Небеса
13 июля 2022 г., 12:52
Саэ была обречена с момента, как они с Куджо Тенном впервые пересеклись взглядами в кабинете ее отца.
Ей всего пятнадцать, но папа решил, что она достаточно подготовлена, чтобы дебютировать, достаточно обучена и квалифицирована, хотя все ещё путает движения в танце — она слишком сосредоточена на пении, чтобы запоминать пусть и не слишком замысловатые движения. Ему шестнадцать лет, он выше на пол головы, у него уверенная походка и изящная фигура — будто созданная ради того, чтобы ей любовались, фарфоровая кукла — Куджо Тенн очаровывал своей ласковой невинной улыбкой на нежном ангельском лице, и Саэ едва ли не поддалась этому ядовитому очарованию.
— Младшая сестра Гаку?.. — На мгновение, услышав ангельский нежный голос, она опешила, пусть на всегда каменно-спокойном лице это никак не отразилось. — Вы так похожи.
— Яотоме Саэ… — Она едва кивнула, опустив глаза в пол. Юноша перед ней настолько очарователен, что она не в силах смотреть ему в глаза спокойно, легче отвернуться и, извинившись, убежать, чувствуя, как слабое сердечко колотится в груди привычно-болезненно, хотя признаков головокружения не наблюдается. Очень странное чувство лёгкой эйфории, словно перед падением в обморок, наверное, потому что она слишком разволновалась… Нужно успокоиться.
— Саэ, — брат окликает ее очень вовремя, пока она ещё сохранила остатки достоинства. — Не слишком сближайся с этим мелким придурком.
Саэ кивает, она привыкла слушаться старшего брата в таких вопросах, но все равно про себя думает, что он не прав. Нельзя называть подобными грубыми словами этого нежного ангелоподобного юношу, покоряющего своей ласковой, как дуновение мартовского теплого ветерка, немного шаловливой улыбкой. От этой улыбки бросало в жар, хотя внешне Саэ старалась держать лицо — то, что он ей понравился, большой секрет, и об этом не узнает никто, ни папа, ни брат, ни сам Тенн.
Всё его шелково-невесомое трепетное очарование испарилось, стоило Куджо разомкнуть мраморно-молочную линию тонких губ и заговорить.
— Тебе нет места в индустрии. — К голове приливает кровь, бросает в дрожь, зубки до боли вгрызаются в истерзанную нижнюю губу, а ногти проминают алые горящие болезненно полумесяцы на ладонях — Саэ не простит ему этих слов никогда больше, в тайне ото всех признавая, что он, возможно, прав.
Айдолы должны быть идеальными, восхищающими своим образом и не имеют прав на ошибку. Саэ никогда не сможет достичь такого идеала — даже если очень постарается, всегда будет хуже, чем Гаку. Она не идеальна уже тем, что родилась со слабым сердцем, настолько, что может упасть без чувств посреди безлюдного коридора из-за удушающей летней жары.
Саэ не станет признавать правоту Куджо Тенна вслух, предпочитая огрызнуться на него или тяжело вдохнуть:
— Я устала спорить.
Она просто не хочет расстраивать себя ещё сильнее этим бесполезным спором, не хочет разочаровываться ещё сильнее в этом человеке и в самой себе.
На свой двадцатый день рождения Саэ узнала о себе много нового: например, что напивается, в отличие от Гаку, довольно быстро, что хорошо координирует движения, но плохо контролирует голову, что Куджо Тенн, идеальный во всем, за что бы ни взялся, совершенно не умеет целоваться.
Его губы мягкие, словно зефир, и сладкие, как яблочная пастила с лёгкой кислинкой обжигающего вишнёвого ликера. Она в жизни бы не поцеловала его первой, просто он так не вовремя вернулся в её опустевшую после ухода TRIGGER квартиру, а Саэ просто не смогла устоять перед его внезапно слишком близко оказавшимся лицом. Он обнимает её так бережно, словно стеклянную статуэтку, которая сломается, разобьется на мелкие осколки, если сжать слишком сильно, хотя должен бы оттолкнуть — они совсем не ладят, почему бы ему её вдруг обнимать?
И почему она не хочет размыкать этих объятий, почему готова продолжать прижиматься к его сладким губам своими нервно покусанными, саднящими солоноватыми губами.
