Колыбельная для монстра
12 июня 2022 г., 08:29
And I've held your hand through all of these years, But you still have all of me. © Evanescence,«My Immortal»
Все знают, как Шестая умела бороться за жизнь. Когда Вещатель схватил ее – легко, как тряпичную куклу – девочка брыкалась, извивалась так, что капюшончик желтого дождевика слетел с головы. Она даже исхитрилась крепко вцепиться в руку врага острыми зубками. Кусаться Шестая тоже умела очень хорошо! Но ничего этим не добилась. Пространство вокруг начало расползаться, зловещая сила Властелина Черной Башни рвала саму ткань реальности легко, как паутину. Шестая на время ослепла и оглохла от громкого, вгрызающегося в мозг гудения Сигнала. Первое, что она ощутила после телепортации – твердую поверхность под собой. Сердце малышки болезненно колотилось. Враг никуда не делся. Он уже разжал пальцы, опустился на одно колено и, склонившись над девочкой, просто ждал, когда она его отпустит. Шестая медленно разомкнула сведенные судорогой челюсти и упала на четвереньки, как провинившаяся собачонка. Впрочем, это была физическая слабость, но никак не мольба о пощаде – на пощаду Шестая не надеялась. Она обреченно зажмурилась, до ужаса четко представив, как рука Тонкого Человека поднимается, чтобы прихлопнуть, словно муху или раздавить хрупкий детский череп, как сырое яйцо. Крик застрял где-то в горле и превратился в судорожный всхлип, когда ладонь Вещателя накрыла голову девочки. Длинные пальцы чуть погрузились в растрепанные, грязные волосы Шестой. «Не бойся». Эти слова не были произнесены. Они зарождались внутри, как биение крови в висках. «Не бойся меня». Шестую трясло и даже подташнивало от звука его голоса. Не потому, что он был противным, скорее наоборот. Девочке мерещились в нем знакомые нотки. Почему-то Шестая смертельно боялась вспомнить, где слышала их раньше. Она сжалась в комочек на полу, уткнувшись лицом в прижатые к груди руки. «Ничего плохого не случится, пока ты здесь. Под защитой Сигнальной Башни. Под моей защитой. Все будет…» Если бы он сказал: «хорошо» - Шестая не поверила бы ни единому слову. «…стабильно». Оглушительный треск и скрежет Трансляции постепенно стихали. Или переходили и на другую частоту, недоступную слуху, но вибрирующую где-то в костях. Дрожа, как осиновый листочек, девочка будто против воли подняла голову, чтобы заглянуть в лицо врага. В его глаза – черные, как тоннели, по которым люди якобы летят после смерти. Только без всякого света в конце. Одна безнадежная темнота. «Я не умею создавать счастья, но могу подарить тебе покой. Не будет больше боли и страхов. Ни холода, ни голода. Никаких тревог. Просто слушай. Просто иди на мой голос… Шестая».***
- Шестая! Никто не произносил это имя – по сути, не имя, а полный пренебрежения к личности порядковый номер – так, как это умел Моно. Оно выходило из его уст удивительно теплым, как накрытый ладонью солнечный зайчик. - Вставай. Пора идти. Моно сидел рядом и, подперев рукой голову, смотрел, как Шестая нехотя просыпается, ежится от сырости и холода, встает с кучи тряпья, послужившей им в этот раз постелью. Дурацкий пакет из вощеной бумаги, который мальчик зачем-то надевал на голову, не позволял разглядеть его лица, но Шестая была почти уверена, что Моно улыбается. В Бледном городе у большинства жителей не было даже лиц, не то что улыбок. Но Моно всегда отличался. Не вписывался в общую картину выцветшего мира. Почти таким же редким и новым ощущением для Шестой оказалась возможность взять его за руку. Ранее неведомый замкнутой и недоверчивой девочке жест близости. Жест поддержки и связи. Так приятно было иногда забыть о необходимости что-то решать и выбирать направление, а просто послушно топать следом, наблюдая, как Моно уверенно шагает вперед. Он вообще был очень уверенным в себе ребенком… Если не брать во внимание необъяснимого стремления спрятать лицо. За бумажным пакетом. За чем угодно. Моно имел странную привычку напяливать на себя всякую