Добро пожаловать в Большемирье

      Звуки арфы звонкими переливами разносились по просторному залу. Молодой слуга, поглядывая на лицо скучающего фараона, перебирал мелодию за мелодией, но Его Величество был грустен и задумчив. Ни любимая музыка, ни прекрасные наложницы, ни мягкие шелка, ни сочный виноград не могли поднять правителю настроение.       — Отчего так печальны вы, богоподобный Камбизэт? — Широкоплечий джати уверенной походкой приблизился к фараону, жестом приказывая слугам уйти.       — Видишь ли, Маду, сыну моему через несколько дней уже двадцать лет исполняется, а ни одной жены себе так и не выбрал. Сколько красавиц вокруг, здоровых, молодых, статных, а он от всех нос воротит. То волосы излишне длинные, то слишком короткие, кожа то чересчур бледная, то очень смуглая, то разрез глаз не подходящий, то груди большие — для каждой причину нашёл, чтобы отвергнуть. А вчера заявил, что не по душе ему египетские женщины, македонку заморскую подавай. — Устало вздохнув, Камбизэт вышел на балкон и направил тяжёлый взгляд вдаль.       — Слышал он от заезжих торговцев, что Имре, дитя царя Македонии, просто невероятной красоты: волосы чёрные, как ночь в пустыне, шёлком стекают до самых бёдер; глаза зеленее пальмовых листьев; ноги длинные, что наш великий Нил; стройная фигурка словно лучшими скульпторами из камня выточена, — продолжил фараон. — А недавно слух пошёл, что на своё восемнадцатилетие сей прекраснейший цветок свадьбу сыграть хочет и мужа себе присматривает. И вот тот, кто согласится на условиях Имре ложе разделить, и станет мужем.       — Богоподобный, если Суди сможет покорить сердце единственного ребёнка македонского царя, получится заключить выгодный политический союз и увеличить военную мощь Египта.       — Союз то будет выгодный, но не спокойно на сердце у меня. Столько кандидатов, испугавшись, отказались от условий, и никто не рассказывает подробностей. Что же скрывает спальня Имре, что бегут из неё, как от пожара? — задумчиво протянул Камбизэт.       Плывший в далёкую Македонию Суди задавался тем же вопросом, что и его отец. Стоя у борта корабля, он не мог насладиться ни свежим бризом с солёным ароматом водорослей, ни холодными брызгами, которые россыпью долетали до скуластого лица и оседали на смуглой коже. Ветер путал чёрные вьющиеся волосы, остужал тело, окрашенное в бронзу жарким египетским солнцем, но не приносил облегчения. На молодом лице застыла маска глубокой задумчивости, а в глубине тёмно-карих глаз плескались сомнения.       Правильно ли он поступил, отказавшись от стольких египетских красавиц ради одной фантомной македонки? Об очаровании Имре слагали легенды. Торговцы наперебой расхваливали волшебный голос, который песнями встречал гостей во дворце; восторгались пухлыми губами, алыми, как спелый гранат; заезжие певцы слагали баллады о манящих изгибах тела и чистоте белоснежной кожи. Но то лишь слухи, что привозили из-за океана, красивые сказки, которые проверить мог не каждый. Ведь если настолько великолепна Имре, то почему ни один муж не решился связать с прелестницей свою судьбу?       Несколько ночей пришлось добираться до заветной Македонии, где по прибытии у причала уже поджидала царская повозка, запряжённая парой белоснежных лошадей. И повезли они широкими улицами прямо во дворец, каменной громадой возвышающийся над столицей. По приезде Суди встретили со всей македонской щедростью: провели в лучшие гостевые покои, обмыли в бассейне с чистейшей водой, напоили крепчайшими винами и угостили свежайшими фруктами, собранными здесь же, в царских садах. На этот же вечер назначили свидание с прекрасной Имре.       Чем ближе был заветный золотой час, тем сильнее волновался Суди. Опыта принцу было не занимать, ещё ни одна прелестница не покидала его спальню неудовлетворённой, но таинственные условия близости с Имре не давали покоя взволнованной душе. Вечером вступая в заветную спальню, Суди взял себя в руки, держась отстранённо, слегка надменно, как и положено сыну фараона. Прохладный бриз, проникая в открытые окна, приносил с океана запах соли и далёкие крики чаек, закатное солнце золотило стены и полупрозрачный балдахин, который светлой вуалью скрывал от глаз наследницу Македонии.       Слухи врали. Ни торговцы, ни певцы не смогли словами передать чарующее великолепие Имре. Она была прекрасней любой богини. Смольные волосы струились по узким покатым плечам и острым лопаткам, игриво прикрывали плоскую грудь; округлые бёдра, предательски скрытые нежно-голубой юбкой, просились в ладони; насыщенные зелёные глаза смотрели внимательно, требовательно, а сочные мягкие губы растянулись в чарующей улыбке.       Не в силах отвести взгляда от неземной красоты, Суди завороженно сделал шаг вперёд и, склонившись над ложем, с трепетом коснулся нежной щеки, приласкал аккуратное ушко, скрытое за густыми прядями, а через короткое мгновение, не в силах сопротивляться силе прелестницы, упал на колени.       — Ты лучшее, что видели мои глаза, воплощение самой Хатор или Исиды, — восхищённо прошептал Суди, оглаживая восторженным взглядом стройные ноги.       Короткий смешок сорвался с губ Имре, когда она грациозно придвинулась к краю кровати и протянула гостю аккуратную ножку.       — Нравлюсь, значит? — голос Имре звучал соблазнительно низко, ласкал слух своей необычностью. — И на что ты готов пойти, чтобы провести со мной ночь?       — На всё, моя богиня, — выдохнул покорённый Суди и с трепетом взял в ладони ступню прелестницы.       Кожа под пальцами была бархатной, казалась совсем тонкой, как паутина — такую нельзя было варварски сжимать, позволено только неуловимо гладить и ласково целовать. Склонившись к полу, как безвольный раб, Суди припал губами к ступне, изнежил поочерёдно каждый пальчик, поднялся выше, неотрывно осыпая поцелуями мягкую кожу, задрал тонкую юбку. Стыдливый стон сорвался с губ, когда Имре второй ножкой играючи коснулась крепнувшей плоти, что всё ещё была скрыта богато украшенной схенти.       — В таком случае я хочу, чтобы ты подготовил себя сзади, пока будешь ласкать меня здесь, — мурлыкнул голос, и юбка распахнулась, освобождая возбуждение Имре.       Подняв влюблённый взгляд вверх, Суди замер, поражённо смотря на любовницу. Нет, любовника. Взору открылся аккуратный длинный член, с фактурной сеткой вен и гладкой пунцовой головкой, на которой блестела маленькая капля секрета. Одурманенное фантазиями сознание с запозданием восприняло смысл слов.       — Ты мужчина? — отстранившись, поражённо выдохнул Суди.       — А разве тебе это важно? Ты приплыл заполучить к себе в постель «прекраснейший цветок», ведь так обо мне рассказывают за океаном, и вот он я, прямо перед тобой. Если хочешь, я весь твой, — склонившись, выдохнул Имре прямо в пересохшие губы.       От близости красивого лица, от запаха сандала, исходящего от шелковистой кожи, Суди с тихим «весь мой» подался вперёд, целуя покорные губы. Если нужно было отдаться, чтобы обладать таким сокровищем, Суди был готов пойти на это.       — Прекрасный, — прошептал Имре, оторвавшись от напористых губ, — покажи мне себя. — Нашарив под подушками бутылочку с ароматным маслом, он вложил её в руки любовника. — Рассказать, что от тебя требуется, или знаешь?       — Знаю, — эхом отозвался Суди, выливая на пальцы добрую половину бутылька.       Распахнув схенти, Суди широко развёл ноги, открывая любовнику прекрасный обзор. Длинные пальцы без стеснения толкнулись внутрь, и Имре одобрительно выдохнул, касаясь своего возбуждения. Под внимательным взглядом ожившей волшебной фантазии сын фараона завёлся так быстро, как ни с одной девушкой ранее. Член, подёргиваясь в такт проникновениям, стоял крепко, обильно тёк мутным секретом прямо на рельефный живот. И пламя в глубине глаз любовника подстёгивало скорее перейти к активным действиям, но стоило только вытащить пальцы, как Имре недовольно цокнул язычком.       — Не так быстро, мой дорогой Суди, сначала дойди до трёх, — и улыбнулся так, словно сам Маахес — опасный, непредсказуемый — вселился в человеческое тело. — Вот так, молодец, а теперь приласкай меня тоже.       И Суди приласкал.       С удовольствием облизав член по всей длине, он собрал на языке солёные капли секрета и до половины насадился ртом. Бархатистая головка правильной тяжестью ощущалась на языке, мускусный запах чужого возбуждения подстёгивал желание, как погонщик лошадь, а мурчащие горловые постанывания любовника песней Мерт текли в уши. Хотелось бесконечно ласкать чувствительную плоть, водить губами по нежной фарфоровой коже принца, вдыхать его ни с чем несравнимым аромат тела и пота. Пальцы внутри уже двигались свободно, когда Имре отстранил от себя и приглашающе похлопал по кровати.       — Обопрись на руки, мой хороший, и прогни спину, — соблазнительным шёпотом раздалось над ухом, — ноги пошире. Молодец.       Втолкнулся медленно, растягивая удовольствие, любил так долго, что Ра на своей солнечной ладье уже закончил путь по небосводу и спустился в земные глубины. В синеве ночи касания ласковых рук к спине, к бокам смешивались с щекоткой от растрепавшихся мягких волос и ощущались особенно ярко. Удовольствие от движений Имре было острым и таким же неземным, как его красота, посланная самой Бастет. Не человек, а истинное воплощение Мина и его божественной мужской силы, близость с ним была бесконечной чередой наслаждения.       — Свадьбу сыграем через два дня и поплывём за море, знакомиться с Великим Камбизэтом, — мечтательно говорил Имре, обнимая после долгой ночи. — Ты будешь прекрасным мужем, Суди.       — Как и ты, Имре. Осталось только придумать, как сказать это отцу, он ведь ждёт, что я жену привезу, — закончил чтение тридцатилетний потомственный грек, а по совместительству преподаватель истории у первого курса и поднял взгляд на алеющее лицо своего студента.       Повисла неловкая пауза.       — Игорь, когда я дал задание написать короткое эссе на тему «Предпосылки для заключения политических союзов», я имел в виду немного другое.       — Простите, Гермес Судиевич, я прислал не тот файл, — пробурчал под нос Македонский, смущённо теребя кончик длинной косы, которую заплёл сегодня вместо привычного хвоста. — Если позволите, я сбегаю в общагу, скачаю другой файл, верный.       — Позволю, Игорь, обязательно позволю, — задумчиво ответил Гермес Судиевич, откидывая с глаз волнистую прядь, — только сначала, — мужчина прошёлся до двери и закрыл аудиторию на ключ, — мне было бы интересно проверить, действительно ли прекраснейший Имре божественно хорош в постели или это художественное преувеличение.