Заснеженная нежность

Легко служить идеям и богам, они намного проще, чем живые люди. Тянь Сян-Цзы.

*** Ко всему легко привыкнуть, в самом деле. Казалось – невозможно, каждый день, каждый миг теперь будут отзываться жгучей радостью и болью. Потому что: живой, дышит, смотрит невозможным взглядом, можно поговорить, коснуться, всё, что угодно. И ледяной страх, что всё лишь приснилось, что утро разрушит хрупкое счастье, снег укроет сад, нежным лепесткам не выдержать холода и тяжести реального мира. Сон развеется, цветы погибнут, останется лишь смотреть в пустоту, из которой никто не отзовётся, ни придёт на твой голос. Но вот они засыпают в одной постели, как изредка бывало в той, прежней жизни. И первую ночь Сичэнь не смыкает глаз, не в силах перестать смотреть, слушать биение сердца, чувствовать тепло рядом. Вторую – подхватывается на каждое движение, каждый слишком глубокий вдох. А потом это становится таким же обычным, как утренняя тренировка или прогулка по саду. А-Яо просто есть, и чтобы он был, Лань Сичэнь готов на многое. Очень. Пусть так будет всегда? Эти наполненные лучами рассвета мгновения после пробуждения, когда осознаёшь, что – не приснилось, больше не один, они больше не расстанутся. Эти утренние часы, когда А-Яо наблюдает за Сичэнем, так старательно притворяясь спящим, что ничего не остаётся кроме как подыгрывать ему, делать вид, что совершенно не замечаешь горящего восторженного взгляда. Томительный день, наполненный заботами главы Ордена и – ожиданием встречи. То, что она неизбежна, делает мысли о ней не мукой, а радостью. И, конечно, пусть будут всегда вечера вместе. Чай, книги, неловкие, но безмерно родные объятия, когда и слов не нужно, совсем ничего кроме того, чтобы быть вместе. Нет, они не всегда молчат, утопая в нежном созерцании зимы за окном, спрятавшей их от остального мира. Лань Сичэнь, может, и хотел бы. Но так попросту невозможно. Снега сойдут, мир напомнит о себе сам, и к этому стоит быть готовыми. А-Яо это тоже понимает. - Что ты собираешься делать? – спрашивает он не в первый раз. – Эргэ, ну не будешь же ты прятать меня вечно. Это недальновидно. С последним утверждением можно было бы поспорить, но не хочется. - Ты останешься в Облачных Глубинах. Со мной, - улыбается он вместо возражений. – И если тебе кажется, что твоё положение похоже на плен, то пусть так. Пусть так и считают. - В такое поверит разве что кто-то вроде тебя, - усмехается Цзинь Гуаньяо. – Или, быть может, твоего брата. Незнайка не поверит. О том, что за крахом всех его планов стоял Не Хуайсан, А-Яо поведал через день после их сумбурного объяснения. Вернее, он спросил: неужели ты сам не понял? Сичэнь действительно был слеп совершенно. Не понял. Не разглядел ни тогда, ни после, разбирая произошедшее по мельчайшим деталям. В это было труднее поверить, чем во всё прочее, что с ним случилось. А-Яо творил чудовищные вещи, жил во тьме, и в эту тьму тянул за собой всё, чего касался, это так. Он вёл свою тайную жестокую войну в одиночестве, так как привык, как его научила жизнь. С этим ещё предстоит столкнуться лицом к лицу. Стакой его стороной. Понять. Исправить. Но в чём не приходилось сомневаться, так это в том, что Цзинь Гуаньяо хватило на все эти вещи ума, силы духа, прочих слишком очевидных талантов, которые возвели бы его высоко и без преступных мер. Хуайсан же… В нём Сичэнь продолжал видеть мягкого и недалёкого юношу, каким тот был когда-то. Любителя изящных вещиц и незатейливых развлечений с вином и глупыми выходками. Как ему удалось? - Он талантливый ученик, - говорит Гуаньяо, видя, как Лань