Заснеженная нежность

Так поднимает волну Последнее слово и капля для всех чаш. Так пропускает удар Тот, кто любит тебя после всех бед. Екатерина Гопенко

*** Цзинь Гуаньяо больше не позволяет себе таких вспышек. И капризов – тоже. Он ведёт себя выверено спокойно. Замыкается в себе, но ровно настолько, чтобы это не выглядело так, будто своей отстранённостью он Лань Сичэня наказывает. Лёгкая улыбка. Вежливые, но уже без нарочитой церемонности фразы. Деланное благодушие. И именно от этого Сичэню хочется сделать какую-то отчаянную, яростную глупость. Правда, он не умеет. Он старается не надоедать Цзинь Гуаньяо сверх меры и в то же время как-то порадовать его, отвлечь от чёрной тоски, что мелькает в его глазах. Книги с этим не справляются, и в ход идёт музыка. Сичэнь играет все мелодии, что А-Яо когда-то любил в его исполнении. Ему тревожно, что они могут вызывать болезненные воспоминания, но, поразмыслив, он осознаёт, что всё, что угодно теперь их может вызвать. Не убережёшься. Цзинь Гуаньяо старательно изображает интерес. Несколько лет назад Сичэнь даже поверил бы. «Что с нами происходит?» - мучительно думает он. Ответ: ничего. Всё уже произошло, ничего не исправить. В ночь, когда выпадает первый настоящий снег, а не тот, что растает наутро, они оба не спят. Лань Сичэнь раздвигает все шторы – чтобы было удобнее смотреть. А потом идёт в сад и зажигает светильники повсюду – так, чтобы белые хлопья кружились в разноцветных лучах. Это красиво. Но А-Яо улыбается всё той же ненастоящей улыбкой. Той, за которой он прячет боль. - Я устал, - говорит он спокойно. – Можно я лягу спать? - Конечно. Потом Сичэнь долго сидит у окна на полу, любуется метелью и чувствует взгляд, прожигающий ему спину. *** Цзинь Гуаньяо и рад бы не смотреть. Но силуэт Лань Сичэня на этом колдовском фоне так прекрасен, что замирает сердце. И от восторга и от боли. Потому что тот сидит, сгорбившись, обхватив колени руками, и на совершенном лице его застыла мука. Гуаньяо страшно. Он больше не смеет срывать на Лань Сичэне злость, давать выход не самым лучшим чувствам – ни для собственного злорадства, ни для того, чтобы оттолкнуть этого благородного спасителя от себя. Потому что если Лань Сичэнь действительно думает то, что сказал тогда, то с него станется наделать глупостей. Нет, пожалуй, не сейчас, когда Гуаньяо остро в нём нуждается, но после, когда уже ничего нельзя будет исправить, ничего предотвратить. «Нет уж, - остервенело думает Гуаньяо, - ты, пожалуйста, живи, живи…» Положение кажется безвыходным. Они привязаны друг к другу накрепко. Даже когда – если! – Цзинь Гуаньяо поправится, это мало что изменит. Может только, Лань Сичэнь выдворит наконец его из собственной спальни? Неужели во всех Облачных Глубинах не нашлось более подходящего места? Хотя… Цзинь Гуаньяо понимает: не нашлось. Он – преступник, которого Цзэу-цзюнь укрывает от всего мира. Зачем? Зачем ему это? Это ведь не только жалость и вина. Гуаньяо не был слепым. Лань Сичэнь всё ещё испытывал к нему сложные чувства. Он им дорожил, несмотря на то, что это причиняло боль. Он видел его тёмный лик весьма отчётливо, не готов был смириться, но и разорвать то, что их когда-то связывало, не мог. Это было сложно понять, это дразнило неопределённой, но такой манящей надеждой. Может, они ещё смогут – ну, не забыть, но попробовать заново? По-честному? Без игр и недомолвок? Может, если Лань Сичэнь всё видел, то сможет его такого – принять в своё сердце обратно? Какая глупость. Даже если сможет, он ни в