фиговину, хоть отдаленно напоминающую головной убор. От облезлой мохнатой шапки с хвостом енота до дырявого ведра или оторванной головы плюшевого мишки. Шапки Шестой нравились больше. Хоть Моно надвигал их на лоб так низко, что у спутницы никогда не получалось разглядеть его глаза, зато Шестая могла видеть, как он улыбается. Или, столкнувшись с трудностями, упрямо вздергивает острый нос. Моно был смелым мальчиком. Он дрался с хулиганами, разбивая их пустые головы арматурой, у него ни на миг не дрогнула рука выпалить в Охотника или заживо сжечь страшного Доктора. Он умел убивать, когда была необходимость. И при этом для своей маленькой спутницы всегда оставался заботливым и добрым. Лишь однажды Шестая видела, как Моно струсил. Забился под кровать, превратившись в дрожащий комок животного ужаса, не в силах даже взглянуть на Вещателя, не то что противостоять ему. И тогда впервые рука Шестой, в отчаянии протянутая к другу, осталась без поддержки… Девочка не осуждала его. Честно пыталась не осуждать. Спасать в первую очередь себя – один из первых принципов Шестой. И Моно не виноват, что дурочка сама его нарушила, зачем-то оттаскивая друга от гипнотического влияния экрана и оставаясь рядом долго – гораздо дольше, чем требовал холодный расчет – вместо того, чтобы заранее убежать и спрятаться. Он не придет за ней. Она – не пришла бы. Но Моно – другой…***
Сознание заполняла туманная дымка. Тяжелая, обволакивающая, как одеяло, под которым душно, но так спокойно, что вылезать из грез совсем не хочется. Шестая уже не знала – она по-прежнему лежит, скорчившись, на полу, а враг, словно кукловод над марионеткой, держит над ее головой руку? Или она уже превратилась в бестелесный сгусток энергии, растворяющийся в приторно розовом тумане? Постепенно из этого тумана начали формироваться очертания новой реальности. Комната, полная детских игрушек. Некоторые кучами лежали на полу, некоторые парили, медленно кувыркаясь в невесомости. Шестая даже разглядела уточку на колесиках, которая ей так понравилась в больнице. Кубики, плюшевого мишку с грустной мордочкой, зайца с висящими ушами. Здесь были только те игрушки, которые она когда-то раньше видела. Но подмечать детали и задаваться причинами Шестая сейчас не могла. У стены стоял раскрытым знакомый чемодан. На обратной стороне крышки приклеены две фотографии. Выцветшие и потускневшие от времени и, кажется, от того, что их часто гладили руками… На изображениях уже давно нельзя было толком ничего различить. Но, глядя на зыбкие силуэты, Шестая почему-то испытывала странную смесь притупившегося горя и далеких отголосков тепла. Стало ужасно горько от мысли, что кто-то чужой сумел запустить свои холодные пальцы в эти сокровенные уголки тающей памяти. «Зачем ты это делаешь?» - даже внутренний голос Шестой обиженно дрогнул. «Это делаешь Ты, - последовал спокойный ответ. – Твое сознание. То, о чем…»***
- О чем ты мечтаешь, Шестая? Укутанная в грязный плед Шестая, похожая на нахохлившегося воробушка, хмуро взглянула на Моно. В тот раз дети нашли приют в одной из пустующих квартир Бледного города. Стоявший перед диваном телевизор Моно сбросил с тумбочки и разбил. И теперь перед примостившимися на пыльных сидениях детьми открывался вид из окна на подернутый пеленой дождя пейзаж из черных, перекошенных коробок домов, кривых антенн на фоне темно-синего неба. Хорошо, хоть зловещей Башни отсюда видно не было. Хотя бледный свет ее всевидящего ока все равно напоминал о себе, ложился на стены и крыши белесой лунной пылью, бликовал в слепых окнах напротив, словно пытался дотянуться до маленьких, и без того отчаявшихся беглецов. Было холодно и сыро. Ветер сквозил из щелей. Унылый плеск дождя, к которому пора было уже привыкнуть, как-то особенно обострился и лез через уши в самую душу, чтобы заполнить ее доверху и просочиться из глаз. Какие тут могут быть мечты? Спутник Шестой тоже съежился на диване под чьим-то старым халатом. Драная почтальонская кепочка