Gotham's Gambit

      Как и все прочие заведения подобного типа, государственная психиатрическая лечебница «Аркхэм» служила одной цели — приводить в порядок ментальное здоровье пациентов. На то, что данная цель с годами превратилась лишь в строки на бумагах, жители города уже давно научились закрывать глаза. С «Аркхэмом» никто не хотел иметь никаких дел. Не исключая тех, кто работал в этом самом заведении.       Люди, какими бы разными они ни были, получали билет в один конец, если их поведение начинало выходить за рамки принятого обществом понятия нормы. Как правило, пациентами «Аркхэма» становились те, кто представлял опасность для окружающих, мог представлять, или уже успел приложить руку к тому или иному поступку, который можно было бы счесть безумным. Будь то причинение физического вреда, умышленное или нет, моральное давление, — формулировки не имели значения. Если имеющие вес в обществе благодетели решали, что человек является безумцем, вопрос с переводом обращался в простую формальность, решаемую чуть ли не словесно.       Готэм не славился добропорядочностью и честностью. Волонтёров, благотворителей и прочих альтруистов город безжалостно пережёвывал, выплёвывая на свои улицы разумы, деформировавшиеся под гнётом общей удручающей атмосферы.       Он являл собой живой организм, имевший и душу, и разум, и сердце. Организм мрачный, ядовитый, засасывающий в свои глубины, будто в торфяное болото, дышащий смрадом и устало выдыхающий в городской воздух токсичный дым. Одним слаженным механизмом в городе умудрялись выживать бок о бок убийцы со священниками, полиция с ворами, гениальные умы и юродивые.       И если Готэм был организмом целым, то «Аркхэм» в нём являлся неустанно борющимся за право на жизнь сердцем, кровоточащим и самозабвенным.       Некогда значимые, известные всему обществу люди, пожираемые ненасытной лечебницей, навсегда оставляли в ней часть себя, даже если по удачному стечению обстоятельств удавалось покинуть её стены. Пропахшие безнадёгой, мочой и кровью, пропитанные слезами и беспомощными криками.       Бог давно покинул это место, а до пребывавших в заключении пациентов никому не было дела: исписанные кровью и испражнениями стены давили со всех сторон, вызывая отторжение вперемешку с подступающей к горлу тошнотой. Старые матрасы с незамысловатыми узорами в виде пятен и торчащими наружу пружинами были единственной кроватью, которую знали пациенты. Подушки, набитые клопами, жёлтые от пота наволочки, которые никогда не менялись, липкие полы и закрашенные окна — общий фон, не меняющийся от камеры к камере.       Никто не хотел заниматься благоустройством лечебницы, а все поступающие с благотворительности деньги, попадая в карманы к вышестоящим, никогда не доходили до больных.       За годы своего обречённого существования, лечебница зажила по своим законам и правилам, существовавшими только в стенах данного заведения. Пышным цветом расцвели коррупция, взяточничество, продажность и жестокость. Правила, устраивавшие вот уже не первый год обе стороны: особо ушлые пациенты всегда находили лазейки для того, чтобы улучшить качество и срок своей жалкой жизни, а местные работники, прогибаясь под устоявшуюся систему, прогнивали на пару с заключёнными, со временем приходя к мысли, что все самые лучшие человеческие качества нужно оставлять за порогом.       «Аркхэм» не делал различий между людьми в своих стенах, запуская свои когтистые лапы в каждого, оставляя на память о себе раны, не способные затянуться до конца жизни.

