Не сотвори себе кумира

«Не сотвори себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им и не служи им» (Исх. 20.4-5). Самомнение и гордость, в сущности, состоят в отвержении Бога и в поклонении самому себе. Они – утонченное, труднопонимаемое и трудноотвергаемое идолопоклонство. Святитель Игнатий Брянчанинов

Демьян бережно завернул все драгоценности в платок и спрятал за пазуху. — Ввечеру снесешь. А сейчас, слышь, вон уже к обедне звонят, уж никак отец параклисиарх наш надрывается, — сказал Федька насмешливо. После принятого решения он повеселел и чувствовал себя великим благодетелем. Более забивать себе голову такими неприятными и скучными вещами, как смерть какого-то бедного иноземца, он был не намерен, и этот вопрос почитал для себя закрытым. — Да уж…— поддакнул хозяину Демьян. — На утешителя Григорий Лукьяныч не тянет. Иоанн Васильевич, который тоже пребывал в благодушном настроении после утреннего примирения со своим любимцем, занял в соборе свое обычное место. По правую руку от него стоял Федор. Демьян же, как всегда, притулился поближе к притвору, среди рядовых опричников да простого народа, что по случаю воскресного дня заглянул на службу в новый собор, слух о великолепии которого разлетелся по всей округе. Слова, которые произносил Священник, и благозвучное пение хора отдавались эхом в высоких сводах храма. Они были неразборчивы, да и Демьян не особо вслушивался в них. Он глазел по сторонам и слушал досужую болтовню кумушек, размышляя о своих делах. Невольно его взгляд задержался на той самой фреске. Высокие окна пропускали золотистые солнечные лучи, которые косо падали на каменный пол и стены храма. Одна из янтарных полос легла ровно на середину фрески, подсвечивая фигуру ангела, отчего нимб над его головой, писаный золотом, воссиял, как будто светился изнутри. Тем страннее показалось Демьяну видеть под этим сияющим нимбом знакомое и привычное лицо своего господина. «Эх и умелец был тот фрязин… Царство ему небесное», — вспомнил Дёмка и невпопад перекрестился.Медленно по храму прошел священник, помахивая кадилом, и сизый дым от ладана наполнил церковь. «Вонмем!» — басом прогремел вышедший на амвон протодиакон. Дёмка знал, что сейчас служки вынесут огромное Евангелие в золотом окладе и начнется чтение Священного Писания. Однако этого не последовало. Разговоры в народе вдруг смолкли. Через минуту по толпе прошел взволнованный гул, люди шушукались, поворачиваясь друг к другу и указывая в сторону той самой фрески. Демка ничего не понимал и за завесой ладана и чужими спинами и головами не мог разглядеть, что происходит впереди. Тут и там стали раздаваться истеричные вопли и причитания женщин, заревели испуганные младенцы и дети, коих привели ко Причастию. Мужики крестились, некоторые падали на колени. Он навострил уши и в кружке опричников, что стояли поблизости, расслышал отрывистое «Бог шельму метит», «…знамо, он его и уморил», «…под гнев государя подвел». Демьян ловко пробрался вперед сквозь толпу и остолбенел от увиденного. «Вонмем!» — повторил протодиакон, не понимая, почему народ так странно себя ведет. Тут он повернулся лицом к фреске, на которую были устремлены все взгляды, и в ужасе пал на колени. Руки ангела на фреске были обагрены кровью. Она тонкими ручейками стекала вниз по стене. Дёмка тоже перекрестился и повалился в страхе на колени. Однако тут же вскочил и стал искать глазами Фёдора. Тот стоял столбом на своем месте, белый как мел, с дрожащими губами и руками. Глазами, полными ужаса, он взирал на своего увенчанного нимбом двойника. Тут среди гула толпы послышался отчетливый шепот: «Все Господь видит! Кто работу свою справно выполняет, а кто токмо забавы ради кровь льет, душегубец… молись еще на него… ». Повернувшись, Демьян понял, что голос этот принадлежал Малюте. Федька вдруг резко развернулся на каблуках и быстрым шагом пошел к выходу. Казалось, он с трудом удерживался от того, чтобы не побежать. Слезы блестели у него на глазах. Толпа пред ним испуганно расступалась, как море, люди отворачивались и отводили взгляд. Царь, нахмурившись, в полной тишине, последовал за Федором. Его черная мантия прошелестела по каменному полу собора. Протодиакон, собрав остатки самообладания, изменившимся голосом продолжил выкликивать слова ектеньи. Несмотря ни на что, Литургию нельзя было прерывать. Демьян тоже стал пробираться к выходу. Выскочив на паперть, он увидел, как облаченный в лохмотья старик поднялся с земли навстречу царю и Федору. Редкие седые волосы и бороденка его развевались на ветру, под ветхим рубищем виднелись железные вериги. На шее висел большой крест, а под ним множество крестиков поменьше и образов. Это был известный московский юродивый Василий. Старец воздел к небу костлявую руку и начал бормотать: — Бог гордым противится… Всякий сверчок — знай свой шесток. Не возносися. Кому много дано — с того много и спросится. Федор остолбенело уставился на юродивого, а Царь выступил вперед: — Что ты, Васенька? Али сказать чего хочешь? — Без меня все знаешь, Ивашка, — неожиданно спокойно продолжил старик. — Сотворил себе кумира на глиняных ногах, златом усыпал, молиться на него люд честной заставил. Чрез то кощунство на вас всех беда пала! Сам в геену огненную рухнешь и его, — он указал костлявым пальцем на Федьку, — утащишь за собой. Покайся, пока не поздно, а то все на место Бога лезешь, Ивашка! Грех это! У каждого свой грех, токмо гордыня — величайший. Любимейший ангел Божий выше всех вознесся, да и упал, Денница, сын зари. — А ты, — обратился юродивый к перепуганному Федору, — дитя жестокое! Слезы токмо о себе льешь! Ты бы покойничка оплакал! Оплакал! — по щекам Василия потекли слезы. — Глядишь, слезами да покаянием и душа очистится. Золото кровь не покроет, не старайся. На Страшном суде златом не откупишься. Кровавыми слезами Богородица плачет о ваших грехах. Покайтесь, ибо грядет! И не токмо грядет, но уже и началося! — Произнеся это, старик, обессиленный, упал на пыльную дорогу. *** На следующий день Иван Васильевич отправился замаливать грехи в Троице-Сергиеву Лавру, на сей раз взяв с собой и Федора. Фреску страшного суда царь приказал немедленно закрасить. Вот только память людскую так легко не стереть.