Заснеженная нежность

Вы — живы,

Когда надежды на завтра

Значат больше, чем вчерашние ошибки.

Чжунли Цюань

*** Тишина и покой обволакивали душу, будто воды ласкового озера. В детстве он любил плавать, но днём всегда было много работы, а сбежать удавалось не всегда. Зато ночью… можно было откинуться на спину и лежать на медленных волнах, глядя в небо. Так оно казалось почти близким. Это и есть смерть? Было бы неплохо, если за чертой нас ждёт что-то подобное. Боль в груди и плече не дала прекрасной грёзе продлиться. Каким бы ни было посмертие, раны, от которых умер, могли бы в нём и не болеть так, что еле получалось делать вдохи и выдохи. Он попытался шевельнуться – удалось с трудом. Будто во всём теле не осталось мышц, которые ему подчинялись. Даже глаза открыть требовало усилий. К тому же их не стоило так уж сразу открывать. Если уж он действительно каким-то чудом жив. Мягкий свет не позволял рассмотреть сразу многое – особенно быстрым взглядом из-под ресниц. На усыпальницу или тюрьму похоже не было. И чудилось что-то знакомое, но раскалывающаяся голова мешала собрать мысли по обрывкам. - А-Яо? От этого голоса пронзила дрожь. Не может быть. Не. Может. Лань Хуань. Эргэ. Нужно быть осторожнее. И помнить, что тело ему плохо подчиняется. Это могло вызвать лишние сложности. Голос. Запах. Шуршание одежд. Мягкие и сильные руки касаются его с такой бережностью, будто он из самого дорогого фарфора. Нет – из нежных и хрупких лепестков, что осыпались с ветвей им в ладони когда-то. Мимолётно настолько, что и думать нельзя о том, чтобы их сохранить. Но эргэ сплетал свои пальцы с пальцами Мэн Яо и тонкая магия соткалась в прозрачный шар между ними. Пойманные в шар лепестки кружились в нём теперь уже навсегда, неподвластные времени и законам природы. Осторожнее. Ресницы пришлось сомкнуть, как бы ни хотелось взглянуть на эрге. Он бы заметил, мог бы заметить его взгляд. Этого нельзя было допустить, пока Цзинь Гуаньяо не понимал, на каком он, собственно, свете. А ещё так проще было удержать вовсе неуместные слёзы. Сейчас для них было не время, хотя этим оружием Цзинь Гуаньяо тоже умел пользоваться. Да, и этим тоже. Лань Сичэнь менял ему повязки, вливал вместе с эликсирами жизненные силы – медленно, по капле, чтобы измученное тело могло их принять. И всё равно настолько много, что сам едва держался на ногах, отступая от постели. Чужая сила возвращала, пусть ненадолго, ясность сознания. Вслед за ним чуть не явилась истерика, тёмная, страшная, затапливающая разум подробностями последних часов перед тем, что он посчитал смертью. Боль, раздирающая тело. Чёрная обида, пожирающая душу. Чувство неминуемой утраты, затмившее их. Он потерял всё, всё, всё… То, к чему стремился: власть, могущество, силу. То, что получил в дар от небес: дружбу, доверие, тонкое чудо стремления к совершенству, к тому, чтобы стать кем-то лучшим, чем он всегда был. Он потерял эргэ. Того, за кого отдал бы жизнь, не раздумывая и мгновения. Лань Сичэнь между ним и смертью не встал. Он встал на её сторону и даже не дрогнул, вынимая меч. Нельзя было думать об этом, нельзя вспоминать. Иначе справиться с собой будет так же невозможно, как тогда. И Гуаньяо также нелепо проиграет. Итак, его спас Лань Сичэнь. Непонятно как, неведомо зачем – после того, как сам решительно убил, но с этим можно будет разобраться позже. Сейчас нужно гораздо меньше – выжить и сделать так, чтобы… Нет, только выжить. Остальное подождёт. Эргэ не будет его добивать, если уж лечит. Благородный, праведный Цзэу-цзюнь. Искупает вину? Хочет справедливости? Справедливо было бы оставить Цзинь Гуаньяо там, где он был. Небо знает, он это заслужил всей своей жизнью. Или же – позволить ему уйти навсегда. Это он тоже заслужил, не перед миром, на мир плевать. Перед одним единственным человеком. Но этого ему не дали. А что же он получил взамен? Милосердие? Да. Вот так похоже. Вина и милосердие – опасная смесь. Цзинь Гуаньяо сумеет приготовить из этого яд, от которого не будет спасения. Для Лань Сичэня. Или? Или для себя самого. Так они и живут, день за днём, ночь за ночью. Лань Сичэнь не только лечит, не только вместо пищи, есть которую Гуаньяо не может, делится энергией, он ещё и меняет под ним постель, пропитанную потом, кровью и зельями, обтирает его смоченным в