Сичэнь мается сомнениями. - Наблюдательный и осторожный. Мои приёмы. Мои методы. Он взял лучшее и обыграл меня на моём же поле. И каков! Не просто уничтожил. Убил твоей рукой. - А-Яо, я… Что он может, кроме как обнимать крепче, слушать мерный ритм жизни, чувствовать как вздымается от дыхания грудь со шрамом от его меча… - Эргэ, подожди. Речь не о тебе. Ты ничего бы не смог сделать, - горький смешок А-Яо щекочет кожу. – Я был не прав, когда думал, что ты мог бы встать рядом со мной. Молчи. Это было бы важно для меня, но ничего бы не изменило. Этот… хитрец не дал бы мне уйти. Даже в цепях и для суда. Ему нужна была моя голова, причём так, чтобы я успел прочувствовать все страдания напоследок. - А-Яо! - Ты бы мог разве что погибнуть вместе со мной. Или убить меня. Или… я убил бы тебя. Другого выхода из храма Гуаньинь у нас не было. Лань Сичэню не нравится, когда он так говорит. Когда он такой. У него лицо замирает, будто маска одержимости отчаянием – совсем чуть-чуть осталось до той истерики в храме. Сичэнь старательно не смотрит, всё ещё прижимаясь к груди напротив сердца. - Но Хуайсан все эти годы был другом для Гусу и соратником для Цзинь Лина, которому он так много помогал… Правда, мастер Вэй действительно с некоторых пор недолюбливает его, хотя они раньше приятельствовали… Ты полагаешь, он переменился по той же причине? - Эргэ, мой отец считал меня верным и преданным сыном до своего последнего дня. Зачем Хуайсану открывать своё истинное лицо тебе? Я в гробу, ты разбит горем, его месть свершилась. Возможно, он даже питает к тебе искреннюю привязанность. Теперь. К такому тебе. Цзинь Гуаньяо озвучивает жестокие вещи. Но, наверное, он может быть прав. Стоит поговорить об этом с Ванцзи? Да, непременно. Но не теперь. Потому что пальцы А-Яо зарываются в волосы Сичэня, раскрывают заколку, отбрасывают её в сторону, ласкают, осторожно касаются серебряных облаков на клановой ленте, обрисовывая контуры. Лань Сичэнь с внезапным восторгом осознает: ему – можно. Он думал об этом и раньше, только мысли и чувства разнятся как ветер и пламя. И то и другое можно ощутить, но так по-разному. - Тогда ты запретил мне называть тебя «эргэ», - чего в его словах сейчас больше: боли или лукавства? Сичэнь никогда не думал, что их можно вложить в одну фразу, - Прости, что под влиянием чувств я забыл об этом. - Ты можешь это делать, - произносит Лань Сичэнь. Тонкие пальцы охватывают его подбородок, заставляют поднять лицо. Нет, не отчаяние. Это – настороженность, как перед ударом. - Тебе всё можно, - твёрдо говорит Сичэнь – Со мной. Здесь. Ленту он развязывает сам. А слов больше не нужно. Их и так уже было чрезмерно. *** Безнадёжен. Эргэ безнадёжен в своём совершенстве. Цзинь Гуаньяо смотрит на ленту в любимых руках, ловит открытый прямой взгляд – глаза в глаза. Нет, даже тени сомнений не уловить. Ну как так можно? - Это слишком, - взволнованно шепчет он. – Я бы хотел, нет, я мечтал, но хотеть не смел. Все эти годы. Но представлял, ты и не знаешь, сколько раз. И сам над собой смеялся. Потому что никогда бы не посмел. - Почему? – витки белого шёлка охватывают запястье. Уверенно. Так, будто нет ничего более правильного во всём свете. - Да постой же! Погоди… Вырвать руку из ласковых пальцев почти кощунственно. Но необходимо. - Ну как ты будешь объяснять, куда ты её дел? – со смехом восклицает он. - Никак не буду, - улыбается Лань Хуань. – Глава Ордена не обязан отчитываться в таких вещах. - Даже перед старейшинами? – Гуаньяо знает, что этот невозможный человек способен пойти до конца, невзирая на все правила и