Заснеженная нежность

Между жизнью и смертью

всё падает, падает снег…

Танэда Сантока

*** У этой весны был особенный привкус: отчаяния и удивления от того, что жизнь продолжается, упрямо берёт своё. Так же встаёт по утрам солнце. Так же пробиваются ростки первоцветов, несмотря на ещё не везде сошедший снег. Лань Сичэнь присаживается на колени перед тонким ростком, осторожно касается кончиками пальцев нежных лепестков. Слишком просто – взять, смять в кулаке, уничтожить эту совершенную красоту. И ничего больше не будет. Такая мелочь для мира. Он подумал, что сможет собрать себя заново. Не для себя. Для важных дел, долгого пути искупления ошибок. Что всё это стоит жизни с болью и виной, которые лишь кажутся невыносимыми. А жить он научится. - О чём вы хотели поговорить? - Поговорить? – спутник его подставляет лицо бледным солнечным лучам, улыбается. – Жизнь – очень странная штука, вы об этом думали? В ней иногда невозможное становится единственно реальным. Не улыбнуться в ответ невозможно. - Вы самое явное тому подтверждение, господин Вэй. Ответа не требуется. Всем и так всё слишком ясно. Не совсем понятно, зачем Вэй Усянь так настаивал на этой прогулке среди сходящих снегов. Но об этом можно просто спросить. У живых есть одно важное преимущество перед теми, кто умер, - они отвечают, не только подчинившись мелодии гуциня. - Я разбирал природу заклятья, которым мы тогда воспользовались. Не в храме, - тут тёмный заклинатель болезненно морщится. – В храме было грубо и ненадёжно. Потом. От этого человека всегда можно ожидать чего угодно, так что удивляться не приходится. А вот делать вид, будто сердце не вонзилось под рёбра острым осколком, слишком сложно. - Молчите, прошу вас! Я доскажу. Это не просто печать. Это, как бы вам объяснить, печать временная. Потоки силы и потоки времени соединились, запутались, так что разъединить их было бы почти невозможно… С заявления о невозможном он начал. Было бы глупо думать, что это без причин. - Это ведь и есть то, чего мы хотели? – предполагает Лань Сичэнь вслух. – Закрыть навсегда или хотя бы надолго. Обезопасить мир и живущих в нём людей. Что-то пошло не так? Улыбка вечно самоуверенного Вэй Усяня становится слегка виноватой и на мгновение растерянной. - А, - машет он рукой. – Дело в том, что у меня получилось. Получилось распутать. Нет, вы не подумайте, я ничего такого не делал! Но я могу. А если могу я, то, вы понимаете, рано или поздно кто-то другой тоже может попытаться. И у кого-нибудь может даже получиться. А в других я уверен ещё меньше, чем в себе. Лань Сичэня когда-то считали проницательным человеком. Напрасно. - Не понимаете? Чем дольше потоки сил в таком состоянии, тем более они питают друг друга и то, что внутри. Тех, кто внутри. Через десять лет особенных перемен ещё не будет, через двадцать – я не поручусь… Через сто мы получим угрозу, с которой я предпочёл бы не сталкиваться. - Вы предлагаете, - голос всё-таки дрогнул, - уничтожить… сейчас? Открыть печати, снова провернуть нож в едва затянувшейся ране собственной души. Но, если так необходимо, он сделает это. - О. Да, это выход. Очень сложный и в то же время самый простой, - взгляд такой прямоты и честности выдерживать почти трудно. Всё время пытаешься угадать, какой за ним скрыт подвох. – Понимаете, сюнчжан, я не люблю слишком простых сложных путей. Я предпочитаю те, которые невозможны. Стремлюсь. Иногда в этом и есть моя ошибка, но тут уж ничего не поделаешь. Пока я разбирался с потоками, способами ими управлять, разрушать, использовать, я обнаружил ещё кое-что. И пришёл к вам. Ещё? Неужели нельзя рубить сразу чистым ударом? Зачем этот медленный яд? - Я вас очень внимательно слушаю. - Когда я закрывал саркофаг, я, понимаете, случайно остановил время. На самом деле, это сделать невозможно. И ещё больше невозможно обратить его вспять. Снова это «невозможно». - Тем не менее, по моим расчетам примерно это у нас и вышло. Ну, я так предполагаю. Прикрыть на мгновение глаза. Дышать. Даже если некоторые вещи не поддаются осмыслению сразу, это не означает, что в них нельзя разобраться со временем. Временем. Время. - Прошу вас, продолжайте. - Всего несколько сотен тысяч мгновений, безделица. Но этого могло бы хватить. Сичэнь всё ещё стоял на коленях перед цветком в снегу. Даже не коснулся, так и держал ладонь рядом, не осмеливаясь приблизить. И теперь не причинил этой нежной хрупкости вреда. Самообладание в час сильнейшего волнения – этому его хорошо научили. - Цзэу-цзюнь меня правильно понимает? Несколько сотен тысяч мгновений, может, больше. Сильный целитель мог бы успеть. Очень сильный. Почти всемогущий. Я в этом совершенно не разбираюсь, но вот вы могли бы попробовать. - Зачем вам это? – единственный вопрос, с которым не приходится бороться, срывается с губ. Остальные - запретны. - Не знаю. Может быть, я до крайности любопытен. Может, не злопамятен по природе. А, может, смотрю на вас и вижу, что происходило с другим человеком, очень дорогим для меня. И мне почему-то хочется исправить что-то. Но чтобы исправить там, мне бы пришлось бороться с чем-то большим, чем горстка тысяч мгновений. Поэтому, подумайте, сюнчжан. К тому же, знаете, я не то, чтобы уверен, что точно проживу сто лет, но если всё-таки дотяну своё никчёмное существование до конца срока… я бы предпочёл оказаться на другом краю мира, когда саркофаг вскроется. Или попытаться предотвратить. - Вы знаете, как это сделать? Кричать хотелось о другом. Спрашивать – не об этом. Но вежливая полуулыбка и вполне объяснимая встревоженность судьбой скрытой лишь до поры опасности – это очень хорошая маска. - Пока нет, - усмехнулся он. – Но я докопаюсь, вот увидите. Отчего-то его легкомысленный тон больше всего убеждал в вероятности чуда. *** - Я решил задачку, - пухлая неряшливая стопка записей хлопнулась на стол перед Лань Сичэнем. Разобрать что-то в кривых каракулях, наползающих друг на друга строчках, стрелочках и бесконечных исправлениях было непросто. Но Сичэнь хотя бы попытался. Понять безумного гения вслух было немногим легче – он метался по комнате, беспрерывно тараторя, буйно жестикулировал, сам с собой спорил и обрывал себя на полуслове. Важно было иное. У него получилось. Он потратил на свои расчеты и сочинения почти полгода, но – справился. - Теперь дело за вами. У вас будет очень мало времени, чтобы его спасти. Предельно. Он не пытался смягчить свои слова, и был прав. Так и только так было необходимо. Лань Сичэнь уже после первого разговора зарылся в редкие свитки, приглашал самых талантливых целителей, чтобы учиться их мастерству. Даже не веря в благополучный исход. Золота он не жалел. Он торопился. Он боялся, что его сообщник передумает, что что-то случится, что помешает им, что они просто не успеют. И в то же время он знал, что спешка опасна. Он должен был учесть любую мелочь. Он должен был стать искуснее тех, кто посвятил лекарскому делу всю жизнь. - Вы очень талантливы, - прищурив проницательные глаза, сказал ему один из наставников. – Если бы я учил вас с детства, вы бы стали лучшим, почти богом врачевания. Но даже и теперь вы можете многое. В вас достаточно доброты и суровости. Приёмы вы освоите. А вот сумеете ли принять, что попытка у вас есть только одна? На любое действие? Даже не зная всей сути вопроса, целитель произнёс именно то, что страшно было услышать. - Я воин, - покачал головой Сичэнь. – Я давно это знаю. - Это не одно и то же, - уверенно произнёс старик. – Вам повезло больше, чем мне. Вы не только воин и врачеватель, вы сильный заклинатель. Там, где не справится моё искусство, вы сумеете заткнуть дыры просто потоком ци. Но не считайте себя всемогущим даже тогда. Он не считал. Он казался себе высохшим листом, что сорвало с ветвей