надвинута на глаза, но на физиономии – вполне искренняя улыбка. - О чем угодно, - продолжил Моно. – Пусть это будет даже самая маленькая или самая глупая мечта. Вот, знаешь, чего я хочу? Чтобы вышло солнце. Это такая большая и яркая штука в небе. Как лампочка. Только очень большая. Ее света хватает на все вокруг. - Как Сигнальная Башня? - Нееет! – Моно возмущенно тряхнул головой. – Все, на что светит Башня, становится страшным. А солнце – наоборот. Оно делает все проще и понятнее. И от него тепло. Шестая фыркнула. Такие глупые эти мальчишки! Если везде станет светло, каждый сможет увидеть тебя и съесть. Есть вещи, которым лучше оставаться во тьме. Но тепло – это, разумеется, неплохо. На душе стало самую чуточку легче. И Шестая задумалась. О чем бы она мечтала, на самом деле, если бы умела мечтать? В голову лезла всякая ерунда. Например, та девочка, с которой они пытались спастись из Гнезда. Девочка была красивая, с чудесными каштановыми волосами, заплетенными в толстую косу с хорошеньким алым бантиком. Шестая вздохнула, сдувая с носа сальную давно не стриженую челку. Наверно, она тоже хотела бы стать красивой. Сойдёт такое за глупую маленькую мечту? Скорее всего - да. Но от мысли рассказать подобное Моно, Шестая вдруг ужаснулась и, несмотря на окружающий холод, почувствовала, как горят ее щеки. А этот приставучий мальчишка ещё и смотрел на нее - с любопытством, и с каждой минутой молчания все более настороженно. Девочка вдруг разозлилась на себя. - Хочу, чтобы не было страшно, - то ли нечаянно, то ли в отместку неожиданному приступу застенчивости, выдала Шестая куда более глубокое желание. – Если холодно – можно развести костер, если хочешь есть – выйти и поискать пищу. Или спать. Или играть с игрушками. Просто так. Не опасаясь каждую минуту, что тебя найдут и убьют. А что толку от этой мечты, если ее никогда не будет? - Шестая… - Чего тебе? – опасливо буркнула девочка, удивленная тем, как улыбка сошла с лица Моно, превратившись в почти болезненную гримаску. Мальчик быстро переполз на ее сторону дивана и схватил подругу за плечи. Шестая инстинктивно втянула голову. Она не разобралась еще, нравится ей такое поведение приятеля или нет. По крайней мере, пальцы она ему за это не сломала – уже показатель. - Это вовсе не глупая мечта! – сказал мальчик, и голос его в какой-то момент надломился от жалости. – И она обязательно будет. Мы найдем место, где не будет больше страха. Я отведу тебя туда, слышишь? «Ага... Эмоциональный дурак», - глядя в пол, подумала Шестая. Но когда Моно потянул ее к себе, тихо уткнулась носом в плечо друга и закрыла глаза.***
Шестая плакала беззвучно. Этот мир давно отучил детей от громких эмоций. Девочке показалось, что перед ней, такой маленькой, на краткий миг открылись все тайны мироздания, до последней грани, все игры времени, до последней песчинки. Она поняла и приняла их, чтобы через минуту выпустить из памяти, оставив себе только огромное и умиротворяющее чувство завершенности. Что бы там ни было – за этим последним шагом – финал всего. Шестая медленно поднимала руку, пока вслепую не коснулась по-прежнему лежащей у нее на голове руки бывшего врага. Маленькая ладонь осторожно обхватила кончики его пальцев. «Веди меня, Моно»... Эта мысль словно открыла двери сна. Дрема - густая, как патока, и успокаивающая, как эвтаназия, хлынула навстречу. Раньше Шестая не любила засыпать – отключать чувства и бдительность. Заставляла себя, понимая, что иначе не найдется сил бороться за жизнь дальше. Но сейчас и правда не стало ни страха, ни тревог… Ни желания бороться. Ей не было хорошо. Но и плохо не было тоже. Спокойно. Может, немного одиноко. Шестая не отказалась бы, чтобы Моно сейчас был рядом. «Не уходи! - Попросила она, чувствуя, как рука, которую она держала, исчезает из ее руки, на прощание скользнув кончиками пальцев по растрепанным волосам девочки. – Не уходи! Я больше не боюсь… Кем бы ты ни был... Каким бы ты не стал…» Шестая в последний