Его тело очень горячее, прикосновения обжигают всегда холодную, словно обескровленную, бледную кожу, он греет своим дыханием её замёрзшее лицо, на котором алой краской расплескивается волной накрывающий жар смеси алкоголя и пьянящих с той же силой поцелуев.
Она хотела бы это остановить — уже давно не очарована, Саэ должна его ненавидеть, проклинать каждое слово и каждое движение, но лишь с грустью вздыхает на любую их ссору и глотает беззвучно жгущие холодные щеки раскаленной лавой слёзы, чтобы никто не заметил. На языке у Тенна лишь яд, но такой приторно-сладкий, что травишься раз за разом в надежде, что в этот раз он не ранит. Он отравляет ей жизнь одним лишь своим существованием, по капле разрушая самооценку, самоконтроль, и все же, Куджо словно наркотик, заставляющий жаждать этой пытки, шёлковым шнуром затягивая узел на шее все крепче, толченым алмазом разрезая внутри все, что звалось гордостью.
Алкоголь стирает все рамки и грани. Сейчас Саэ готова была упиваться этим маняще-приторным, слаще мёда, слаще клубники и шоколада, наркотиком мягких губ своего злейшего врага.
Он не отталкивает, хотя всю их маленькую посиделку с Гаку и Рю был почти трезв, выпив всего ничего, и должен осознавать свои действия, лишь обнимает за тонкую талию крепче, будто боясь, что она вот-вот расстворится, оставив после себя лишь дым, лишь отголосок звучания бархатного голоса у самого его уха, недовольного мычания, вырвавшегося в тот момент, когда его пальцы скользнули ниже талии, к худым бледным бедрам, обтянутым тонкой тканью чёрных хлопковых шорт.
— Ложись спать. — Тенн тянет её к спальне, но спать Саэ совсем не хочется, хочется ещё немного послушать его нежный до боли, до рези в груди ангельский голос.
— У меня день рождения. — Она мурлычет себе под нос, улыбаясь так, как в жизни бы не улыбнулась трезвая. — Я не хочу спать… Пока этот день не пройдёт. Хочу увидеть рассвет. Я же теперь взрослая…
Подушечки её пальцев приятно холодят его щеки. Саэ снова кусает губы, эта отвратительная привычка никак не отпускает её даже пьяную, даже немного не в себе, напевает что-то невнятное себе под нос и плетёт тонкие косички из коротких кудрей цвета полнолуния.
— Ты не досидишь до рассвета. — Тенн упрямо пытается уложить её в кровать, Саэ вместо этого валит его на перьевые подушки и упирается ладонями в грудь, как кошка, торжествующая над пойманной добычей:
— Мы досидим вместе.
— Прекрати меня провоцировать. — Иногда хищник превращается в жертву, а добыча в охотника: когда кошка слишком наивна, а мышонок слетает с катушек. Тенн подминает свою до последней клеточки тела пьяную охотницу под себя, зарывается пальцами в её шелковые пепельные пряди и утыкается носом в шею, вдыхая жасминовый ненавязчивый аромат ее любимых цветов — Саэ обожает цветы жасмина, белые, как её бледная кожа, и такие же, как она, хрупкие и нежные.
— Я ведь в конце концов мужчина… — Его голос слегка подрагивает, срывается в отчаянии, пытаться контролировать эту девушку в её нынешнем состоянии просто мучение: все Яотоме в опьянении абсолютно неуправляемы.
— Куджо… — Язык Саэ слегка заплетается, но таким ласковым тоном за пять лет она не обращалась к нему ещё ни разу. Тонкие пальчики скользят по его шее: — Посмотри на меня… Я хочу увидеть рассвет в твоих глазах.
И Тенн повинуется, прижимается лбом к её лбу, вглядываясь в её полуприкрытые глаза. В его радужке розовеет рассвет, в её — фиолетовый полумрак облаков над заходящим летним солнцем. Так близко, что чувствуется её дыхание на его щеках…
Саэ снова касается его губ своими, словно играет, зная, что мужчина перед ней держится из последних сил.
— Покажи мне Небеса, — На её искусанных губах застывает блаженная улыбка то ли счастливицы, то ли сумасшедшей. — Покажи мне Небеса, Тенн…
Это просто последняя капля.