давным-давно и с тех пор носит над миром. Предопределённость судьбы никогда не пугала его раньше, но три года была темницей. *** - Брат? Когда ты совершаешь поступки, идущие против всего, во что ты верил прежде, очень важно не быть одному. Одиночки гибнут в самом начале этого пути, даже не успев осознать, отчего так происходит. Несколько лет он видел себя на вершине, заснеженной и пустой, и только ледяной ветер и холод были его спутниками. В этом было страдание, но оно же порождало невыразимое торжество. Упоение бездной, что открыл в мире и в себе самом. Будто бы прежде жил для мира, и лишь теперь – опрокинулся в вечность, разбитый, почти уничтоженный, беспомощный, но закованный как в броню в собственную боль. Гордыня? Обида? Страдание? Стоило отбросить неподъёмный этот доспех, чтобы разглядеть, что гора эта – лишь одна из других, принадлежащих длинной цепи. Поднять голову и встретить взгляд, полный понимания и – любви? - Ты решил. Слова Ванцзи просто подводят черту под всем, что было сделано и сказано. - Будешь отговаривать? – Сичэнь позволяет себе тень улыбки. – Не стоит. Все сомнительные стороны задуманного я понимаю. И… я… Просто верь мне. - Я буду рядом. Для защиты. - Я знаю. Я благодарен. Нет ничего в мире надёжней этой защиты. Вот только невысказанное: защищать тебя от тебя самого – повисло в воздухе. И Лань Сичэнь не мог не признать, что в этом был смысл. То, что они собирались совершить, будто бы подтверждало болезнь, которую он в себе обнаружил. Он не мог быть уверен, что сумеет её побороть, он столько лет пытался. И благо для всех, что рядом готов встать единственный человек, способный отличить её признаки от выбора, сделанного с ясным сознанием. Пусть бы для всего мира они выглядели одинаково. *** Живой. Он… не верил? До самого конца? Просто нашёл упоительную отраву для измученного сердца и вливал её в себя, как пьяница вино? Да. А теперь у него было израненное, бесчувственное тело на руках и очень мало времени. Он был не готов к тому, что брата придётся оставить сражаться, а самому истратить все силы на то, чтобы удержать ускользающую жизнь – на мгновение, на второе, на третье… На столько, чтобы хватило для того, чтобы вспомнить всё, что он освоил за годы изучения лекарских трактатов. Он так долго готовился – и всё равно чувствовал себя беспомощным. Сумятица чувств – ничего не значит. Только мешает. Древние клановые приёмы позволяли отгородиться от них ледяной стеной, это было благо. Раны Цзинь Гуаньяо были смертельными. Почти. Обычный человек не выжил бы. Даже заклинатель не выжил бы – сам. Лань Сичэню всегда легко давались техники исцеления, это был его несомненный талант, пусть он и выбрал для себя другое поприще. И он точно знал, что делать для того, чтобы дать жизни один шанс из тысячи. Он собирал А-Яо из осколков, не позволяя себе отвлечься ни на что. Смерть – единственное, что необратимо. Так говорил старик-целитель. Если её удалось задержать, то можно заставить и отступиться. Надежда? Ей не место сейчас и здесь. Только делать, что должно. Не время думать о невозможности, раздирать свою душу когтями памяти, падать в кромешные ужасы собственных эмоций. Вот сердце – оно бьётся. Вот дыхание – рваное и едва слышное. Это жизнь, это самый бесценный дар, который только возможно представить. Живой. И тонкая кожа бледна, но медленно окрашивается нежным румянцем, едва заметно обозначая бег крови по жилам. Живой. Потом была долгая дорога домой. Если бы Лань Сичэнь не запретил себе чувствовать хоть что-то, он бы сошёл с ума, не зная, как А-Яо перенесёт её. Но у него не оставалось выбора. *** Раны и общее состояние Цзинь Гуаньяо были таковы, что на многие дни Лань Сичэнь намеренно погрузил его в глубокий сон, притупляющий боль настолько, насколько было возможно. С остальным должны были справиться эликсиры и жизненная сила, которой Сичэнь щедро