***

      Размышляя о своем положении и безостановочно себя жалея, Освальд сидел в самом углу общего обеденного зала, ковыряя отросшим ногтем облупившуюся от краски ножку стола. Игнорируя занозы, застревающие в мозолистой подушечке пальца, он исподлобья осматривал шумное, набитое заключёнными помещение.       Трясущаяся рука брезгливо водила зажатой в ней ложкой по тарелке, размазывая по алюминиевым стенкам жижу, которую в «Аркхэме» насмешливо называли кашей. Серая, по субстанции больше напоминающая клей, она вздувалась в тарелке пузырями, отбивая у Освальда последние остатки аппетита.       Несмотря на свою врожденную худобу, Пингвин никогда не страдал тягой к недоеданию. Когда позволяли средства, он всегда старался следить за тем, чтобы попадающая в его желудок еда была свежей, горячей и, самое главное, вкусной. С детства мужчина был придирчив к еде, воротя нос от той, что недостаточно хорошо пахла или же пролежала в холодильнике несколько дней. Гертруда Кобблпот любила своего мальчика всем сердцем, поэтому, несмотря на капризы, всегда готовила ему то, что он хотел и когда он этого хотел. Всю свою жизнь она посвятила сыну, следуя главной своей цели — подарить как можно больше любви и заботы всеми доступными ей способами.       Освальд брезгливо бросил в тарелку ложку, наблюдая, как со всех сторон её медленно обволакивает густая субстанция. Мотнув головой в несчастной попытке выбить из неё непрошенные мысли, он резко оттолкнул от себя тарелку. Крутясь и покачиваясь, она проплыла под внимательным взглядом по поверхности стола и, на миг задержавшись на самом его крае, грузно упала на покрытый крошащейся плиткой пол, перевернувшись дном к потолку.       Стоявший в помещении гомон немного затих, и в сторону Освальда обратилось несколько настороженных взглядов. Пингвин негромко сглотнул, замерев на месте. Ковырявшие до этого ножку стола пальцы остановились, и, встретившись с безумными взглядами напротив, Освальд хмуро свёл к переносице брови, ощущая вновь подступающую к повреждённой ноге ноющую боль.       — Чего надо? — с пренебрежением выплюнул Освальд после затянувшегося молчания.       Один из наблюдавших за ним пациентов в ужасе распахнул глаза и, расплакавшись, бросился бегом из помещения. Споткнувшись о брошенную кем-то на пол шахматную доску, он потерял равновесие, жалко размахивая руками в воздухе в попытке ухватиться за что-то, что могло бы помочь не упасть на землю. Схватившись грязными пальцами за металлическую сетку, находящуюся под постоянным напряжением, мужчина громко вскрикнул от ударившего его тока, после чего чересчур резко отскочил в сторону, ударяясь головой о дверной косяк. Костлявое тело в лохмотьях грузно упало на пол, хрустнув костями, прежде чем потеряло сознание.       Под обездвиженным телом начала расползаться тёмная, воняющая лужа, распространяя вокруг себя хорошо знакомый всем постояльцам запах мочи.       Освальд рвано выдохнул, безразлично возвращаясь к своему занятию. Пальцы вновь нащупали под столом торчащий из ножки ржавый гвоздь и, огладив шляпку пальцами, Пингвин продолжил выковыривать его ногтем, не сводя взгляда с умалишённых, взорвавшихся громким смехом при виде распластанного на полу тела.       День ничем не отличался от множества предыдущих. Всей толпой после полуденного сна их выводили, словно кучку утят, в огромное, на удивление светлое помещение, оставляя наедине друг с другом на добрых несколько часов. Преподносился данный вид времяпрепровождения, как «Обязательная командная терапия, основанная на заведении новых знакомств и необходимом человеческом общении».       Персонал не скрывал своих насмешек, удовлетворённо наблюдая за сталкивающимися лбами психами через сетку с электрическим напряжением. Охранники читали газеты, бросая редкие взгляды на хаотично блуждающих по помещению людей, пили горячий кофе со свежими булочками, расплываясь в хищных улыбках.       Всех, кто пересекал порог «Аркхэма», лечебница превращала в психов. Пускай некоторые из них носили форму, дубинки и связки с ключами, они оставались такими же психами, как и те, кто в полосатых пижамах за стенами бился головой о любую вертикальную поверхность.       — Такая птичка, да в гордом одиночестве, — послышался из-за спины приторно-сладкий, но всё же притворный голос, при звуке которого Освальд подобрался всем телом.       Медленной поступью, сцепив руки в замок на пояснице, Джером обошёл замершего на стуле Пингвина, блуждая по его лицу нечитаемым взглядом. Безумнее, чем раньше, с изуродованным лицом, Валеска походил на старую фарфоровую игрушку, будто созданную морщинистыми руками пожилого слепца. Затянувшиеся белёсые шрамы акцентировали внимание на растянутых в вечной улыбке тонких губах, на белом полотне кожи казавшихся кроваво-алыми.       Переведя свой взгляд на сидящего к Освальду спиной мужчину, Джером подошёл к бедолаге, одной рукой вытаскивая из-под него стул. От неожиданности тот громко упал на землю, попутно ударяясь головой о стол. Распластавшись на полу, он развёл руки в стороны, блаженно наблюдая за покрытым трещинами потолком.       Джером поставил стул напротив Освальда спинкой к столешнице. Забравшись на него с ногами, сидя на корточках, он внимательно рассматривал сидящего перед ним безразличного ко всему мужчину, недовольно поджав губы.       — Освальд, — жуя слова, словно пирог, вернулся к разговору Джером, обращая на себя внимание, — как твои дела вообще, как здоровье? И, самое главное, как у тебя с настроением?       — Спасибо за заботу, я в порядке, — едко протянул Освальд, сцепив руки на столе в замок.       Несмотря на обстоятельства, мужчина прикладывал все силы, оставшиеся в измождённом теле, к тому, чтобы сохранять маску безразличия. Кобблпот не выносил унижений и, вспоминая те долгие годы, что он провел в школе под гнётом постоянных издевательств и насмешек, он вспоминал также и усвоенный им урок. «Не показывай свои слабости, не реагируй, и, быть может, тебя оставят в покое».       К сожалению, работало это не со всеми, и Джером Валеска как раз входил в такое число.       — Ай, да ладно тебе, друзья ведь должны заботиться друг о друге, — Джером растянулся в улыбке. — И я вижу, что ты какой-то кислый. Поговори с дядюшкой Джеромом, что тебя гложет?       Соорудив на лице напряженную мину, он опустил свой безумный взгляд на перевернутую тарелку с кашей на полу, коротко цокнув. Он достал из нагрудного кармана блокнот с ручкой и, поправив пальцем на носу несуществующие очки, начал невесомо водить стержнем над бумагой, увлечённо кивая самому себе.       — Потеря аппетита, безразличие… так, что ещё? Хмурая рожа? Да, определённо.       — Что тебе нужно? — грубо прервал театральное представление Освальд.       — Что мне нужно? — Джером отдёрнул голову, прижавшись подбородком к своему плечу. Пару мгновений спустя он опустился на стул, устраиваясь на нём в привычной для человека позе. — Я хочу быть твоим другом, Освальд. В этом гадюшнике совсем не осталось достойных личностей. Твой дружок, Гордон, совсем разошёлся, набивает «Аркхэм» кем ни попадя.       — А я, так понимаю, удостоился какой-то особой чести? — задумчиво протянул Кобблпот, стараясь не выдавать лицом постепенно зарождающийся страх.       — В тебе есть потенциал! — закричал Джером. — Ты безжалостный хладнокровный убийца! И у тебя есть свой стиль. Был, точнее. Сейчас уже нет. Сейчас ты похож на всех этих… недопонятых скучных людишек, изо дня в день вопящих об одном и том же.       Джером улыбался во все зубы, удовлетворённо щурясь. Внезапно его глаза бешено округлились от пришедшей на ум мысли, а рука звонко хлопнула по лбу.       — Смотри, — Валеска отвернулся от Освальда, указывая пальцем на крупного размера девушку, увлечённо уплетающую кашу из третьей по счету тарелки. — Это Грейс. Грейс убила своих маменьку и папеньку топором, после чего в соплях позвонила в полицию и во всём созналась. Скука. И она никогда не выйдет из этого места. Знаешь, почему?       Освальд мотнул головой из стороны в сторону, даже не пытаясь уцепиться за суть того, о чём ему вещает Джером. Насмотревшись на Грейс, тот переместил палец в другую сторону, указав на здоровяка, настойчиво бьющегося головой о стену. Упираясь в шероховатую поверхность руками, он ударялся об неё лбом раз за разом, открывая вид на потемневшее кровяное пятно только тогда, когда отстранялся от стены.       