законы. Наверное, он понимал это и раньше. Быть может, это привлекало его даже больше, чем невыносимое сияние совершенства, едва не ослепившее его когда-то. Быть почти-небожителем и таким простым в поступках и общении у Лань Сичэня получалось так же естественно как дышать. Гуаньяо падал в сияющую бездну снова, с ужасом и восторгом понимая, что сохранять холодный разум возможно далеко не всегда. В прошлый раз его спасало расстояние. Что делать теперь? - Эргэ, я хочу этого, всей душой, всем, что от неё осталось. Но умоляю тебя: не теперь. Пусть сначала всё разрешится как-то. Пусть станет ясно большое и важное, и тогда придёт время для сокровенного и личного. Для нас. Тогда я не буду бояться, что стану тебе обузой. Что твоё благородство и твои чувства ко мне сделают тебя уязвимым. Он говорит быстро, куда хуже подбирая слова, чем мог бы, чем стоило. Но нужно, чтобы эргэ выслушал, чтобы понял, согласился. - С лентой или без, ты не тяжкая ноша для меня, - Лань Сичэнь сдаётся, выпускает руку Гуаньяо. – И так или иначе, ты – моя уязвимость. Мы всё равно не сможем этого изменить. - Пусть. Но пусть ты не будешь связан ещё и обетами в глазах людей. Пусть это будет не напоказ. - Звучит так, будто это ты боишься выглядеть в глазах людей связанным. Со мной. - Эргэ! Как ты можешь? Цзинь Гуаньяо подаётся вперёд, прижимает пальцы к этим совершенным губам. - Или боялся раньше? – с внезапной проницательностью спрашивает Лань Сичэнь. Да. И нет. Он боялся даже не показать слабость – чтобы другие могли в неё ударить. Он боялся, что его слабость будет слишком настоящей, заставит с собой считаться, станет важнее, чем все честолюбивые планы и дорога к цели. Теперь не так. Но говорить об этом рано, а, может, и вовсе никогда не стоит. Что же остаётся кроме как утопить все размышления, сомнения, тревоги в поцелуе. Не худший способ уйти от нежеланного разговора. *** Старый лекарь смотрит с удивлённым восхищением, качает головой. - Что скажет уважаемый наставник? - Что ученик намного превзошёл учителя. Вы совершили невозможное, Цзэу-цзюнь. Похвала могла бы быть лестной, если бы Лань Сичэнь считал её заслуженной. Не он совершил. Ему просто подарили такой шанс. - Наставник слишком великодушен, - говорит он и низко кланяется старику. – Но этот скромный ученик хотел спросить совсем о другом. - Всё будет, - в мягком голосе целителя сквозит улыбка. – Встанет ваш друг. Просто наберитесь терпения. И так, как у Главы Ордена, наверняка, есть много и других важных дел, то мне бы хотелось помочь. - Помощь уважаемого наставника неоценима. Но он ошибается, если полагает, что у меня есть дела важнее этого. Взгляд А-Яо вспыхивает ярче солнца при этих словах. Он тоже порывается кланяться и благодарить, но лекарь пресекает это совершенно непреклонно: пациент должен слушать и выполнять рекомендации, его выздоровление будет лучшим выражением признательности. Лань Сичэнь же чувствует себя в неоплатном долгу перед стариком, и он найдёт чем его порадовать, кроме гонорара. За последние годы он собрал столько редких записей, столько бесценных компонентов эликсиров, не все из которых могли понадобиться ему самому. Возможно, наставник сумеет найти этим богатствам применение. - Мой ученик, юный мастер Фэн, - продолжает целитель, - достиг необыкновенных высот в нашем ремесле для своего возраста. Если Глава Ордена Лань позволит, он мог бы остаться в Облачных Глубинах. Его знания и умения могут быть вам полезны, ему же самому не повредит столь исключительная возможность практики. Лань Сичэнь с радостью принимает эту поддержку. Он не раз предлагал остаться