отдых взамен на очередное пробуждение в аду. Пайнс поклялся переставить дополнительный слив ниже, выкинуть затычку и установить пароли на стояки воды. Подобно старому альбому сознание демонстрировало новые ужасы недавних событий. Их правдивость подтверждала запись в дневнике: Одним утром я зашел на кухню и увидел себя повешенным. Паническая атака не прекращалась на протяжении нескольких часов. Мне стыдно за свою глупость. Я выбегал из дома, искал вокруг людей, чтоб проверить видят ли они меня, до сих пор не покидает ощущение, что я и не существую вовсе. А людей не было. Вообще никого. Пустовал весь город, а в хижине гениального-и-таинственного-ученого весел собственный труп. Мерзко и иронично. Стены были расчерчены треугольниками. Все мое тело переломано и изрезано чем-то, вероятно, очень и очень острым. Я больше не буду спать. Никогда. Я не дам ему довести меня до суи.. до этого Проснулся Стэнфорд на пороге собственного дома. И еще несколько часов не позволял себе заходить на кухню. Еще несколько дней не позволял себе и глаза сомкнуть. Еще раз он проснулся после фразы "я вырву твои глазные яблоки" и ничего не увидел. Только черноту. Так безнадежно он еще никогда себя не ощущал. Щека прилипла к подушке. По ней катилось что-то липкое и неприятно влажное. И когда мои ладони потянулись протереть глаза... боже, пальцы провалились в глазницы. Я не хочу в это верить. Он действительно заорал. Ему стало больно. Так больно, как не было от фарша вместо костяшек и вбитых в ладони гвоздей. Кажется, оправа очков все еще была на мне, но один из пальцев что-то сильно кольнуло, и я нащупал пару осколков в кровавом месеве, тоже покрытых склизкой субстанцией... На секунду кровь стали разбавлять соленые слезы. Он был готов завыть и взмолить о пощаде, но через пару секунд твердо решил, что не сдался бы даже под дулом пистолета. Капельки все равно затекали в углубления, отмывая осколки своей немногочисленной влагой. От рефлекторного моргания все мысли резко затихли. Очнулся человек в слезах, закрыв глаза за целыми линзами ладонями. Он мог просыпаться без рук, ног, головы и других частей тела. Мог находить свой труп, труп коллеги, труп брата или родителей, даже труп Сайфера, на котором сидел верхом, с кухонным ножом в руках под вой сирены, мигалок и звуки медленно выламываемой двери. И помощи просить было неукого. Билл умудрялся действовать на нервы даже чем-то безобидным. Он перерезал все провода телефонных аппаратов по близости. Стенфорд был готов искать брата, позвонить ему, и попросить банальной поддержки а-ля "помоги мне не свихнуться". Но нет. Любые средства связи были безвозвратно выведены из строя. Стоило что-то починить, как оно снова моментально ломалось и готово было к полной утилизации. Стенфорд начал замечать сбои в технике. Он застревал в лифтах, у него перегарали розетки, или же резко вырубался свет во всем районе, а может наоборот, врубался на полную яркость где-то посреди ночи, бывало, даже не своим светом, а к примеру ярко-красным или зеленым, да так, что жители городка были готовы прийти к Форду, выбить ему все зубы и вытолкать к чертям собачьим за пределы штата. Потому что очевидно–во всем виноват ученый, со своим порталом, грохотом, светом, приборами и компьютерами. Потому что люди слепы, глухи, и немы, и они не знают ни-че-го. Мужчина был готов лезть на стену. Билл раздрожал, пугал, доводил, и не отступал никоем образом, из раза в раз принуждая сдаться. И Форд старался вести себя аналогичным образом. Старался, пока не осознал одну свою самую главную слабость. ××× На часах хер-его-знает-сколько-ночи. После четвертого падения лбом на рабочий стол от невыносимого желания спать Стенфорд встал и пошел в ванную