Освальд свёл к переносице брови, сдержанно поджав губы.       — Это Патрик. Патрик утверждает, что красть детей, насиловать, а потом есть их ему приказывал внутренний голос, от которого Патрик, как ты можешь сейчас наблюдать, пытается избавиться. Скука. И он тоже отсюда никогда не выйдет. А это…       — Ладно, хватит, — Освальд махнул в воздухе ладонью, встречаясь с Джеромом взглядом. — К чему это всё?       — Задай другой вопрос. Почему они никогда не выберутся из этого места?       — Хорошо, почему?       — Нет, — недовольно поджал губы Джером, подрываясь со стула и обходя Освальда со спины. Остановившись за ним, он нагнулся к сгорбленной спине, с силой сжимая пальцами хрупкие плечи. — Задай вопрос полностью.       — Почему они никогда не выберутся из этого места? — податливо повторил вопрос Пингвин, краем глаза следя за Грейс, опустошающей на пол обеденного зала свой набитый желудок.       — Потому что не хотят принимать себя такими, какие они есть. Отторгают данные им с рождения качества, сдерживают свою животную натуру, не хотят развлекаться! Ты только посмотри на них… они такие жалкие. Так и хочется встряхнуть их хорошенько, — Джером запнулся, выпрямляясь за спиной Пингвина и похлопывая его ладонями по плечам. — Но, пожалуй, я не буду.       — А какое тебе до них дело? Ты, кажется, и так неплохо здесь устроился, — скучающе протянул Освальд, поворачивая в сторону голову.       — До них — никакого, но вот ты… — Джером сильнее надавил пальцами Пингвину на плечо, улыбаясь от прозвучавшего хруста. — Ты не такой как они. Ты уже успел увидеть истину и принять себя таким, какой ты есть. Но ты сдерживаешь себя, Освальд. Зачем ты это делаешь?       — Не твоего ума дело, — высвободился из захвата Пингвин, рывком поднимаясь со стула и выпрямляясь всем телом перед Джеромом. — А я, с твоего позволения, удаляюсь. Обед закончен.       Освальд пнул ногой перевёрнутую тарелку, забрызгивая кашей подол своей тюремной пижамы. Посмотрев на прощание с вызовом, он развернулся на месте, брезгливо перешагивая через всё ещё пребывавшего без сознания чудика. Подойдя вплотную к двери, он подождал, пока охранник его выпустит, прежде чем скрылся за поворотом, уверенным шагом направляясь в свою камеру.       Джером недовольно покачал головой, громко и со вкусом цокнув.       Он медленно опустился на стул, на котором минутой ранее сидел Освальд, обхватив широкими ладонями стол по краям и устраивая на нём голову.       На его глазах, осторожно ступая по полу и цепко удерживая в трясущихся руках поднос, прошёл жилистый невысокий парнишка, глядя пустыми глазами в пустоту. Проводив парня взглядом, Джером заливисто расхохотался, когда тот, поскользнувшись на рвоте, повалился на пол, роняя с подноса педантично собранный на него в кучку обед. Небольшая упаковка пудинга подлетела в воздух, и Валеска, проследив за ним взглядом, испуганно дёрнулся под стол, неуклюже рассекая кожу на своей щеке ржавым, торчащим из ножки стола гвоздём.       Хмыкнув себе под нос, Джером вновь высунулся из-под стола, резво и заинтересованно озираясь по сторонам. Помещение жило своей жизнью, психи сновали от угла к углу, каждый был занят своим психованным делом.       Валеска снова нырнул головой под стол, разглядывая расковыренную ногтями щепу вокруг гвоздя. Закатив глаза, он рвано выплюнул воздух из лёгких, проведя пальцем по истекающей кровью щеке. Слизнув скопившуюся на подушечке каплю, он блаженно облизнул губы, испепеляя взглядом круглую ржавую шляпку.       — Так-так, Освальд. Хочешь сбежать с тонущего корабля?       Вырвав из ножки стола гвоздь вместе с ногтём, Джером выпрямился над столешницей, отряхивая свободной ладонью штанины. Оставляя на них кровяные разводы, он ещё раз осмотрел обеденный зал, встречаясь взглядом с забившимся в угол лысым мужчиной, раскачивающимся взад и вперёд.       Валеска хищно ему улыбнулся, заканчивая свою мысль.       — Но ты не сбежишь, о нет. Потому что ты Пингвин, а не крыса.