самому наставнику, но тот не может посвящать всё своё время лишь одному человеку, как бы важен тот ни был. Он задержится в Гусу столько, сколько будет допустимо, а потом отправится своей особенной дорогой. Когда они с Цзинь Гуаньяо остаются вдвоём, тот говорит со смехом: - Оказывается, как пособие для начинающих врачей я просто клад. Не совсем то, чего я желал добиться в жизни. - Ты – бесценен, - отвечает Сичэнь. – Как ты сам. Ничего иного не требуется. - Эргэ бесконечно добр ко мне, - вздыхает А-Яо. – И если ранее я мог хотя бы попытаться отплатить за эту доброту, то теперь у меня нет ничего. Присесть рядом, сплести пальцы в крепком рукопожатии, смотреть в эти глаза – что ещё может быть нужно? Какая плата? Но Сичэнь не может не понимать, что это – для него так. Когда-то он чувствовал себя в долгу перед А-Яо, пусть тот и заверял его, что ему в радость всё, что он делает. Благодарность зачастую важнее для того, кто благодарит, верно? - Я думаю, что у нас ещё будет время и возможность со всем разобраться, - говорит Лань Сичэнь вслух. – Нет нужды спешить. А-Яо не спорит, но Сичэнь понимает, что он – не согласен. Этот разговор был уже, его отголоски звучат так или иначе ежедневно. А-Яо уверен, что времени у них мало, что весь их хрупкий мирок на двоих рассыплется очень скоро. В подобное не хочется верить, даже думать – нет сил. Но быть готовым к любому повороту судьбы необходимо. Защитить то, что дорого. Тех, кто дорог. Любой ценой. *** Мастер Фэн становится таким же привычным, как снег за окнами. Молчаливая неизбежность. Он немногословен настолько, что Лань Ванцзи в сравнении с ним кажется болтуном. Сам он объясняет это перенесённой в раннем детстве тяжёлой болезнью, что повредила его голосовые связки. Он привык к немоте и не стремился что-то менять. Будто тень, он возникает на пороге со своими снадобьями, иглами, упражнениями, а потом также бессловесно уходит. - Мне кажется, я скоро позабуду, как разговаривать с другими людьми кроме тебя, эргэ, - усмехается Цзинь Гуаньяо. – И когда мне придётся столкнуться с ним вновь, я буду ужасающе разочарован. Лань Сичэнь тревожно всматривается в его лицо. - Ты тоскуешь здесь в одиночестве? – спрашивает, мягко обнимая за плечи, поддерживая за дрожащий локоть. – Это не навсегда, но теперь нельзя по-другому, ты же знаешь. - Знаю. И буду вспоминать эти дни как одни из самых благословенных, - заверяет Гуаньяо. – Ну же, довольно сомнений. Верь в меня хоть немного, пусть я и не заслужил. Он отбрасывает бережные руки и делает первый шаг. Второй. На третьем ноги начинают подламываться, но ничего сказать он даже не успевает – так быстро снова оказывается в самых надёжных объятиях. -Нет уж, - упрямо цедит Гуаньяо сквозь зубы, - до окна я сегодня доползу. Даже если придётся именно ползти. - Тебе необязательно так спешить, - заверяет Лань Сичэнь. - Но я хочу. А твой лекарь заверяет, что вполне могу. Иди, зажигай фонари в саду. Сегодня вечером мы будем ими любоваться и читать друг другу стихи. Он и сам понимает, что это упрямство и ничего более. Но беспомощность уже давно стала невыносима. Ему досталось не самое мощное от рождения тело, это так. Однако выносливостью боги его не обделили, равно как и способностью выживать. И он взнуздает эту искалеченную плоть заново, заставит служить себе, как бы ни обернулась стерва-судьба. Медленно, шаг за шагом, почти повисая на руках Лань Сичэня, он пересекает бесконечную комнату и падает на кушетку возле окна. - Эргэ, фонари, - говорит, задыхаясь, пока нежные прикосновения убирают взмокшие волосы со лба. – Остальное всё