воде полотном, легко поднимает на руки, будто ребёнка. Это могло бы быть задеть неловкостью положения, в котором они оба оказались, но действия Сичэня так спокойны и уверены, будто нет ничего более естественного. Эту помощь легко принимать. Кроме того, так Гуаньяо получает редкую возможность слушать, как бешено бьётся сердце Лань Сичэня, как он задерживает дыхание, прикасаясь к нему. Это дарует неуместное в нынешнем положении торжество: он дорог эргэ, всё ещё, несмотря ни на что. Но будет ли он так же дорог ему, когда очнётся? Когда перестанет быть слабым, нуждающимся в заботе, жалким и несчастным? Сейчас слишком легко прощать его от всей своей благородной души. Но когда Цзинь Гуаньяо станет самим собой, уже без привычной некогда маски и без трогательного флёра умирающего, что будет тогда? Не захочет ли справедливый Цзэу-цзюнь навсегда отвернуться от ничтожного предателя, обманщика и убийцы, запятнавшего его безупречный образ? Нет. Гуаньяо знал, что Лань Сичэнь нисколько не заботился о собственном образе. Сломанное доверие – другая история. Из этого болота можно уже не выбраться. Когда Лань Сичэнь уходит из комнаты, Гуаньяо пытается оценить собственное состояние. Что дело плохо – очевидно. Насколько плохо? Руки… левая болит, слушается слабо, но это хоть что-то. Обожжена и искорёжена так, что пока не восстановить. Оставить на потом. Правая… забудем. Внутри всё горит огнём, так уже было после некоторых ранений и эликсиров, что приходилось принимать. Есть надежда, что со временем пройдёт. Зрение не пострадало, слух тоже. Ноги. Ног Гуаньяо не ощущает совсем. Ледяной ужас пронзает всё его существо, заставляет снова провалиться в беспамятство. Он приходит в себя только от скрипа половиц под шагами вернувшегося Лань Сичэня. Тот пришёл взволнованный, почти на пределе. Другой бы не заметил, но Гуаньяо слишком хорошо его знал, видел сквозь невозмутимую маску все признаки сильнейшей тревоги. Если бы… Если бы всё было, как прежде, он знал бы, как его утешить, как облегчить его ношу хоть немного. Он умел казаться тем, рядом с кем эргэ позволял себе не быть всесильным. С любыми монстрами бороться лучше спина к спине с кем-то поистине близким. Лань Сичэнь распахнул плотную штору, впуская в комнату серебристый свет полной луны и аромат предзимья. Свежий ночной ветерок ласкал напряжённое лицо, выбившуюся из причёски прядь волос. Сам Гуаньо в таком состоянии метался бы из угла в угол, будто пленённый тигр в клетке. Лань Сичэнь просто стоял и дышал ночью. Потом обернулся к постели. На мгновение показалось, будто он давно разгадал обман и сейчас разоблачит притворщика вслух. Нет. Всё было, как всегда. Перевязка. Зелья. Передача силы. Почти как всегда. Потому что длинные пальцы Лань Сичэня вдруг оплели его ладонь. Несильно, но отчаяние, сквозившее в этом жесте, будто бы передавалось через кожу. Вместе с магией жизни. В это раз слабость Гуаньяо спасала. Иначе он не выдержал бы, когда Лань Сичэнь пошатнулся и осел прямо на пол, всё ещё не выпуская его руки. Когда ткнулся пылающим лбом в его запястье. - Вернись, - прошелестело рядом. – Просто вернись ко мне. Тишина вокруг оглушала. Собственное молчание раздирало лёгкие. Хотелось кричать, биться, выть раненным зверем. Нет. Нельзя. Не сейчас. Когда он сможет хоть немного держать себя в руках, когда его слёзы, его крик, его слабость будут разить точно в цель. Когда эта цель станет ясной наконец. Когда он поймёт, как именно лучше их использовать. Когда его не будет разрывать на части от неисполнимых желаний, от близости этого человека, от боли и ярости, что сплелись в неразделимый клубок. Насколько проще было бы, если бы они оба просто умерли в ту уже будто бы давнюю ночь. Но они – нет. И теперь Гуаньяо яростно хочет жить. *** Цзинь Гуаньяо знает, что это не продлится долго: затишье перед бурей. Ему нужно успеть набраться сил и решить, что делать с этим всем. Что он ещё может, а какие мечты следует заранее похоронить безвозвратно. Его мозг лихорадочно работает, ищет пути, анализирует, сопоставляет. Увы, состояние тела заставляет отдыхать больше, чем хотелось бы. Это немного на руку – почти не приходится притворяться. И почти не получается ненавидеть. Никого кроме себя самого. Он и в самом деле нуждается в заботах Лань Сичэня. Не только телом, но