благими намерениями

      Игорь, на деле, человеком был простым, обычным, непримечательным. Он любил отчаянно работу свою, любил семью — уважал отца, мать не знал от слова совсем и всю оставшуюся любовь тратил на сестру и племянников — и считал, что правым делом занимается, вылавливая преступников и учиняя в Петербурге справедливость; ведь кто, если не он. Про жизнь свою, доставшуюся в наследство от отца, Игорь предпочитал не рассказывать; опасно это и в психушку загреметь недолго, вот только правда все, от домового мелкого до царя адова, живущего там где-то под Москвой. И с нечистью этой вот разбираться надобно, чтоб простые смертные спали себе спокойно да глубоко в ересь эту не верили. Плохая потому что идея два мира скрестить, к армагеддону приведет, что оглянуться не успеешь.       Игорь все это, конечно, понимал, но жизнь спокойную жить ему таки хотелось иногда. Чтобы без всех леших этих, домовых да водяных, чтобы без ангелов-демонов и духов неупокоенных, свою же семью преследующих. Чтобы дела расследовать обычные, не искать второе дно сверхъестественное, не пытаться неблагодарно мир спасти. И чтобы канцелярия, блядь, небесная не расхаживала по участку, как у себя дома.       С небесной канцелярией дела имел игорев отец. Домой заявляться они, конечно, не заявлялись, но пасли отца знатно, все на путь истинный наставить спешили. А как помощь нужна стала, так хвосты поджали и в небеса свои свинтили, отгородившись неотложными делами. Ведь негоже ангелам святым грешникам помогать. Игорь тогда найти хоть кого из компании этой пытался да не смог, не вышло, зеленым еще был тогда, ума ни гроша, только кровь кипит, справедливость учинить рвется; когда же опыта набрался, желание все морду святую начистить исчезло, усталость только осталась да напоминание дел близких с эфирно-оккультной братией не иметь. Никогда не знаешь, когда «друзья близкие» умирать одного оставят.       Теперь, видно, от небесной канцелярии Игорю отделаться не выйдет, по его душу неправильную пришли, его на путь истинный наставить решат, ему с видом честным речи красивые говорить будут, чтобы только дело благое не бросал.       — Я Дима, — тянет руку ангел. — Дубин. Дима Дубин.       — Игорь, — в ответ коротко кивает. — Гром.       Жать руку не жмет, идиота нашли тут, будто не знает Игорь, как мысли человеческие ангелы эти почитать любят. Дубин как-то сникает весь, улыбку, правда, не убирает, только хвостом за Игорем увязывается да говорит про нераскрытые дела, про двенадцать холодильников да про то, как хорошо, что в напарники их поставили. Игорь огрызнуться хочет, заявить «никакие мы блядь не напарники только в страшном сне ими и будем», да нельзя же; у Игоря племянник мелкий, нечисть за спиной от гнева предвзятого прячется. У Игоря еще дел столько не законченных, что на гордость наступить проще и вполуха щебет ангельский послушать. Да понадеяться, что заткнутся скоро.       Затыкаться Дубин не спешит, нашел тут благодарные уши, все говорит-говорит-говорит, один раз только осекается на семье, что Игорь даже смотрит любопытно. Дубин тушуется.       — Да там рассказывать нечего. Семья как семья.       — Ну да, — кивает Игорь. — У меня тоже семья как семья. Батя, правда, умер рано.       Дубин сглатывает, взгляд виновато отводит, а Игорю от себя противно за то, что так легко прощать может людей. Игорь вздыхает, возвращается к работе и Дубина больше не слушает. Дубин-то и не говорит сильно ничего, молчание у них за столом какое-то гнетущее повисает, но Игорю все равно. Дел у Игоря по самое горло, чтобы еще за обиженными ангелами бегать.       К концу дня от Лешки приходит смс-ка «нашел продавца у тебя завтра смена?». Смена у Игоря сменой, но отпроситься у Федора Иваныча труда не составит. Игорь теперь ведь ответственный взрослый с гиперактивным шкетом на буксире, Федор Иваныч все поймет. Главное, больше положенного в приступе честности не выдать, а то все закрутится-завертится, и Игорь себя же потом сгрызет за длинный язык. Игорь подымается, влезает в кожанку, на прощание машет Цветкову и набирает Лешке готовиться, они сегодня кушать у Прокопенко будут. Там, решает Игорь, и отпросится, подальше только от всеведущей канцелярии, в тиши и спокойствии, за лепкой пельменей и под старенькое радио. Идеальней не придумаешь.       Лешка ждет его с Олежей на поводке, залипая в телефон и подпирая собой стену. Игорь с Олежей встречается взглядом, борется с желанием вздохнуть и поводок у Лешки из рук забирает. Лешка приветственно машет рукой, отлепляет себя от стены и плетется за Игорем, то и дело спотыкаясь о собственные ноги. Игорь не выдерживает и пяти минут.       — Леш.       — Ща, дядь, — еще успевает что-то допечатать, телефон прячет в карман и вопросительно поднимает брови. — Чего случилось?       — Не «чего», а «что», — ворчит Игорь. — Ты дядь Федора с теть Леной обрадовать решил?       Лешка моргает, смотрит на Игоря, на Олежу и обратно, снова моргает.       — Ну Олежка ж питомец наш, — Олежка на такое клацает зубами и рычит. — Член семьи. Семью надо знать.       Игорь вздыхает. Олежа сдувается. Лешка, собой донельзя довольный, обгоняет их и, насвистывая себе что-то под нос, почти скрывается за поворотом. Игорь, до этого размышлявший, что с такими заявлениями дальше делать, на Лешку рявкает; топографическим кретинизмом тот таки пошел в маменьку. Со стороны Олежи слышится тихий скулеж, и Игорь успокаивающе треплет его по холке.       — Радуйся, Олеж, радуйся, ты нынче Гром, — в олежиных глазах читается «пиздец». Сложно не согласиться.