коем случае не должен этого делать. Цзинь Гуаньяо ему не позволит. Хватит с эргэ чудовищ, он достоин жить без них. Но тогда следует признать, что сам Гуаньяо достоин того, что с ним случилось, что вот это и есть то самое, что он заслужил, а всякие там нежные привязанности и человеческое тепло ему как-то с рождения не полагались. Так, что ли? С этим невозможно смириться, даже находясь в совершенно беспомощном положении. Так проходит ещё несколько дней. *** Лань Сичэнь не выдерживает. Он достаёт ларец со старыми рисунками, письмами: остроумные, изящные послания А-Яо и черновики собственных сумбурных мыслей, которые он не осмеливался оставить в окончательном варианте. Те, что он писал в никуда, уже после смерти Цзинь Гуаньяо, тоже были здесь. То, что жгло душу невысказанностью, запечатленное в неуклюжих словах. Лань Сичэнь долго перебирает содержимое ларца, не в состоянии решиться. Он хранил всё это много лет. Взгляд задерживается на одном из портретов. Последние годы. Верховный заклинатель в золотых шелках, уверенный в себе, достигший всего, о чём когда-то мечтал мальчишка из бедной хижины. Лань Сичэнь смотрит на собственный рисунок и с удивлением подмечает то, чего не видел раньше. Усталость. Каждая черта выдаёт безмерную усталость человека в золоте. Смешно и горько – он рисовал и не понял, а теперь будто впервые видит эту тень, точно такую, как во времена их выпавшей на жестокую войну молодости. Тогда всего было слишком, они жили в невыносимом напряжении чувств. Потом – тоже. По крайней мере, Цзинь Гуаньяо жил так же. А Сичэнь просто позволил себе увлечься видимостью, тщательно создаваемым образом. Контрастом с тем мальчишкой в залатанных одеждах, которого он когда-то узнал. Сейчас Лань Сичэнь видел перед собой кого-то нового. Куда более хрупкого, чем прежде. Но совершенно не готового эту уязвимость кому-то показать. Собирающегося за неё сражаться. Самообладание, тонкое, как лёд по весне, а под ним – марево бездны. Это и был настоящий А-Яо? Или он снова обвёл его вокруг пальца? Он ставит ларец на столик и подходит к кровати. - Поговори со мной. Знаю, трудно. Мне тоже. Но я не могу так больше. Так не может продолжаться. - О чём ты? – слишком искренне удивляется Цзинь Гуаньяо. - Ты знаешь. - Я думаю, ты преувеличиваешь мою прозорливость. - Нет. Я вижу, что тебе ненавистно моё присутствие. Я… могу это понять. - Оно мне не ненавистно, - быстро говорит Цзинь Гуаньяо. И это совсем иной голос и другой взгляд, живой и встревоженный. - Тогда… Длинные ресницы так близко, что снова хочется их потрогать. И тонкое это неземное лицо. И искусанные эти нежные губы. Лань Сичэнь знает, что делает глупость. Но пусть лучше так. Он берёт руку А-Яо и кладёт себе на грудь. Напротив сердца, которое колотится так, что трудно дышать. У А-Яо взгляд человека, готового шагнуть в пропасть. - Ну, хочешь, я его вырву и отдам тебе? – шепчет Лань Сичэнь. Цзинь Гуаньяо медленно, заворожено качает головой. Он не понимает, что происходит. Не понимает, не понимает… - Если тебе так невыносимо меня видеть, я уйду, А-Яо, я найму лучших лекарей, чтобы были подле тебя. Человек, что обучал меня, уже в пути, он поможет, справится с тем, что мне не по силам. Я всё, что угодно сделаю, только бы тебе стало легче. Всё, что захочешь. Всё, А-Яо. Нет, Цзинь Гуаньяо туда не шагает. В пропасть. Его туда швыряет с размаху – в эту сияющую бездну, и он падает, падает… Нужно собраться с мыслями. Хоть немного. Рассудок это всё, что у него есть. - Зачем ты это говоришь? Ты