делился. Он продолжал читать лекарские записи, их свозили со всего света, он не скупился на щедрое вознаграждение. Он знал, что не отпустит, не позволит А-Яо умереть. Теперь уже – нет. Но сможет ли он поднять его на ноги? Позвоночник пугал больше всего. Здесь умений Лань Сичэня могло не хватить. «Зато он будет жить!» - билась в сознании обжигающая мысль. А захочет ли? Бесчувственной колодой, возможно лишённой даже голоса? Не возненавидит ли он и Сичэня, и себя самого за такое спасение? Тогда они просто уйдут вместе, с мрачной решимостью думал Лань Сичэнь. Как и должно было быть. *** Тишина и покой этой комнаты – худшее наказание. Молчание – удар по лицу. Наотмашь. Лань Сичэнь едва понимает, как ещё держится на ногах. Но держится, ходит, стоит, разговаривает, делает всю ту бесчисленную кучу мелочей, которую необходимо. Как всегда. Делай, что должно. Просто делай это. Шаг за шагом, мелочь за мелочью. Никто не справится вместо тебя, не заменит тебя. Если там, за порогом, есть ещё те, кто подставит плечо, кто поймёт, не станет задавать вопросов, обсуждать и осуждать, то здесь в этом мягком сумраке… Здесь пахнет снадобьями и кровью. Лань Сичэнь отмывал её со своих рук столько раз, сдирая кожу так, что проступала уже собственная. «Поговори со мной. О чём угодно. Просто поговори. Мне нужно слышать твой голос». Когда-то об этом хотелось кричать. Он не умел. Привык сдерживать волнение с детства, не отступил от этого и теперь. За Цзинь Гуаньяо он ухаживал сам. Слуг об этом просить было нельзя, брата не хотелось обременять больше необходимого. Первые сутки дались нелегко, Сичэнь сам не свалился рядом только благодаря необычайной своей выдержке. И потому что теперь ему было, зачем держаться. Был тот, для кого стоило это делать. Сначала именно это его чуть не подкосило – будто трещинами пошёл ледяной кокон, что до поры притуплял чувства. То, что раньше было нельзя, вдруг вырвалось на свободу, рыданиями, судорогами, подломившимися коленями и полной невозможностью справиться с собой. Едва добравшись домой, он снял барьеры души, отпуская всё сразу: боль, страх, радость. Он рухнул на пол у постели раненого, согнувшись пополам, скребя скрюченными пальцами половицы, мечтая вырвать собственное сердце из груди. Всего несколько мгновений недопустимой слабости. Всего несколько вдохов и выдохов, чтобы обуздать бурю. Всё. *** Цзинь Гуаньяо не становится ни лучше, ни хуже. Последнее – уже благо. Лань Сичэнь начинает высыпаться ночами, а не проводить у постели больного тягостные часы, пока тот мечется в бреду или проваливается в забытье, мало отличимое от смерти. Тогда Сичэнь ждал любого исхода. Ждал спокойно, готовый принять и разделить участь А-Яо. Потому что так было бы правильно. Потому что за годы раздумий он твёрдо понял одно – да, если бы всё повторилось, он снова поступил бы так же, как тогда. С одним исключением. Он дал бы себя убить. Потому что можно жить с выжженным сердцем, можно выполнять долг, делать то, что от тебя требуют. Непонятно – зачем. Теперь жизнь Цзинь Гуаньяо уже не висела на волоске. В наведённом сне больше не было острой необходимости. Со дня на день он придет в себя. Что он скажет Сичэню? Что Сичэнь скажет ему? Что вообще можно сказать после всего, что было? Нет таких слов ни в одном языке мира. Нет таких нот в музыке, и Лань Сичэнь даже не пытается играть ничего кроме мелодий исцеления. В каком-то смысле тяжёлое состояние А-Яо даёт ему – им обоим – время. Нет, не для того, чтобы подумать и решить, как быть дальше. Сичэнь уже сделал выбор. Для того, чтобы быть рядом, не скрывая разрывающих в клочья чувств. Чувств, которых не должно испытывать. В которых он сам разбирался так долго, что чуть не сошёл с ума, но так и не обрёл подобающую ясность. Сначала была только боль. От преданного доверия. От разбившейся на острые осколки дружбы. От собственного бессилия