и душой. Никто и никогда не делал для него так много – с самого детства, с того времени, когда заболела и умерла мама. Лань Сичэнь был первым, кто проявил к нему участие и сочувствие. Нет, не сейчас, много лет назад. В их отношениях была двойственность с самого начала. Сичэнь нравился ему. Он был как солнце, рядом с которым слепнешь, но свет его манит к себе неодолимо. Он обращался со случайным знакомым так запросто, будто не видел пропасти их разделявшей, и в то же время по-настоящему приблизиться к нему казалось невозможным. И всё же шаг за шагом Гуаньяо это удалось. Он никогда бы не сумел, если бы делал это только по велению сердца. Но расположение такого человека как Лань Сичэнь, было слишком полезным. А ради достижения поставленных целей Цзинь Гуаньяо был способен почти на чудеса. Он лгал, притворялся, разыгрывал представления, подгадывал мгновения, когда позволить себе яркое выражение чувств – разве не это самый простой способ зацепить человека? Ведь так соблазнительно, когда перед тобой открываются, когда делятся с тобой сокровенным. Он заманивал и ловил Лань Сичэня всеми средствами. И сам не заметил, как попался в сети. Он любил эргэ. Он не был наивен, чтобы не понимать, что это так. Он на многое был готов в этой жизни, он шёл по головам, предавал, убивал, лгал. Но этот человек был ему дорог. Им он никогда бы не пожертвовал. Это его и сгубило. И спасло тоже именно это. Парадокс жизни на земле. Он тянет время, собираясь с силами и позволяя себе наслаждаться бездействием. Он почти умер, может он позволить себе отдохнуть хоть немного? Побыть тем, кому никто не желает зла? Тем, кого оберегают и защищают. Радость и боль были в каждом мгновении. В трогательной заботе эргэ, в его прикосновениях, его чутких руках, в аромате свежей летней ночи от его одежд и кожи. Невозможность заговорить, открыться, услышать его голос, узнать, что он думает, что чувствует теперь, была мучительнейшей пыткой. И наслаждением в то же время. Потому что Лань Хуань, с которым можно будет говорить как раньше, который будет вести себя как раньше, отныне существовал лишь в памяти и мечтах. И это вот безвременье-на-двоих Цзинь Гуаньяо собирался растянуть до предела, ещё немного, ещё вырванный у вечности день, украденная ночь… Лань Сичэнь спит на кушетке у окна, узкой и низкой, его волосы разметались на светлом покрывале, рука свешивается, почти касаясь пальцами пола. Цзинь Гуаньяо смотрит, затаив дыхание. Лунный свет играет с ним злую шутку – возрождает воспоминания, поднимает из глубин души самых ненасытных призраков. Этого он не предусмотрел. Да даже если бы и подумал заранее – что смог бы он сделать, что противопоставить? Ему приснился кошмар. Как бывало раньше, когда страхи были всего лишь плодом больного ума и слишком буйного воображения. Кто бы знал, насколько полно они претворятся в жизнь! Насколько жизнь их превзойдёт… Он метался в агонии, не помня себя, не понимая, где он. Им владел бесконечный ужас, которому отныне нечего было ответить, некому противостоять. Кровь и смерть были повсюду. Лань Сичэнь всегда спал чутко, а уж теперь вовсе вскидывался от любого звука. Вот и в этот раз он вскочил и оказался рядом после первого мучительного стона, сорвавшегося с губ А-Яо. Лихорадка вернулась? Приступ? Что? Он был готов к любой схватке – со смертью, с болью, с тьмой. Он больше не отпустит его туда одного. Рука А-Яо была ледяной, его колотила крупная дрожь, он не кричал лишь оттого, что прикусил губу до крови, и та стекала теперь к подбородку. А ещё – глаза его были распахнуты, и ужас бился в глубине расширенных во всю радужку зрачков. Сичэнь протянул руки, чтобы обнять его – как делал когда-то раньше, когда его мучили дурные сны. Цзинь Гуаньяо страдал от кошмаров давно, скрывал их от всех, ставил на спальню магическую завесу, чтобы никто не слышал, как он пробуждается с криком. Когда Лань Сичэнь впервые застал его в таком состоянии, тот вцепился в полы его одежды, будто утопающий в брошенную верёвку. Сичэнь, не раздумывая, остался с ним, и с тех пор они часто спали рядом, когда гостили друг у друга. Это было странно поначалу, но потом стало привычно. Как и многое, что их объединяло. Вот только сейчас Цзинь Гуаньяо отшатнулся от него – насколько хватило слабых сил, забился в угол постели, в