вот об этом размышлял? Ты рассматривал что-то, - произносит он. – И оно тебя настолько взволновало. Я хочу знать, что это было. Отчего-то ему это важно. Там же рисунки? Что он надеется там увидеть? Ещё подтверждения собственному уродству? Тому, что он заслуживает всего, что с ним произошло, в полной мере? - Я много о чём размышлял, - Лань Сичэнь качает головой. – У меня было времени с избытком. - Тогда к чему все вырванные сердца и прочее самобичевание? Ты не можешь не понимать, что это бессмысленные поступки. Я никогда не хотел от тебя вот этого. - Но ты ведь хотел, чтобы я умер тогда? С тобой? - Нет, - Гуаньяо смеётся. – Я хотел не этого. - Чего же? - По возможности, не умирать сам. Но если уж не получилось… Мне было важно знать, какой выбор ты бы сделал. Мог бы ты выбрать меня хотя бы так. - Я бы выбрал… - Ты уверен в этом? - Да. Да. Наверное. Не знаю. Я не мог поддержать и оправдать все те вещи, что ты творил. Это было бы просто неправильно и… - Недостойно главы самого праведного Ордена? – горький смешок смазывает впечатление. - Против моих собственных убеждений. Ты поставил меня перед нелёгким выбором. Не ты и другие люди. Всё действительно совсем не так. Я должен был предать тебя или себя самого. И времени понять, какое решение менее разрушительно, у меня не было. - Но потом? – Цзинь Гуаньяо смотрит открыто и прямо, никаких больше трепещущих ресниц. Лань Сичэнь не готов к тому, что собирается сделать. Но делает всё равно. Он опускает ларец на постель, открывает. - Мы говорили о доверии. Большего, чем ты найдёшь здесь, я тебе дать не могу. Цзинь Гуаньяо качает головой. Слова – опасное оружие, музыка может и лгать и убивать, отчего бы другому искусству не быть таким же? Да, в ларце есть рисунки. Он угадал. И – ничего уродливого в них нет. Много набросков, но есть и законченные работы. Пейзажи, портреты. Много портретов. Хангуань-цзюнь. Несколько общих знакомых. Грустное лицо женщины в тающей дымке – мать Лань Сичэня. И – Цзинь Гуаньяо. Не то, чтобы это совсем удивляло. Он знал, что занимает не последнее место в мыслях эргэ. Знал, что тот его рисует. Более того, даже не раз позировал ему, а потом с удивлением смотрел на результат, неизменно оказывавшийся привлекательнее оригинала. Вот только на этих работах он выглядел иначе. Он и не представлял, что – так. Не благонравная приятность, вызывающая расположение, нет. Это у него такое лицо? Это таким Лань Сичэнь его видит? Видел? И не показал ни разу, потому что сам понимал, что… Что? Тонкая, искушающая красота, что-то такое знакомое, причиняющее боль. Яркость. Недолговечность. Летящие по ветру лепестки. Перетянутая струна. Что-то обречённое, что обязательно вот-вот потеряешь. Конечно. Он очень похож на маму здесь. Кто бы мог подумать, что это может быть настолько явно. Цзинь Гуаньяо прикрывает глаза. Да, можно было бы заметить раньше, даже на строгих портретах в парадных одеждах – эту завораживающую манкость. Кажется, что он вот-вот что-то поймёт, что уже почти понял… - Красиво, - произносит он. Нужно ведь что-то сказать. - Там не только это, - говорит Лань Сичэнь. – Прочти, прошу тебя. Всё. Да, открыть глаза тоже нужно. И прочесть – что там ещё? Неужели нельзя просто сказать прямо, без вот этих извилистых путей. Раз уж они тут о доверии. Уже после первого письма Цзинь Гуаньяо понимает: сказать было нельзя. Такое не говорят вслух. Уж точно не вот так – изображая чинное чаепитие двух примирившихся врагов, или кем там они теперь были? Потому что на бумаге – не