      ***

      Следующие пять месяцев пребывания в «Аркхэме» превратились для Освальда в Ад.       После того недолгого разговора в общем зале, Джером совершенно сорвался с цепи, ступая за ним по пятам, куда бы он ни шёл. И при этом не всегда единолично.       За пару месяцев рыжеволосый ублюдок каким-то образом умудрился набрать себе приспешников, робко служащих своему предводителю днём и ночью. Они сторожили ему место в обеденные часы, отдавали ту часть завтрака, обеда и ужина, что считалась более или менее съедобной, стирали его вещи и сторожили комнату.       Персонал тоже не оставался равнодушным к Джерому, поэтому тот ежедневно появлялся в зале сытый, пахнущий мылом и определённо высыпающийся.       В один из таких дней, оставив позади себя свою свиту, он грациозно приблизился к Освальду, устраиваясь за столом рядом с ним и подпирая согнутой в локте рукой голову.       — Привет, Оззи, — Валеска почти по-матерински смотрел в лицо человека, застывшего перед своим подносом с трясущейся в руке ложкой. — Чего не ешь?       — Не голоден, — холодно ответил Пингвин, скрывая заблестевшие глаза под отросшей за месяцы чёлкой.       Когда Освальду начинало казаться, что Джером уже исчерпал себя и издевательств изощрённее ему уже не придумать, он вновь проворачивал нечто непостижимое и недоступное для понимания.       За те пять месяцев, что Пингвин успел провести в стенах лечебницы, он несколько раз, не без посторонней помощи, падал с лестницы. Его жестоко избивали, оставляя истекать кровью на полу под взглядами проходящих мимо, безразличных ко всему охранников. Ломали рёбра, запирали на ночь в одной комнате с маниакально онанирующим безымянным пациентом, плевали в еду. Лишали воды в душе, подменяли его таблетки, постепенно превращая в овощ, выгоняли голым на крышу. В ту ночь Освальд впервые задумался о самоубийстве, стоя в одном белье на морозном ветру у самого края здания. Он судорожно вдыхал ночной воздух ноздрями, трясясь всем телом в беззвучных рыданиях, моля о спокойствии и забвении.       По всей видимости Джерома посетила та же мысль, поэтому, когда Освальд уже практически шагнул в мрачную пустоту, его вновь вернули в мир пыток чьи-то цепкие руки, повалив спиной на шероховатую поверхность крыши и вырубая по голове чем-то тяжёлым.       Иногда по ночам в его камеру пробирался Джером, подпирал дверь изнутри и до самого утра доставал Освальда своими речами и идеями, по большей части заключавшихся в потенциальном преступном союзе, высвобождении своего внутреннего звериного начала, а также, как бы смешно это ни звучало, крепкой «дружбе».       Из раза в раз слушая одни и те же фразы, Пингвин лежал лицом к стене, прикрывая подушкой уши и ловя себя на мысли, что всё чаще вспоминает Эдварда.       Поглощённый слепой яростью, ведомый местью и желанием разрушить всё, что Освальду было дорого, он никогда не опускался до мелких пакостей, превращая всё, что он делал по отношению к нему, в искусство. Эдвард был холоден, последователен, ему не было чуждо уважение к сопернику, какие бы смешанные чувства он ни испытывал.       Действия Нигмы были частью одного грандиозного животрепещащего шоу, направленного на то, чтобы поразить зрителя гениальностью, а предавших его людей — ножом в сердце.       Эдвард не распускал руки, не плевался, не приплясывал, он твёрдо следовал своему плану мести, держась прямо и гордо, не теряя лица.       Чего нельзя было сказать о Валеске.       Освальд смотрел в тарелку с рагу перед собой, встретившись взглядом с голубым зрачком, обрамлённым со всех сторон заляпанным кровью белком. Будто вишенка на торте, вырванный глаз лежал в тарелке в самой её середине, заглядывая в глубину души Освальда насмешливо, вызывая подступающую к горлу с трудом сдерживаемую тошноту.       — Белок очень полезен для иммунитета, знаешь ли. А ты болезненно выглядишь.       — Твоими стараниями, — пробурчал себе под нос Освальд.       Он подцепил ложкой плавающий в бурой жиже глаз, осторожно доставая его из тарелки. Поднеся ложку дрожащей рукой к осунувшемуся лицу, он внимательно рассмотрел голубой зрачок, смутно припоминая того, кому он ранее принадлежал. Втянув носом воздух, Освальд перевернул ложку над столом, шлёпнув по столешнице выпавшим из неё глазом.       