комнату, чтобы хотя бы умыться бодрящей ледяной водой. И, глядя в зеркало, внезапно осознал, что чувствует пристальный взгляд. И замер. От страха и от полного понимания, что будет дальше. Инстинкт твердит: притворитьсямертвымпритворитьсямертвым. И он ждет, не двигаясь, чтобы просто не стать добычей, чтобы слиться со всем окружающим пространством. А потом на талии ощущается мерзкий, до боли знакомый холод рук. И тело действительно теряет контроль. Он не может двинуться с места, и не может отвести взгляд. Бледные ладони поднимаются на грудь, обнимают и прижимают ближе. Демон сзади тихо смеется, а затем начинает расшатывать напряженную фигуру перед собой, как бы покачиваясь в танце. Тело человека пркорно двигается в такт. —Тааак-так-так... Ты не ожидал, признай, Фордси—из-за плеча показывается золотистый глаз с хитрым прищуром и длинными ресницами, словно лезвия царапающими шею при каждом движении века,—Ты же скучал по мне? К оголенной шее примыкают влажные губы. Это не вопрос. С трудом, проглотив ком в горле, Стенфорд выдавливает: —Прекращай свое бессмысленное шоу. Что тебе от меня нужно?!–где-то внутри уязвимая смелость все же начинает трещать по швам. Голосовые связки снова сковывает липким животным страхом. Демон медлит. Ловит каждое содрагание в голосе, каждый вздох, совершенный невпопад словам. —Ты и сам все знаешь...–читается улыбка. Тонкая кисть лезет на щеку и забирается в копну волос на виске. От настойчивых поглаживаний тело Пайнса снова дает волю прерывистой дрожи, больше смахивающей на озноб. Снова собирается с силами. Внезапно внутри что-то расходится с треском липких оков и хлюпоньем. В груди клокочет невысказанная несправедливость, ненависть. —Оттого и поражаюсь твоей наглости. Ты предатель. Ты лжец,–мужчина опирается на раковину, руки начинают дрожать от бурлящей злобы и обиды.—Ты СВОЛОЧЬ. СГИНЬ К ЧЕРТЯМ СОБАЧЬИМ!—молодец. Теперь все внутри и впрямь разошлось по швам, порвалось, как тряпичная кукла. Пространство мгновенно затихает, кроме метронома сердца, качающего недавно закипавшую кровь. Хватит. Тело не слушается, онемев и размякнув, Стенфорд не находит в себе сил даже чтобы оттолкнуть сзади стоящего. Он просто закрывает глаза и слушает собственный пульс, гулом раздающийся в ушах. Он просто надеется и ждет. —Ты тоже меня предал. Не пытайся привить себе святость. Дыхание человека задрожало. Задребезжало самолюбие. Пальцы сжали край раковины, готовые раскрошить керамику. —Убирайся. —Ты же понимаешь, я никогда не уйду. Я никогда тебя не оставлю. А так хотелось верить... ××× С пробуждением облегчение не настало. На щеке разцвело отлеженное пятно после сна на столе. Он так и думал. Ничего не было, ничего не случилось, ничего и никого. На удивление Форд выспался. Комната была окрашена кровавым рассветом, нежно розовеющим, но все равно каким-то болезненным. Немного затекла шея и теперь голову мучила легкая тянущая боль. Медленно вырастало из-за сосновых верхушек солнце. Медленно рыжел свет. Как ранка, порез, сначала алеющий сукровицей, а спустя дни, затягивающийся рыжей коркой. Долгие потягивания привели спину в норму, по телу разлилась какая-то слишком уж приторная бодрость. Такого Пайнс на ощущал давно. Поднявшись с места он спустился на кухню. Помещение еще утопало в тени, сосновый лес плотно зашторивал ветвями восход, лишь самая его верхушка нежилась на холодеющем осеннем солнце. Что-то внутри человека расслабилось, растеклось, накрыло опустошение, все вокруг посвежело. Открытое окно разогнало холодный, смешавшийся и застывший с тревогой воздух. Кухня зазвенела посудой, ложками и бормочущим радио. В нее медленно закрадывались мимолетные лучики света. Дымком потянулся запах кофе с корицей.