слова. Там чувства, неостывшие, обжигающие откровенностью и отчаянием, болью, тоской и… «Вернись ко мне…» - шептал этот человек, думая, что его не слышат. «Всё, что угодно, лишь бы ты…» кричали строчки с листов бумаги. «А-Яо, я не могу больше…» Безмятежная сдержанность почти-небожителя, где ты? Заблудилась во тьме разрушенного храма? - Если тебе нужна причина, по которой я что-то делаю, почему я на твоей стороне, то вот она. Какая уж есть, - очень тихо говорит Лань Сичэнь. – Я не хотел, чтобы ты думал об этом сейчас. Не хотел, чтобы это что-то между нами изменило навсегда. Но всё и так изменилось непоправимо. На следующем рисунке они вместе. Нет, ничего такого. Просто спят рядом, руки Лань Сичэня обвивают плечи Гуаньяо, защищая – от всего мира. Так больно, что это могло быть правдой, но они разбили хрупкую вероятность вдребезги. - Всё изменилось, - повторяет Лань Сичэнь. – Я думал, что однажды скажу тебе. Спрошу тебя. Но потом ты умер, и остальное стало неважным. Ты вернулся, ты жив, мне этого достаточно. Даже если ты никогда больше не захочешь меня видеть. Просто знай, что в Облачных Глубинах ты действительно в безопасности. Не сомневайся во мне. Я не повторю прошлой ошибки. Без тебя этот мир был пустым и бесцветным. Мысли в голове Цзинь Гуаньяо мечутся без смысла и завершения. С трудом ему удаётся собрать из этих обрывков главное. Красивые слова могут звучать так искренне, он и сам умеет сплетать из них сети. Вот только Лань Сичэнь прежде лгать не умел и едва ли научился. Лань Хуань его… желает? Желал всегда? Там ведь не только рисунки по памяти, это хорошо заметно по манере. Там есть очень старые работы. Поверить в это не так уж сложно. Это неозвученное всегда витало где-то рядом, окрашивая каждую встречу более сочными красками. Волновало, придавало особую значимость любой мелочи. Просто казалось, что это такая игра для одного. Лань Сичэнь же далёк от земных страстей невероятно. Быть верным другом, соратником, братом – самый допустимый уровень близости, который мог между ними быть. Это уже дарило какую-то упоительную радость: знать, что ты дорог самому совершенному человеку в мире. Что ты этого добился таки, хотя когда-то казалось невозможным. Он его желал ещё тогда. Есть другое слово – любил. Но Гуаньяо предпочитал им не пользоваться обычно. Желание – куда более понятная вещь. Из реального мира людей. Настоящих, простых, таких, как он сам. Сильная штука, которую можно обратить себе на пользу, а можно позволить ей себя разрушить. Или просто – делать вид, что она существует отдельно от тебя, никак не поддаваясь её влиянию. Не замечать. Но случилось то, что случилось. И сначала Лань Сичэнь его потерял навсегда. Потом – получил всего в безраздельное владение. Хорошо ещё, что только в спальне запер, а не засунул в железный сундук, чтобы самому сверху сесть с мечом наизготовку. Оберегать и защищать. Как-то теперь всё стало слишком запутанно. И ещё сложнее от собственных чувств, с которыми Гуаньяо раньше не собирался ничего делать вовсе. Потому что боялся обжечься. Потому что попросту не имел на них права. Не такой, как он. - Прости… Лань Сичэнь сжимает пальцы, которыми вцепился в покрывало, так сильно, что почти больно. Он не может смотреть А-Яо в глаза. Он не может оторвать взгляд от его лица. Он боится увидеть на нём ещё ярче вспыхнувшую ненависть. Потому что слова – ничто, а поступки говорят сами за себя. Но А-Яо выглядит ужасно растерянным, он откладывает последнее письмо и смотрит на Сичэня – неверяще? С отчаянной