Тот с глухим звуком чавкнул о гладкую поверхность, расползаясь по ней остатками нервных окончаний. Освальд сглотнул вставший в горле ком, едва сдерживая себя от неминуемой рвоты.       — Я не очень терпеливо отношусь к самодеятельности за своей спиной, — Джером обхватил пальцами зрачок, крутя его перед своим лицом и грозя ему пальцем. — А Корнелиус положил на тебя глаз.       Джером заливисто рассмеялся, наблюдая за отвернувшимся от него Освальдом. Обхватив Пингвина одной рукой за плечи, он притянул его к себе, смачно целуя в отросший висок.       — Он планировал твой побег. Ему стало тебя жалко… — Валеска надменно изогнул губы, рассматривая мигающую лампу под потолком. — Старый добрый Корнелиус, вот чертяка!       — И ты поэтому его убил?       — А кто сказал, что я его убил? Он жив-здоров. Ну как здоров, скорее жив, чем здоров. Но кушать со всеми он больше не будет. Можешь сказать мне «спасибо».       — Спасибо? — Освальд ошарашенно уставился на Джерома, ощущая усилившуюся хватку на своём плече.       — Ну да. Что бы с тобой было, попади ты в таком состоянии на улицы Готэма? Первый попавшийся нарик скрутил бы и продал за дозу.       — Ты думаешь, что это хуже, чем то, что ты со мной делаешь здесь? — сокрушённо выдохнув, Освальд поджал трясущиеся губы, тратя оставшиеся силы на то, чтобы удержать себя в руках.       Джером по-звериному оскалился, не моргая.       — Я лечу тебя, Освальд. Хочу, чтобы ты, наконец, показал зубы, дал волю своему норову! Даже подложил тебе гостинец, а ты опять жуёшь сопли. Как мне тебя растрясти, а? Помоги мне, а то я потерялся в догадках. Ещё немного и начну тупо выбивать из тебя дурнину.       — Оставь меня в покое. Пожалуйста.       Освальд сдался больше месяца назад. Измождённый издевательствами, постоянными насмешками и поглощающим его с головой одиночеством, он бесцельно слонялся по коридорам «Аркхэма», размышляя о давно позабытом прошлом.       Освальда Кобблпота забыли, никто не навещал его в лечебнице, не интересовался его состоянием. Виктор и Айви оставили Пингвина задолго до того, как он попал в «Аркхэм», а безликие головорезы из уличных банд, некогда преданные, рассыпались кто куда, крысами попрятавшись в подворотнях и подпольных барах.       Пингвинов мир развалился на части, и вслед за ним погибал и маленький хрупкий мирок в душе Освальда. Кровоточащий, гниющий от ядовитых воспоминаний. Истерзанный.       Джером ослабил хватку на костлявом плече, боднув его своим лбом. Постукивая по губам пальцами, Джером оглядывал маниакальным взглядом помещение. Остановившись на одном из своих прихлебал, он поманил его к себе рукой, коротко подмигнув. Мужчина живо сорвался с места, быстрым шагом преодолевая расстояние до стола, за которым сидели Пингвин с Джеромом.       Освальд кусал губы, рассматривая плавающие в бульоне ромбовидные куски картошки, на одном из которых осталась кожура. Сжимая трясущиеся ладони коленями, он старался не смотреть на сидящего рядом с ним человека, мечтая оказаться на максимально далёком от него расстоянии. Где угодно, лишь бы не здесь.       — А если так? — промурлыкал над его опущенной головой Джером, после чего Освальд невольно поднял глаза, не сдержав вырвавшийся наружу болезненный стон.       Преисполненный собственной важностью, Валеска пытливо смотрел на него сквозь очки, верхняя часть которых была обрамлена чёрной, идеально гладкой оправой.       Той самой, что так прочно закрепилась в памяти Освальда. Оправой, которую не спутать ни с какой другой. И которая несомненно принадлежала Эдварду Нигме.       — Откуда у… что…? — растерялся Освальд, в панике рассматривая скрывающиеся в пышной рыжей шевелюре дужки. — Я знаю, чьи это очки.       — Я знаю, что ты знаешь, — Джером бешено закивал головой, из-за чего очки сползли на самый край носа, грозясь упасть на твёрдый пол и разбиться.       — Что ты с ним сделал?       Освальд чувствовал стремительно нарастающую в груди бурю. Скрипя зубами, он злобно впечатался взглядом в ликующее лицо перед собой, теряя последние остатки терпения.       Вражда с Эдвардом с годами стала для него личным, практически интимным занятием. Грозя друг другу пушками, выслеживая и заманивая, они с упоением наслаждались обоюдной враждой, рассыпаясь в пафосных речах о ненависти и предательстве.       