потом. Тот повинуется, и вскоре в снежной полутьме вспыхивают золотые огни. Лань Сичэнь возвращается и застывает на пороге, смотрит – не отрываясь. В этот раз луны нет, и ощущения невозможного сна, в котором А-Яо лишь призрачное наваждение, тоже не осталось. Вот он, живой, настоящий, отчаянно бьющийся за право быть собой. Это не могло не восхищать – в точности как тогда, в самую первую встречу. - Эргэ? Почему ты так смотришь на меня? - Мне нравится, когда ты такой, - признаётся Лань Сичэнь. – Когда ты не сдаёшься. Он заваривает и разливает чай, а потом они сидят, смотрят друг на друга сквозь курящийся над чашками пар. Это тоже почти как раньше. Но лучше, лучше. Тепло, уют, неспешный разговор. Они действительно читают стихи по очереди, завершая друг за другом мысль, подхватывая образы. Когда упражняться в словоплетении надоедает, Сичэнь берётся за кисть и рисует. Ту ночь в серебре и хрупкой, ломкой, как самый тонкий лёд, надежде. Этот вечер в оранжевых отблесках огня и уверенной, осязаемой реальности жизни. *** Рано или поздно этот человек должен был здесь оказаться. Даже странно, что он так долго выжидал. - Приветствую уважаемого мастера Вэя. Старейшину Илин и моего спасителя, верно? – Цзинь Гуаньяо кланяется низко, насколько позволяет такое неуклюжее теперь тело. – Этот ничтожный рад возможности выразить свою безмерную благодарность… Гость строит гримасу, мало подходящую для официальных приветствий. - Вот всего такого не нужно. Я это делал не ради вас. Его легко можно понять. Вряд ли тот, кто приложил столько усилий, чтобы его погубить, мечтал всё исправить. Гуаньяо уже не единожды пытался представить, что было в голове у Вэй Усяня, но все версии казались недостаточно правдоподобными. - Я не жду от вас признательности, поклонов, вот этого всего. Даже не прошу угостить меня чаем, - усмехается тот. – Вы ещё не оправились от болезни, вам будет неудобно. К тому же я принёс лучшее вино, которое только можно достать в этой унылой местности. Это неожиданно. И, честно признаться, заманчиво. Цзинь Гуаньяо почти не позволял себе излишеств, но от пары чарок вина не отказывался и прежде. После воскрешения же не раз хотелось напиться до беспамятства, выжечь этим ядом и ночные кошмары, и дневные раздумья. Нахальный гость расставляет бутылки на столике, достаёт чашки. - Вам помочь дойти или уже сами справляетесь? – спрашивает, улыбаясь ещё шире. - Сам, - резче, чем следовало, говорит Цзинь Гуаньяо и, вцепляясь в каждый предмет мебели по пути, всё же добирается до цели. – С чего вы вообще взяли, что я буду пить с вами? - А вы не будете? – искренне удивляется Вэй Усянь. – Я тут подумал, что вы от скуки уже на стены здесь лезть готовы, а не то, что на моё общество. Но нет так нет, я подожду, пока вернётся сюнчжан, предложу ему… Надо же мне будет как-то объяснить моё здесь присутствие, когда меня сюда никто не приглашал. Гуаньяо смотрит на него почти с восхищением. Такая непотопляемость заслуживает. Хотя – он же вышел победителем из истории, в которой сам Гуаньяо оказался в гробу, разве нет? - Наливайте ваше вино, - велит он. – Мне, как вы верно заметили, несподручно. Вино и в самом деле было выше всяких похвал. Или за время смерти Цзинь Гуаньяо растерял всю изысканность вкусов. - О чём вы хотели поговорить? – спрашивает он после третьей чарки. Продолжать напиваться в молчании (вернее, в бессмысленной болтовне собеседника об учениках, кроликах, правилах Гусу и способах с ними бороться) становится нелепо. – Или просто желали полюбоваться на дело своих рук? - И это тоже, - совершенно не смутившись, заявляет Вэй