раз с трудом разлепила глаза. Не было никого. Остался лишь затихающий в сознании голос. И на полу перед девочкой очутилась блестящая музыкальная шкатулка. «Слушай. И спи». Шестая подтянула к себе игрушку. Заключила в кольцо ладоней. Металлическую, прохладную на ощупь, знакомую. Почти родную. Непонятно, всегда ли лилась из шкатулки приятная мелодия, или ее стало слышно только сейчас. Веки Шестой снова смежились. Сигнал, которого она так боялась, оказался вовсе не злым, выжигающим мозг звуком, а тихой, ласковой колыбельной, грустной, как перезвон осеннего дождя. На его волнах можно было уплывать, приятно покачиваясь, куда-то вдаль, вдаль, в глубины детских снов, а куда именно – неважно. Неважно… Неважно… Неважно. Шестая ушла туда, где мир воспринимался на уровне теней, звуков и запахов, которые ощущаются, но уже не анализируются. Она даже не уловила сути последних, необычно мягких слов затихающего Голоса: «Беспечных снов, моя маленькая предательница». А дальше потянулась сонная вечность.***
- Эй! Монстр вздрогнул. Фыркнул тревожно, как разбуженная собака. Подался вперед. До этого Шестая все больше сидела возле своей шкатулки и дремала. Иногда она ползала по комнате на причудливо искривленных ногах и руках, бесцельно ворошила лежащие вокруг груды игрушек. Она не замечала, каким тяжелым и мощным стало ее дыхание. Не размышляла, а просто существовала в уютном болотце своего маленького мирка. Но памятный окрик все же всколыхнул сонную ряску на водной глади. - Эй! Шестая! Шестая… Что он сделал?.. - горестно шептал Моно. - Что он с тобой сделал?! Он вернулся. Маленький, живой Моно. Она почти не видела из-за свисающих на глаза волос, но чувствовала его запах. Доверчиво подползла на голос и присела рядом. Мальчик попятился от страха, но тут же упрямо пошел вперед. - Я убил его, слышишь? Я убил Вещателя, он больше не причинит тебе зла! Ты же должна теперь вернуться… Так всегда бывает… Так должно быть! Шестая! Пожалуйста! Моно кричал еще что-то – она не понимала. Пытался вскарабкаться ей на плечо, дотянуться до лица – она не реагировала. Только когда Моно коснулся драгоценной шкатулки, монстр несильно отпихнул его в сторону. Легонько, будто муху отогнал. Но мальчик полетел кубарем. И вскочил на ноги, полный решимости. - Она тебя гипнотизирует! Эта штука гипнотизирует тебя! Я… сейчас. Сейчас, сестренка. Отойди! БАМ! Шестая заорала так, будто лопнул ее череп, а не погнулась крышка металлической музыкальной шкатулки. Мелодия взвизгнула, зазвенела на одной ноте, задергалась, как паук на потревоженной паутине, но потом выровнялась, потекла по-прежнему. Зато монстр впал в бешенство. Огромные кулаки ударили об пол так, что трещины пошли по стенам. Моно бросился бежать, а чудовище в желтом дождевике, круша бетонные перегородки и выламывая дверные проемы, понеслось за ним. Сама твердыня Сигнальной Башни задрожала – то ли от бешеной погони, то ли лишенная магии Вещателя иллюзия начинала рушиться, обнажая страшное нутро: в стенных трещинах пульсировала бугристая масса розовой плоти – омерзительно склизкой и живой. «Не смей!!! – рычала Шестая, чья кипящая ярость внезапно вернула способность мыслить словами. – Не ломай! Не трогай!! Это мое! МОЁ!!!» Но деформированное горло монстра выдавало лишь визг, стоны и хрипы. А Моно, безжалостный в своей решимости освободить подругу, раз за разом исхитрялся добираться до цели. «Не надо! – заскулила Шестая, чувствуя, что не справляется с юрким маленьким противником. – Не буди меня! Оставь! Я не хочу снова…» - Шестая! Монстр завизжал, совсем как испуганная девчонка. Теперь крик Моно вселял в нее ужас. Заставлял съеживаться, отступать, затыкать уши. Она боялась, не хотела возвращаться туда, куда ее звали, как смертельно больной не желает возвращаться из опиумного сна к страданиям и боли. Очередной удар опрокинул чудовище навзничь. Музыкальная шкатулка задребезжала, захрипела на последнем издыхании, выплюнула снопик искр. Задыхаясь от усталости