Они кружили друг против друга будто в танце, искрясь и испепеляя любого, кто осмеливался подойти к ним близко. Они разделяли свои чувства друг к другу только между собой, не позволяя чужакам прикладывать к их игре руку.       Освальд всё закипал, ощущая в душе неконтролируемую ярость.       — Ну наконец-то, — улыбнулся Джером, наблюдая за краснеющим лицом. — А я думал, что никогда до тебя не достучусь. Я все эти месяцы старался тебя встряхнуть, а оказалось, что можно было просто потрясти перед тобой этой безделушкой.       Он высоко поднял подбородок, поправляя пальцем на носу очки.       — К слову, они ненастоящие. Весьма похожая реплика, да, но зато какой эффект!       — Почему мне кажется, что ты брешешь? — выплюнул Пингвин, подрываясь со своего места и заставляя стол идти ходуном. Чашка с рагу подпрыгнула на столешнице, опасно покачиваясь из стороны в сторону.       — Наверное потому, что у тебя беды с доверием? Понимаю. Я следил за вами, ребята, прекрасная история, пускай и скучная немного, — протянул Джером, снимая с себя очки и бережно откладывая их на стол. — Шаг за шагом, друг за другом, шли Освальд с Эдвардом по кругу…       — Заткнись!       Освальд взвыл раненым животным. Обхватив рукой чашку, он со всей силы размахнулся, разбрызгивая во все стороны холодную массу. Нависнув над Джеромом, он схватил его за грудки и, впечатав в стену, начал разбивать его лицо толстым, алюминиевым дном, громко хохоча от вида проступающей на лице Валески крови.       Джером разразился ответным гортанным смехом, удивлённо охая после каждого нанесённого его лицу удара. Не обращая внимания на хрустнувший нос, он восхищённо наблюдал за потерявшим рассудок Пингвином, ударяясь затылком о каменную стену.       Пару ударов спустя крепкие руки обхватили Освальда со спины, крепко зажимая в кольцо, не давая вырваться. Пинаясь ногами, он пылко выкрикивал ругательства, не сводя взгляда со сползающего по стене на пол Джерома.       — Вижу прогресс! — подытожил он, переводя взгляд на мужчину за спиной Освальда и обращаясь к нему. — Уведи этого чудика отсюда.       — Отпусти меня! — брыкался в захвате Кобблпот, пиная по коленям головореза, ведущего его к выходу. — Я скормлю твою рожу псам, ты, рыжеволосая дрянь!       Джером сидел на полу в опустевшем помещении, запрокинув назад голову. Втягивая носом кровь, он наблюдал за тем, как выкрикивающего проклятия Освальда выводят из зала.       Когда крики наконец затихли, а вмиг опустевший зал вновь погрузился в тишину, Валеска сплюнул на пол кровь, активно перебирая в голове разбушевавшиеся мысли. Протянув к столу руку, он нашарил пальцами дужки очков, поднося их к своему лицу.       Задумчиво рассматривая заляпанные в крови и рагу линзы, он расплылся в безумной улыбке, слизнув с одного из стёкол миниатюрный кусочек мяса.       — Нигма, значит? Договорились, будет тебе Нигма.

      ***

      Всю следующую неделю Освальд провёл на кровати, прикованный к ней кожаными ремнями. Еду приносили раз в день на подносе, оставляя на прикроватной тумбочке, пока медсестра освобождала его руки.       Есть не хотелось. Временно освобождённый Освальд лежал на боку, пустым взглядом созерцая стену перед собой, не меняясь в лице. Ему приносили утку, забирали поднос, силой проталкивали в рот таблетки, после чего вновь застёгивали на запястьях ремни и оставляли в одиночестве на последующие двенадцать часов.       Несмотря на своё незавидное положение, Освальд радовался. Целую неделю он провёл наедине с собой в благоговейной тишине. Его никто не бил, не мучил. Казалось, его просто бросили помирать на койке, потеряв к нему всякий интерес. Джером не показывался вот уже целую неделю.       Пингвин с ужасом осознал, что во внешнем мире его никто и ничего не ждёт. Мать с отцом уже давно почили, от Гордона не было вестей, все приспешники от него отвернулись, а лучший друг предал, сбросив с причала в воду, тем самым давая понять, что не хочет иметь с ним никаких дел. Возвращаться было некуда и незачем. Пингвинья империя пала, погрузив под своими руинами маленького человека.       Человека, уставшего притворяться сильным и независимым.       Медленно прикрыв веки, он тихо выдохнул, проваливаясь в несущий счастливое забвение сон, чтобы на следующий день вновь вернуться в кошмар, пускай и иного масштаба.