Усянь. – Вы и сами понимаете, как интересен столь уникальный случай. - Как и ваш собственный, - замечает Гуаньяо. - И мой. Но к своему я уже притерпелся. А каково получить второй шанс вам? Что вы чувствуете? Хотите вернуть всё, как было, или начать новую жизнь? Во взгляде его – совершенно неподдельный интерес и никакой неприязни. Сам Гуаньяо бы её испытывал. Впрочем, он и испытывал – когда опознал вернувшегося Старейшину Илин в Мо Сюаньюе. - Я ещё не решил, - задумчиво говорит он. – Было немного не до того. К тому же я не ощущал это как смерть. Скорее как тяжёлое ранение и долгое выздоровление после. Это для остальных я был мёртв. Для меня всё началось с того же момента, на котором закончилось. - Потрясающе, - с азартом кивает Вэй Усянь и едва не потирает руки. – А расскажите, что вы почувствовали в самый первый день? А что вспомнили сразу? А из всего пребывания в гробу неужели совсем ничего не осталось в памяти? То есть, как будто его и не было вовсе? А как Не Минцзюэ вам шею ломал хоть помните? Вопросы льются сплошным потоком, так что отвечать на них Цзинь Гуаньяо не успел бы, даже если бы собирался. Вместо этого он пьёт вино, а когда собеседник выдыхается, спрашивает сам: - Зачем вы это сделали? После того, как сначала приложили столько усилий для моего разоблачения? Лучезарная улыбка исчезает с лица мгновенно, будто не было её вовсе. - Вы совершили слишком много зла, господин Цзинь. Не за всё должны спрашивать люди, кое что пусть остаётся на усмотрение небес, - серьёзно и грустно произносит он. – Но ваши поступки причиняла боль и сеяли раздоры там, где их не должно было быть. Это нужно было как-то заканчивать. Благородно. Разумно. Но ложь. - Итак, вы рука об руку с Ханьгуань-цзюнем прекратили мои бесчинства. Злодей получил по заслугам, ваше имя очистили от клеветы. Справедливость восторжествовала. Зачем понадобилось возвращать меня в мир живых? Об угрозе, которая могла бы вырваться из гроба через сто лет, можете мне не рассказывать, это я уже знаю. Но такая причина хороша для братьев Лань, что же касается вас… - Цзинь Гуаньяо многозначительно улыбнулся. - Я полагаю, что вас вело любопытство. И тогда, когда вы уничтожили меня. И тогда, когда вдруг вздумали воскресить. Чудесная загадка, хитровыдуманная шкатулка с секретом. Почти так же характеризует вашу жизнь как непонимание границ дозволенного. - Ничего себе отповедь! – фыркает Вэй Усянь. – Это вот вместо благодарности? Так вино на вас действует? - Я могу ещё раз поклониться вам и выразить безмерное восхищение, - говорит Цзинь Гуаньяо. – Но вы ведь не за этим ко мне пришли. - И верно. Мне захотелось собственными глазами убедиться, кого я вернул в мир, и что теперь нас всех ждёт. И снова ложь. О таких вещах умный человек задумывается либо сразу, либо никогда. Старейшина Илин был кем угодно, но только не абсолютным глупцом. Да, человеком, увлекающимся, позволяющим сиюминутным прихотям и чувствам затмевать доводы разума. Но не глупцом. - Я не опасен, - Гуаньяо берёт ещё одну чарку. В конце концов, если опьянение и нужно зачем-то, то почему не сейчас испытать все его сомнительные прелести! Потом может оказаться не до того. – Ваши таланты и заботы эргэ вернули мне жизнь, но враг из меня теперь беспомощный. - А вы враг? – прямо спрашивает Вэй Усянь. О. Это зависело от многих, пока неизвестных, обстоятельств. - Вы меня погубили. Но и спасли тоже. Вы – чрезвычайно дорогой человек для Ханьгуань-цзюня. Не скажу, что питаю к нему тёплые чувства, - он легко кивает в сторону своего плеча. – Но для эргэ он важен. А я в этой жизни собираюсь более не