что-то изменить. От потери, которая ощущалась так, будто кусок души вырвали из него с кровью и живой плотью. Мог ли он что-то сделать, чтобы все случилось иначе? Мог бы – тогда, а не сейчас, когда знал гораздо больше? Прошлое нельзя изменить. Есть только время, в котором мы существуем сейчас, и оно может предопределить будущее. Лань Сичэнь не колебался ни мгновения, соглашаясь вытащить А-Яо. Он тогда, казалось, душу бы отдал за искру надежды. Потому что жить так, как он жил всё это время, твёрдо уверенный, что тот мёртв безвозвратно, было… невыносимо? Нет, не так. Лань Сичэнь мог вынести ещё многое, его бы на это хватило. Он просто не хотел. Он полностью понимал, что его брат – уже бывший? – из себя представляет, что может натворить, скольких людей он может подвергнуть риску. Мог бы. И тогда, быть может, его смерть была бы меньшим злом. Но если жизни других ценны настолько, что Лань Сичэнь готов был пожертвовать ради них и собой и тем, кто был ему дорог, разве жизнь А-Яо - не стоила борьбы? Пусть даже Сичэню придётся самому надеть на него оковы, стеречь каждый его шаг, но он будет жить. И, может быть, Лань Сичэнь поймёт когда-нибудь, что же с ними обоими всё-таки произошло на самом деле. Он думал о том, что скажет, что спросит у Цзинь Гуаньяо. Он столько раз представлял себе их разговор в лицах, в мельчайших подробностях. Забываясь, он спорил вслух, обвинял, увещевал, клялся. Всё было не то. Не правда. Не так. Нельзя знать, что в голове и на сердце у другого человека. Все наши домыслы – лишь проекции нас самих. Настоящий живой А-Яо вёл бы себя иначе. Как? Небо, как именно? Смелый мальчишка, так гордящийся их зарождающейся дружбой, с которым Лань Сичэнь когда-то познакомился? Молодой воин, стойкий и храбрый до безрассудства, столько раз сражавшийся со своим эрге спина к спине в жестоких схватках? Бастард, дорвавшийся до власти, шелков и золота, которым его считали многие? Мудрец, стремящийся к высшему благу, каковым он пытался казаться порой? Хитрый политик, почти гениальный в своей изощрённости, способный обвести весь мир вокруг пальца? Весь мир и его, Сичэня, уверенного в том, что уж он-то под сотнями масок видит настоящее лицо. Беззащитная открытость. Солнечная улыбка. Доверчивый смех. Хрупкость и сила, простота и изящество. Убийственное сочетание, которое доставалось Лань Сичэню наедине. «Только с тобой я чувствую себя в безопасности» - говорил Цзинь Гуаньяо. Притворялся, играл и в эти редкие, тонкие, будто натянутые струны, мгновения? Каким А-Яо будет теперь, когда очнётся? Какую обманку поспешит нацепить? Как изменит его всё произошедшее? Его увечья достаточно тяжелы, чтобы ничего уже не было как раньше из-за них одних. Чтобы А-Яо не был прежним. Лань Сичэнь смотрит на бледные потрескавшиеся губы, на птичьи заострившиеся черты. «Я пил радость из твоих ладоней, пусть касался их реже, чем желал. Твой голос. Твой беззаботный смех. Твои летящие движения. Солнце с небес не могло быть ярче твоего взгляда, А-Яо. Я просто хочу вернуть всё это». Это было эгоистично и глупо, но это было единственной правдой. Правдой сердца. И это было единственным, чего даже у тёмных практик не было могущества достичь. Даже если тогда Цзинь Гуаньяо был честен и открыт с Лань Сичэнем, теперь всё, что связывало их, было разрушено навсегда. После всей той боли, что они причинил друг другу, они – враги? Ни одного повода думать иначе. Ни одного повода отступить и опустить руки – тоже. Пусть просто живёт. Просто дышит и ходит по этой земле. И всё же он ждал слов. Взгляда. И первые дни времени для раздумий и сомнений не было. Требовалось лечить и оберегать. Так просто. Не думать о будущем, спасать жизнь. Такого А-Яо было легко простить и легко любить. Спасать и защищать. Мучиться неизвестностью и виной, и отчаянно сильно бояться и желать дня, когда придётся взглянуть друг другу в глаза.