Не сотвори себе кумира

Собираясь на пир, уроженец Тосканы Джованни Беллини надел свой единственный приличный наряд. Казалось, все складывается, как нельзя лучше. Скоро он вернется домой, заработав денег, купит хороший дом, его жена и маленькая дочка никогда больше не станут нуждаться. Холодная Московия оказалась не такой страшной и не такой холодной. И русский царь оказался совсем не таким уж кровожадным сумасшедшим тираном, каким его описывали в своих рассказах другие европейцы. Однако червячок сомнения, непонятно откуда появившийся, продолжал копошиться у него в душе. Как будто было что-то… какое-то темное облачко… и это что-то почему-то было связано с его давешним натурщиком, красавцем Басмановым, о котором ему уж нашептали много разных сплетен. Впрочем, Джованни подумал, что просто слишком устал от работы, решил выбросить это из головы и хорошенько повеселиться и отдохнуть перед отъездом. В полутемной трапезной, которая освещалась только свечами в закопченных, сальных подсвечниках, долго рассаживались. Царь по очереди вызывал сначала бояр, а потом и иностранцев — послов, лекарей, мастеров — приветствовал их и указывал места за длинными, покрытыми скатертями столами. Настала очередь и Джованни. Он приблизился к трону Грозного и отвесил низкий поклон. Царь тепло приветствовал художника и приказал слугам принести ему огромную чашу, наполненную вином. Джованни чуть пригубил из нее и закашлялся, вызвав хохот присутствующих. Грозный тоже засмеялся и со словами: «Что русскому хорошо, то фрязину смерть! Вы хорошо работаете, а мы отдыхать умеем», — указал Беллини место за ближайшим к трону столом. Стали приносить кушанье — запеченных перепелов и куропаток, репу в меду, еще какие то блюда, название содержимого которых Беллини даже не знал. Однако все это было очень и очень вкусно, хоть и непривычно для европейца. Тут он заметил того самого Федора, который позировал ему в Соборе. Он стоял подле трона царя, время от времени поднося Грозному чашу с вином. В собор Федор приходил в одной рубахе, а сейчас великолепие и богатство его наряда поразило Джованни. Его кафтан темно-пурпурного бархата был плотно расшит узором из виноградных гроздей и листьев, причем каждая виноградинка представляла собой довольной крупный драгоценный камень. Все они сияли и переливались и в свете свечей. С каждой выпитой чашей вина и меда за столами становилось все веселее. То тут, то там завязывались пьяные разговоры. Царь тоже был весел и так поглядывал на своего молодого кравчего, что Джованни подумал, что пожалуй, те сплетни, что ему рассказали, были чистой правдой. Итальянец дивился на скоморохов, шутов и дудочников, которые всячески веселили гостей. Наконец, один из молодых опричников вскочил со скамьи, хлопнул в ладоши, притопнул ногой и пустился в пляс. Танцы русских потрясли воображение Джованни своей мощью. Казалось, молодцы были уже полностью пьяны, но их движения, при всей кажущейся нелогичности, рифмовались между собой. Ритмичная музыка и отсветы пламени свечей дополняли картину безумной пляски. Все это действо напомнило ему те самые древние мистерии Диониса, о которых он был наслышан, и он почувствовал, что хочет он того или нет, и он становится частью этой вакханалии, в которой отступали все законы и приличия и оставались лишь желания, граничащие с безумием. Внезапно ряды танцующих расступились, и девица в расшитом золотом летнике, с нитками драгоценных бус на шее, вышла в центр. Лицо девушки прикрывала маска, наподобие венецианских карнавальных. Ее движения, плавные и размеренные, контрастировали с буйством опричников. Джованни, быстро захмелевший с непривычки, с восторгом наблюдал за девицей. Внезапно она приблизилась к нему и ласково поманила пальцем, приглашая присоединиться к ней. Джованни замахал руками, но девица была настойчива. Она схватила художника за руку и вытянула его в круг танцующих. Пожатие ее руки было внезапно крепким. Джованни, обладавший прекрасной памятью живописца, смотрел на ее руки, на унизанные перстнями пальцы, и его не покидало ощущение, что где-то он их уже видел… но мысли не задерживались в его хмельной голове и он поддался девице, которая закружила его в водовороте танца. Где-то в глубине души он чувствовал, что поступает нехорошо, совсем-совсем далеко виделась жена, а русская девица, которая уже бесстыдно прижималась к нему, была так близко, что он чувствовал волнующий запах жасмина от ее кожи и волос. Он понял, что это видимо была девица легкого поведения и под подбадривающие возгласы опричников начал более смело водить руками вдоль ее тела и даже ущипнул за задницу, чем вызвал одобрительный свист. Итальянцу уже хотелось большего. Сорвать с нее маску, это русское платье, как его… летник и… все равно завтра все закончится, он уедет и никто ни о чем не узнает. Девица будто догадалась о его намерениях и потащила в какую-то полутемную каморку. Зайдя с яркого света в темноту, он ничего не видел. Наощупь сорвал с девицы маску, поцеловал страстно в губы, которые оказались мягкими и сладкими, в шею, прижал к стене и начал расстегивать пуговицы летника. В этот момент широко распахнулась дверь, свет залил комнатку, и Джованни вмиг протрезвел. Он увидел, что то была совсем не девица, а его натурщик, тот самый «ангел». Федор, который все это время с трудом сдерживался, чтобы не выдать себя голосом, расхохотался так, что не мог остановиться. Пьяные опричники, которые и отворили дверь, тоже громко ржали, глядя на растерянное лицо Джованни. От стыда, духоты и хмеля у него поплыло все перед глазами, лица опричников мелькали перед ним, то кружась вокруг, то сливаясь в одно, но среди всех выступало смеющееся лицо Федора, которое менее всего походило сейчас на ангельский лик. Свист и хохот гремели в ушах. Художник почувствовал, что у него подкашиваются колени и рухнул прямо на пол. Проснулся он на кровати, в незнакомых покоях, полностью одетый. У изножья постели стоял Басманов. Он был полностью обнажен и возбужден, только голова его была украшена венком из винограда. Он по-прежнему усмехался, но уже без прежней язвительности, скорее, в его взгляде сквозило желание. Федор опустился на кровать и стал развязывать тесемки на панталонах Джованни. С лукавым выражением лица он наклонился и взял в рот уже возбужденный член итальянца. Движения его губ сначала были плавными, потом ускорились, язык ловко двигался по головке. Джованни был уже на грани того, чтобы кончить, как внезапно Федор выпустил его член изо рта. Он потянулся вперед и крепко поцеловал художника в губы, провел рукой по груди, слегка царапнув. После этого Басманов сел сверху и с легким стоном насадился на член. Он стал двигаться, сначала медленно, потом все быстрее, щеки его залил румянец, волосы расстрепались. Волна удовольствия пронзила Джованни, и вдруг он очнулся. Сладкий морок рассеялся. Он лежал в одиночестве на каменном полу. Голова раскалывалась, во рту чувствовался металлический привкус крови. Пахло подвальной сыростью. С трудом продрав глаза, в тусклом свете он увидел очертания решетки и понял, что находится в темнице.