Не сотвори себе кумира

После обеда Иван Васильевич уселся за бумаги. Федька, по обычаю, находился подле, молча, не мешал. Задумавшись, царь оторвался от письма, бросил взгляд на своего любимца и невольно залюбовался им. Басманов сидел, скучая, задумчиво уставившись в окошко, и не замечал, что Иван Васильевич украдкой за ним наблюдает. Золотистый солнечный свет озарял точеный профиль юноши и играл в его темных кудрях, так что казалось, будто над его головой светится нимб. Во всем облике Федора было что-то покойное и, в то же время, устремленное вовне, готовое вот тут же сорваться, улететь. Казалось, не было в нем сейчас ничего порочного, ничего суетного и злобного. Забывшись, он смотрел на мир распахнутым взглядом ребенка. «Ангел», — мелькнуло в голове у Ивана Васильевича. — «Чистый ангел. Неземной». — Федька, слышь, чего мне Малюта давеча про тебя сказал? — прервал молчание царь. — Да уж видно, что ничего путного не сказал, — с готовностью отозвался Федя, повернувшись к Царю. В голосе его сквозила неприязнь, в глазах читалось презрение, губы скривились, и золотистый морок покинул Ивана Васильевича. На его место заступил привычный царев любимец — лихой Басманов. — Не больно-то я ему люб! — Вот и велел я ему тебе не досаждать, а тот бормочет, тихо, но чтобы и до меня дошло: «Скоро и молиться на него заставишь», — улыбнулся Иван Васильевич, но внезапно помрачнел и стукнул кулаком по столу. — А захочу и заставлю, если будет на то моя царская воля! Мне Малюты не указ. Собирайся-ка, пойдем. Заинтригованный Федор с готовностью накинул верхнюю одежду и направился вслед за царем. Вместе они двинулись в новый кремлевский собор. Федька уже был наслышан от Ивана Васильевича о его планах украсить этот храм по новому обычаю, фресками с библейскими сюжетами, писаными не по византийскому канону, а так, как это было заведено в Европе. Для этого царь выписал в Москву знаменитого фряжского живописца, который сейчас и трудился над росписью стен. В соборе царь направился в дальний угол и, запрокинув голову, обратился к щупленькому черноволосому человечку, стоявшему на лесах: — Джованни! Спустись-ка, дело есть до тебя. Человечек ловко спустился вниз, спрыгнул на пол. Он был облачен в длинную, европейского покроя рубаху, всю заляпанную краской, и короткие штаны. У него было загорелое, испещренное, несмотря на молодой возраст, морщинами лицо южанина. Говорил он с сильным акцентом. — Ты, Джованни, сказывают, за сцены Страшного Суда принялся? — Да, государь. — Смотри же, старайся. Тут надо не токмо чертями народ запугать, как водится, да котлами адскими, но и надежду оставить на справедливый суд. Ангела мне посередь нарисуй, что волю Божью вершит. Да ликом пусть тот ангел будет грозен и прекрасен. Вот тебе, — царь схватился рукой за плечо Федора и вытолкнул кравчего вперед. — Али не хороша натура? — Хороша, — отозвался художник, цепким взглядом профессионала за мгновение окинув всю фигуру Басманова. — Так оставайтесь, да за работу принимайтесь. А то он у меня, как девка у окошка в тереме, сидит да ворон считает. С той поры почти каждый день по нескольку часов проводил Басманов в Соборе, позируя Джованни. Однажды Иван Васильевич тайком заглянул в церковь. Уже на подходе он услышал рокот голосов, отзывавшийся гулко в громадине собора. — Не могу я больше, — слышался недовольный голос Федора. — Мочи моей нет, стой да стой, как статУя басурманская! Да когда это кончится?! Побыстрее малевать не можешь? — он демонстративно вздохнул. — Демка! Воды принеси! И яблочко! Иван Васильевич усмехнулся, узнав своего Федю, и отправился восвояси. Вечером того же дня Иван вызвал к себе в покои итальянского художника: — Ну, Джованни, говори, как на духу, не бойся, утомил тебя Федор Алексеевич? Художник замялся. — Господин Басманофф прекрасен лицом… но… — Но поведением больно несносен? — продолжил, смеясь, Иван Васильевич. — Молод он, нетерпелив, кровь кипит, тянет его на приключения. Не любит уж он на одном месте сидеть. А тем паче стоять. — Вот тебе пока, — кинул он мешочек с монетами на стол. — Желание мое такое, чтобы он на фреске был! — А коль похоже нарисуешь, да понравится мне, так еще столько же получишь. Наконец фреска была готова и представлена царю. Много фигур украшало стену собора. Седовласые старцы, юные благонравные девицы, солидные матроны, грешники всех мастей теснились на ней; внизу картины ловкие черти привычными движениями оттаскивали отступников и отправляли их в полные кипящей смолы котлы. Небесное воинство со снисхождением взирало на людскую суету. Но среди всех выделялся грозный ангел с мечом и весами. Над головой с темными кудрями сиял золотой нимб. В чертах его прекрасного лица с легкостью узнавался царев любимец. Сам он даже не изволил явиться и посмотреть на результат, отговорившись тем, что и так за эти дни надышался краской, после чего сел на коня и умчался без объяснений. Живописец с опаской взирал на лицо монарха. Он уже был наслышан о грозном нраве русского царя. Но Иван Васильевич был доволен и с интересом рассматривал творение художника: — Молодец, на славу постарался. Любо мне сие. Да и поучительно весьма. В награду на пир тебя приглашаю завтра вечером, отдохнешь да посмотришь, как у нас на Руси веселиться умеют! На следующее утро состоялась первая служба в новом соборе. Он сиял золотом и поражал великолепием убранства. Огромное золотое паникадило освещало каждый уголок, и творение итальянца выглядело еще более впечатляющим. Иван Васильевич стоял впереди на своем обычном месте, рядом с ним занял свое место Федор и другие приближенные. Но молитва сегодня не шла Федьке на ум. Он все любовался на свое изображение, и с тщеславием поглядывал на других опричников: «Узнали ли?». Впрочем, мастерство живописца было так велико, что не узнать было невозможно. Демьян, стремянной Басманова, скромно стоял ближе к выходу, среди рядовых опричников. В один из моментов службы, когда все, вслед за государем опустились на колени, он услышал позади себя шепот: «В рожу бы ему плюнуть, псу содомскому, а не креститься на него да колени преклонять. Еще и в церкву змееныша своего притащил. Тьфу, срамота!». Дёмка понял, что речь про новую фреску и обсуждают в таких выражениях не кого иного, как его хозяина. С облегчением он подумал, как хорошо, что ни Федор, ни, тем более, царь, не слышали этих слов.