изнеможении рухнув на подушки. Лань Сичэнь замер, прикрыв глаза на мгновение. Верно. Кто он теперь был для Цзинь Гуаньяо? Разве тот мог ждать от него защиты или спасения? Нет. Одной лишь смерти. Но он очнулся. Очнулся. И мог двигаться. - А-Яо… Какими огромными кажутся его глаза на исхудавшем лице. Будто бездна – отчаянный, невидящий взгляд. - Не бойся, прошу тебя. Всё хорошо. Это был только сон. Сон? Хорошо? Лань Сичэнь сам чуть не задохнулся от приторной лживости этих слов. Он не знал, что сказать, что сделать. Его сердце бахало в грудную клетку, норовя проломить её. Он взял Цзинь Гуаньяо за руку, склонился над ним. - Я здесь. Я с тобой,- прошептал, подхватывая искалеченное тело, прижимая к себе, будто пытаясь закрыть собой от всего мира. Если бы он сделал это тогда… как бы всё обернулось? В этот раз А-Яо не оттолкнул его. Напротив, он склонил голову Сичэню на грудь, позволяя обнимать себя ещё крепче. - Не оставляй меня, - выдохнул прерывисто и так тихо, что Лань Сичэнь скорее почувствовал, чем услышал. – Не… уходи. Он всмотрелся в измождённое, бесконечно родное лицо. Что будет дальше – он не знал. Кем они были друг другу, кем теперь будут? Цзинь Гуаньяо лгал ему так легко, не только словами. Были ли прежние ночные кошмары всего лишь притворством, способом вызывать сочувствие и желание защитить? Сичэнь не знал. Мог ли этот приступ оказаться лишь представлением, измышлённым талантливым умом, скрытым в израненном теле? Ещё одной уловкой, рассчитанной на его, Лань Сичэня, не угасшую привязанность? Он почти ненавидел себя за эти мысли. Это не имело значения. Лань Сичэнь коснулся губами покрытого испариной лба. - Не уйду. Никогда больше. Он ожидал чего угодно, и когда А-Яо разрыдался в его объятиях, его это не удивило. Он не был готов лишь к обжигающим слезам, что катились по его собственным щекам. Они сидели так долго, бесконечно долго, и Гуаньяо хотелось, чтобы так продолжалось вечность. Он действительно не играл сейчас, не успел понять, где закончился сон, и началась явь. Эта явь была слишком ошеломляющей, чтобы так просто поверить в её реальность. Если бы он смел ещё мечтать, он мечтал бы о чём-то подобном. Это не хотелось прекращать. Пусть никогда не наступит утро, с его неизбежными сожалениями, разговорами, объяснениями. С тем, что эргэ будет необходимо что-то решать. Цзинь Гуаньяо всегда был человеком, который руководствуется рассудком и способен подчинить любые самые бурные чувства. Но теперь соблазн отдаться им полностью был слишком велик. Из-за власти кошмара, боли в ранах, слабости и усталости. А ещё – из глупого желания поверить, что есть в этом мире хотя бы один по-настоящему близкий человек. Ну и пусть, это не могло быть правдой. Гуаньяо измучился, у любой выносливости есть предел. «Не отпускай меня, пожалуйста. Не уходи». - Тебе нужно принять лекарство. И сменить повязки, - тихо сказал Лань Сичэнь. Он попытался опустить А-Яо на постель, но тот цеплялся за него с отчаянием последних оставшихся сил. Эргэ снова был на его стороне. Спасал. Защищал. Прижимал к себе, будто потерянное и вновь обретённое сокровище. Да, это был лишь сон, которому отпущен недолгий срок. Но пусть ещё немного, ещё хоть сколько-нибудь, что угодно за это не жаль отдать… Сичэнь покачал головой. Он с лёгкостью бы сумел высвободиться из этих дрожащих пальцев. Не хотел. Перевязку можно было отложить до утра, а снадобья взять со столика, не выпуская А-Яо из объятий. Лань Сичэнь и раньше без труда мог удержать его, а теперь бы, наверное, смог нести вечность, лишь бы только чувствовать, как бьётся его сердце - живое, рядом. Они так и остались, но Сичэнь больше не смог заснуть. Лежал до утра, обнимая прильнувшего к нему А-Яо со всей возможной бережностью, рассматривая заострившиеся черты лица, беспомощное выражение на котором было ему внове. Раньше он видел уже видел Цзинь Гуаньяо испуганным, растерянным, горюющим, разгневанным. Но всегда это был сильный человек, готовый сопротивляться обстоятельствам до последнего – что он и доказал потом, так кроваво и страшно. Таким открытым и беззащитно детским это лицо бывало в другие, счастливые дни. Тогда А-Яо смеялся беспечно, танцевал с мечами, ловил в ладони лепестки с цветущих деревьев. Если только не притворялся. Не носил ещё одну из своих безупречных масок.