разлучаться с эргэ. По крайней мере, надолго. Так что нет, вам я не враг. - То есть, вы преисполнились благости и собираетесь провести всю новую жизнь, гуляя вокруг источника в Гусу и обсуждая с Главой Лань философские трактаты? Господин Цзинь простит мне, если я ему не поверю? – и ведь вроде как спрашивает, но сам уже всё решил. Думает, что видит Цзинь Гуаньяо насквозь. - Господин Вэй волен думать всё, что пожелает, - с лёгким поклоном отзывается Гуаньяо. А потом не удерживается от шпильки. – Он и сам-то предпочёл тихую жизнь среди ненавистных ему правил и ограничений, а не путь подвигов и славы. - Верно. Так я и поступил. Решил, что славы на мою долю и так выпало с избытком. А на вашу? Не довольно ли? Смотрит пронзительно. Этот взгляд Гуаньяо уже хорошо знаком. - Господин Вэй хочет поделиться обретённой мудростью? - Нисколько. Господин Вэй хочет пить вино. И понять, кого видит перед собой. - Низкого и подлого обманщика? Убийцу собственного отца, брата, сына, жены, множества невинных людей? Чудовище, которым пугают детей и юных адептов? Сколько же вина принёс этот человек? Будто рассчитывал не на разговор двоих, а на развесёлую попойку. Что ж, веселье у них получилось отменное. - О нет, - смеётся тот. – Чудовище здесь не вы. Разве это вас рисуют с вооот таким клычищами и красными глазами? Про вас лишь сплетничают на площадях и постоялых дворах. - Зато ваше имя полностью очищено. Настоящий злодей изобличён, правда стала известна всему миру. Вам это принесло счастье? По лицу собеседника пробегает тень. - Нет. Прекрасно. Лань Сичэнь говорил, Глава Ордена Цзян так и не простил блудного брата, не протянул руку в жесте примирения. - Но мне не нужно, - добавляет бывший Старейшина Илин. – Весь мир не нужен для счастья. А тот, кто для этого необходим, у меня есть. Он пьёт уже не из чарки, прямо из горла кувшинчика, а Цзинь Гуаньяо вспоминает душераздирающую сцену их объяснений с Ханьгуань-цзюнем. Вот уж верно: чувства – мощная сила, если уметь ими управлять. - Вы можете мне не поверить. Но у меня тоже, - тихо произносит Цзинь Гуаньяо. – И я готов был сражаться тогда. Буду готов сейчас. Даже если на площадях и постоялых дворах меня осудят. Даже если понадобится рискнуть головой. - Громкие слова. Хотите сказать, что всё, что вы делали, было ради того, чтобы быть рядом с Цзэу-цзюнем? - Не совсем. Быть рядом можно и проще, - честно отвечает Гуаньяо. – Но мне хотелось быть пусть и не равным во всем, но – достойным. И разве как сын своего отца я не имел на это права? - Не думаю, что Цзэу-цзюнь требовал от вас этого. Что он когда-либо измерял достоинство таким образом. - Он – нет. Но мы всё ещё живём в мире людей, а не небожителей. Для того, чтобы встать на одну ступеньку с Главой Лань, мне пришлось подниматься и падать не единожды. - Наслышан. Уж в этом вы преуспели. И поэтому те, кто мешали на этом пути, должны были умереть? Ваш брат? Моя сестра? Иногда честность – тоже оружие. - Цзинь Цзысюаню необязательно было умирать. Достаточно было разочаровать отца. Сильно разочаровать. Он вполне мог с этим справиться рано или поздно, у него были все таланты. Его прекрасная госпожа и вовсе никому не могла быть помехой. Её смерть не принесла ничего кроме скорби. - Но это было вам на руку! - К моему сожалению – да. Каждый пользуется теми средствами, что ему доступны. Люди, события, случайности неважны, как неважен почти весь мир. Одного человека достаточно. Вы и сами знаете, что я прав. Вэй Усянь окинул его диким каким-то взглядом. А потом снова рассмеялся. - Беру назад свои слова. Чудовище здесь всё-таки не я.