надеждой? Нет, не может быть. Это Лань Сичэнь дорисовывает себе воспалённым разумом. Это – его беда, его ноша. А-Яо и так достаточно снисходителен к нему. После всего. Губы А-Яо двигаются, но смысл слов пытается ускользнуть от Сичэня. - Скажи мне, что я… ошибаюсь. Что я понял не так. Что надумал лишнего. А-Яо великодушен. Он даёт ему возможность для отступления. Вот только больше этого не нужно. Лань Сичэнь качает головой: - Нет, нет… Ты всё верно понял. Теперь ты… знаешь. - Скажи мне. - Прости. Я сейчас уйду. Лань Сичэнь резко поднимается, Гуаньяо пытается его остановить, не успевает, рука хватает пустоту. - Стой! Всё, что он может это кричать вслед. Лань Сичэнь уйдёт? Вот так? Резким толчком Гуаньяо бросает своё тело с кровати на пол. Больно. - Не смей! – кричит он. – Не смей меня оставлять так! От удара на глаза наворачиваются слёзы. Конечно, Лань Сичэнь бросается к нему – поднять, вернуть на положенное бедному увечному место. Ну, нет уж. Гуаньяо вцепляется в Лань Сичэня, не даёт встать. Да, тому не так сложно поднять его, но сейчас у него трясутся руки, да и ноги подкашиваются, Гуаньяо чувствует. - Скажи сейчас. Мне нужно это слышать. Лань Сичэнь не спрашивает, что сказать. Ему кажется, что мир вокруг сошёл с ума и вертится, вертится. - Я люблю тебя, - говорит он и медленно снимает с ресниц А-Яо слезы. – Больше, чем всё, что есть в этом мире. Тебя, не образ в своей голове. Каким бы ты ни был. Что творится в этот миг с его собственным лицом, он предпочитает не знать. А-Яо снова кусает губу до крови. А-Яо жмурится со смешком, а потом открывает глаза. Он смотрит так, что Сичэнь сразу понимает, что он собирается сделать. Понимает, но поверить не может, пока Гуаньяо не прижимает пылающую ладонь к его лицу и касается осторожными поцелуями сначала век, потом линии челюсти, потом с каким-то исступлённым вздохом шеи и приникает к губам. Лань Сичэнь не единожды представлял себе, как это могло бы быть – поцеловать А-Яо. Но реальность слишком непохожа на фантазии. Его просто швыряет в пучину, закручивает водоворотом, топит и с размаху бьёт о скалы. Нет ничего в этом мире кроме нежных горячих губ, солёных от крови, кроме запаха кожи А-Яо, его прерывистого частого дыхания и тихого полустона, от которого у Сичэня едва не останавливается сердце. Цзинь Гуаньяо отстраняется на мгновение, а потом покрывает быстрыми поцелуями лицо Лань Сичэня и утыкается ему куда-то в ключицу. - Стоило умереть, чтобы это услышать, - жарко шепчет он. «Почему ты не сказал мне этого раньше?» - думает Цзинь Гуаньяо. «Какое счастье, что я не слышал этого раньше», - осознает он с горьким чувством. Он бы нашёл, как это использовать в своих целях. Он бы ни пепла не оставил от этой хрупкой искренности. Он и сейчас так близок был к тому, чтобы обратить всё в пыль. - Я думал, что потерял совсем всё, - признаётся он. – Тебя – тоже. Потому что ты мог быть только у того меня, которого никогда не существовало. Лань Сичэнь медленно целует его руку – от запястья до кончиков пальцев – будто крыльями бабочки касается шрамов. - Не прощу себе всего этого, - шепчет. Лань Сичэню страшно. Он мучительно выдёргивает себя из омута захлестнувших ощущений. Он знает, каков может быть Цзинь Гуаньяо, знает, что тот умеет притворяться и лгать, как никто на свете. Что если всё это – такая же игра, как все прежние? Если Цзинь Гуаньяо просто понимает, насколько зависит от Сичэня, и делает то, что поможет ему выжить? Опять обманывает – ради исцеления? Или из благодарности? Всё равно.