— Не ненавидь меня потом. — Ещё один поцелуй, потом ещё — все больше, все глубже, словно пытаясь слиться с ней в одно целое, разделить поровну жар опаленного алкоголем хрупкого тела, даже если для этого нужно снять всю одежду, мешающую Тенну коснуться бархатной, пульсирующей изнутри раскаленной опьяняющим органическим ядом кожи.
Саэ не чувствует холода даже полностью обнаженная, хотя и тонкие руки, и нежная грудь, и плоский животик покрылись мелкими мурашками, а розовые соски, затвердев, встали пиками. Влажное прикосновение языка к соску, и Саэ вздрагивает, выгибается, ласково мурлыкает себе под нос от удовольствия, словно побуждая к дальнейшим действиям: облизывать, посасывать, покусывать, чувствуя, как от каждого его движения её тело содрогается, словно от удара током.
Она очень податливая, легко исполняет просьбы, хрупкое тело послушно выгибается под ласковыми, но местами небрежными касаниями, бормочет нечто несвязное ему на ухо, ласково зовёт по имени — она никогда до этого не называла его имя, будто пренебрежительно, игнорируя его существование.
— Милый… — едва слышно бормочет себе под нос волшебной арфой мелодичного голоса, гладит пальцами по щекам и улыбается, как никогда и никому не улыбалась — Саэ пьяная, полностью не в себе, но Тенну на это уже плевать. Она сама захотела всего этого, сама захотела его.
Куджо Тенн был обречен с того момента, как слышал её голос впервые во время репетиции ее дебютной песни, увидел, как она преображается после выхода на сцену, почувствовал то тепло, которое она пытается подарить всем вокруг, заставляя охладеть своё хрупкое, словно белоснежный цветок, тело. Прошло шесть лет, и он жаждал этого тепла все сильнее с каждым разом, чтобы сейчас, когда она не в себе, сорваться и наконец слиться воедино в порыве пьяной страсти. Без контроля, без остановки, как в песнях TRIGGER, воплощая в жизнь сюжет «Тайной Ночи».
Толчки немного небрежные, и Саэ стонет то ли от боли, то ли от наслаждения каждый раз, как Тенн двигает бедрами, вбиваясь в неё глубоко, так, как только может, выбивая своё имя на её естестве, чтобы она окончательно растворилась в его руках, растаяла, навсегда осталась рядом ароматом жасминовой пыльцы на коже.
Быстрее. Ещё быстрее, чтобы хаотичная мелодия её стонов и всхлипов не прерывалась ни на мгновение, чтобы слизывать с горящих огнём щёк горько-соленые слёзы, целовать зажмуренные веки, до алых отметин сжимать бледные узкие бедра, слишком худенькие и маленькие, кукольные. Чтобы, кусать, облизывать, сминать в ладонях влажную от слюны грудь, тянуть зубами и посасывать бусинки розовых сосков, оставлять багровые засосы на мраморной тонкой шейке и бесконтрольно, безостановочно выбивать сладкие стоны из её покусанных губ.
Без контрацепции и какой-либо гарантии, в порыве, от которого мыслей в голове не остаётся, Тенн не успевает остановиться, прежде чем кончить: белые вязкие капли, смесь спермы с её собственным соком, размазывается по стволу члена, мутными каплями сочится через раскрытые половые губы, грязно, пошло…
Всем плевать, как это выглядит со стороны. Они просто хотят продолжать это безумие до тех пор, пока силы окончательно не покинут.
Саэ была обречена с момента, как они с Куджо Тенном впервые пересеклись взглядами в кабинете ее отца, когда глаза цвета лиловых закатных облаков столкнулись с пасмурным розовым рассветом его глаз, и все, что Саэ считала красивым до этого момента, померкло, испарилось, потускнело.
Тенн был обречен с тех пор, как услышал её голос чище звона струн арфы, мелодичнее весенней капели, неземной, словно лунный свет. Ее голос может низвергнуть в Преисподнюю, или вознести в Рай, подарив крылья. «Покажи мне Небеса»… Просьба очень абсурдная, ведь им обычно так тяжело вместе хотя бы в пределах одной комнаты, но сегодня вполне исполнимая — хотя бы недолго, хоть несколько часов, до рассвета, знаменующего начало нового дня, они могут позволить себе вместе полетать.
Только вот жаль, что наутро Саэ не вспомнит об этом совершенно ничего, а у Тенна не хватит духа сказать ни слова о том, что произошло в ночь её двадцатилетия целый год.