и жалости к подруге, Моно смотрел, как длинная рука монстра из последних сил тянется к поломанной игрушке. А потом поднял выпавшее в пылу боя оружие и размахнулся в последний раз. Башня загудела, как нутро гигантского колокола, мелодия оборвалась, свет померк, словно выключенный, и медленно проявился вновь – тусклый, мертвенный, иной. Шестая открыла глаза. Судорожно вдохнула, поднялась на дрожащие, тонкие, но уже прямые и человеческие ножки. Посмотрела на останки разбитой шкатулки. Огляделась вокруг. Если это и была явь, то способная поспорить с любым кошмаром. Стен не стало. Бугристая масса живой плоти облепила все вокруг, бурлила и кипела, разрасталась, грозя раздавить и погрести под собой. Зато Моно был рядом. Он стоял, тяжело дышащий и чумазый, без своего обычного пакета на голове. На фоне происходящего ужаса, он, как всегда неуместно лучился от счастья, не сводя глаз со спасенной подруги. А Шестая глядела на него. И ненавидела. Когда Моно шагнул к ней, девочка метнулась мимо. Бросилась к единственно оставшемуся, но быстро зарастающему живой плотью выходу. Сознание еще туманилось, как после крепкого сна, но тело вспомнило заученные повадки быстрее. Бежать. Во всю прыть бежать от настигающего страха, вечно бежать из одного кошмара в другой. Моно поспешил следом. Дети миновали длинную комнату, лихорадочно перелезая через препятствия, прыгая по кускам треснувшего пола, которые теперь, словно континенты на магме, дрейфовали поверх моря живой плоти. В этой омерзительной массе уже один за другим начинали открываться самые настоящие, гигантские глаза. К счастью, выход еще оставался. Как позже поймет Шестая – слишком очевидный, слишком шаблонный, слишком прямой путь к спасению - тонкий мост над пропастью, ведущий к светлому пятну в окружающей мгле. Шестая всегда бегала немного быстрее. Она успела. Мост обвалился позади нее, перед Моно. Девочка обернулась на крик. Не могла не обернуться. И, словно по привычке, протянула руку. Она поймала его в последний момент, у самого края, как делала много раз до этого. Где-то там, за спиной, рушился мир и кипела от ярости исполинская, многоглазая, бесформенная тварь. А Моно, вися над пропастью, поднял голову, встретившись взглядом с Шестой. Он улыбался. Он уже верил в спасение. И гранитно верил в надежность дружеских рук. А в Шестую, как глоток жидкого азота, медленно просачивался ледяной, животный ужас. Оттого, что впервые открыто и близко заглянула в глаза Моно. В его глаза – черные, как тоннели, по которым люди якобы летят после смерти. А если в глубине их и плясала еще какая-то искорка человечности – ей недолго гореть. Однажды она погаснет. И останется темнота. Одна безнадежная темнота. «Вот почему ты прятал лицо, Моно. Потому что каждый, узнавший этот взгляд, ненавидел и проклинал тебя. Ты вечно тянулся к этим клятым телевизорам, откуда я вытаскивала тебя раз за разом, пока не опоздала, и ты не выпустил на волю монстра… Монстра, который разорвал мою душу пополам. Это ты во всем виноват, Моно. Без вины виноват, но именно ты погубишь наш мир, отняв у детей даже мечту о нормальном детстве… как только что отнял ее у меня». Глаза у Моно округлились, когда в каменеющем лице подруги он прочитал свой приговор. Губы дрогнули, словно он собирался выкрикнуть ее имя. Шестая не могла этого допустить. Не могла. Маленькой девочке показалось, что на плечи ей в этот миг давит тяжесть всей Вселенной. Но она все же выпрямилась. «Легкой смерти тебе, маленький предатель». Шестая зло вытерла рукавом желтого дождевичка лицо, отвернулась от края пропасти и направилась к свету. Медленно, будто не замечая, как рушатся позади нее остатки моста и клокочет в глубине пропасти многоглазая тьма. Ненависть все еще жгла Шестую изнутри. Где-то в районе сердца, а может быть, желудка. Словно там образовалась огромная, незаполнимая пустота. Словно монстр, которым она недавно была снаружи, переселился внутрь. И теперь уже некому было усыпить его колыбельной.