      ***

      Утром Освальда выпустили из камеры, подтолкнув дубинкой в сторону коридора. Поёжившись, он осторожно огляделся по сторонам, готовясь к внезапному нападению, но, не увидев никого поблизости, осторожно шагнул в знакомом направлении, водя занемевшими пальцами по стене.       Нога хромала сильнее обычного. От недостатка ходьбы, солнечного света и недоедания организм сдавал свои позиции, напоминая о своём состоянии тянущей болью в затёкших мышцах.        Ковыляя по липкому полу, Освальд испуганно заозирался по сторонам, когда из помещения в дальнем конце коридора послышался едкий, отвратительно знакомый смех, пробирающий до мурашек.       Пингвин остановился на месте, припав плечом к стене. Трясясь всем телом, он попытался развернуться на месте, но встретив суровый взгляд охранника, мотающего головой из стороны в сторону, лишь судорожно сглотнул вставший в горле ком.       Освальдом завладел ледяной страх, потной дорожкой ползущий по его костлявому позвоночнику к пояснице. Джером ждал его в обеденном зале, явно успевший приготовить новую порцию издевательств и избиений. Рыжий демон в обличии молодого парня, которого, к большому сожалению Освальда, никто не догадался придушить в младенчестве. Безумец.       Собрав волю в кулак, Освальд оторвался от стены, медленным шагом преодолевая метр за метром, щурясь от слепящего его глаза холодного света лампы, освещающей небольшой кусок коридора у порога.       Теребя торчащую из рубашки пижамы нитку, Пингвин неуверенно шагнул в просторное помещение, лихорадочно выискивая в полосатой толпе Джерома.       Рыжая макушка ярко горела в сером болоте, приманивая к себе Освальда, как свет приманивает мотылька в свои смертоносные объятия.       Медленно шагая, таща за собой хромающую ногу, Пингвин протиснулся сквозь окружившую Джерома толпу, ошарашенно останавливаясь в шаге от него и несдержанно роняя челюсть.       Озадаченные карие глаза смотрели поверх очков с едва заметной примесью удивления и любопытства. Обрамлённые отросшими прядями, они с интересом блуждали по лицу Освальда, с каждой секундой загораясь внутренним пламенем, испепеляющим застывшего на месте Пингвина.       Освальд рвано вдохнул воздух, задыхаясь от подступивших к его горлу эмоций.       Эдвард Нигма, живой и во плоти, бездвижно сидел перед ним на стуле, пока сердце Освальда совершало бешеный кульбит, в завершение рухнув куда-то в область живота, взрываясь искрящей петардой. Суровое лицо было исписано свежими порезами, а связанные веревкой руки непривычно дрожали.       Эда не было видно на протяжении года, новостей о нём не слышали. Пингвин не рвался узнавать о местонахождении Нигмы ни разу с момента разморозки, нарочито небрежно отмахиваясь от вопросов и никак не реагируя на имя, некогда бывшее столь родным и любимым.       Мысленно Освальд давно похоронил для себя этого человека, распрощавшись со всем, что их когда-либо связывало. Он жил своей жизнью, строил империю, склонял к своим ногам непокорных, сеял смуту, держа своё сердце на замке от любого, кто порывался нарушить его сомнительный покой.       Всё шло по плану и безотказно работало, пока Освальд вновь не увидел перед собой лицо, несмотря на все старания, до сих пор способное вызвать в мужчине внутренние терзания.       Встретившись взглядом с Эдом, Освальд испуганно отвёл глаза в сторону, опуская их на открытую шею мужчины, обёрнутую в огромный подарочный бант. Из его горла вырвался судорожный хрип.       — Что ты опять натворил, Освальд? — после долгого молчания хрипло выплюнул Нигма.       Освальд смотрел растерянно, судорожно подбирая в голове подходящий в сложившейся ситуации ответ. Беззвучно двигая губами, он вздрогнул, когда его размышления прервала опустившаяся на исхудалые плечи рука.       — Прости, что не навещал тебя, мне очень стыдно, — Джером покачал головой из стороны в сторону, притворно поджав губы. — Но не мог же я прийти к тебе без подарка после того, как ты на меня обиделся?       Освальд в ужасе смотрел в закипающее лицо Эда, боясь размышлять на тему того, что же задумал Валеска.