2 - unpredictable
24 мая 2022 г., 14:57
Всю свою жизнь Эдвард Нигма посвятил науке.
С самого детства закапываясь с головой в книги, решая сложные задачи, участвуя в школьных викторинах и олимпиадах, к шестнадцати годам он уже успел определиться с тем, чем хочет заниматься в будущем. Его привлекало всё, что давало пищу для размышлений, несло в себе тайну и нерешённые, скрытые от большинства глаз головоломки. Логические задачи шли с ним в ногу по жизни, став на многие годы единственными верными друзьями, молчаливыми, но всегда отвечавшими ему взаимностью.
Юный Нэштон, по личным причинам взявший себе впоследствии другую фамилию, без труда преуспевал в учёбе, радовал преподавателей, имел внушительные перспективы на будущее и с тихим трепетом собирал портфолио для будущего работодателя.
Так тяга к нераскрытому, а также стремление помогать людям через пару лет привели его пока ещё незамутнённый разум к порогу Готэмского Центрального Полицейского Департамента.
Среди нераскрытых преступлений, окружив себя картотечными шкафами с документами, Эдвард чувствовал себя как рыба в воде. От преступления к преступлению, он с лёгкостью находил на телах жертв упущенные полицейскими и судмедэкспертами детали, каждый раз ликуя про себя, как в первый.
К большому сожалению, его маниакальную тягу к порядку не замечали, а его самого, по неведомой Эдварду причине, обходили стороной. Его не приглашали на рабочие корпоративы, не звали пропустить по чашечке кофе в обед, не заглядывали в его скромную каморку, чтобы просто поболтать.
Он был для всех никем. Безликим, никому не интересным ботаником, немножечко не от мира сего, как часто ему любили напоминать полицейские.
Вспоминая прошлое, Эдвард со всей присущей ему честностью признавал тот факт, что отсутствие человеческого внимания в те годы его ни капли не заботило. Посвятив свою жизнь суровой логике и всему, что с ней было связано, он считал эмоции бесполезным, отупляющим довеском, к несчастью, овладевающим подавляющее большинство людей на протяжении всей жизни. Математический склад ума подарил Эдварду свободу от нужды в другом человеческом существе, а одиночество стало идеальным средством для постоянного развития своих мыслительных способностей.
Необременённая чувствами жизнь пошатнулась в день, когда он встретил Кристен, после чего тот Эдвард Нигма, которым он считал себя всю жизнь, отошёл на второй план, впустив в свою голову кого-то нового. Того, кто ещё не обзавёлся своим собственным именем.
Отрекаясь от эмоций на протяжении всех прожитых лет, к двадцати трём годам Нигма раскрыл для себя неприятную, ошарашившую его истину. Он умел чувствовать. Умел любить и дарить свою любовь другому человеку. А самое главное, наконец поддавшись эмоциям, Эдвард понял, что многие годы жил будто под толщей воды, не видя красок этого мира и не зная, какими яркими они могут быть.
И наконец узрел их, когда поздним вечером разглядывал под уличным фонарём нож, багровый от стекающей по нему крови.
Следующие недели пролетели будто в тумане. Тёмная сторона давила на Эдварда изо дня в день, и в конечном итоге, познавший массу положительных эмоций, в один из вечеров он узнал, что такое боль.
Кристен была мертва по его вине, а незнакомый ему человек в зеркале радостно насмехался, запутывая Эдварда в его эмоциях и мыслях ещё сильнее. Здравый смысл кричал в голове о том, что он болен, уговаривал сдаться, чтобы не наворотить ещё больших бед, но был задушен каждый раз тем, другим, кто разбросал по всему участку обрубленные останки Кристен Крингл.
А потом к его ногам упал молящий о помощи Пингвин, и зазеркальный Эдвард, не раздумывая, насильно затолкал скорбящего Эда в тёмную каморку, запирая её тяжёлой цепью.
***
С момента их встречи в лесу Нигма понял, что не одинок и больше никогда не будет. Он встретил человека, чья жизнь была наполнена болью и страданиями, но, несмотря на это, он продолжал жить, принимая в себе ту часть, что жаждала крови и многочисленных смертей. И Эдвард с одержимым рвением желал того же. Он хотел научиться совладать с собой, избавиться от предрассудков, вновь стать свободным и независимым от ослабляющих его чувств и эмоций. Так началась их история, по окончанию которой Нигма пришёл к выводу, что выбрал себе в наставники человека, поверженного своими эмоциями настолько, что они смогли разрушить то хрупкое и драгоценное, что сложилось между ними на протяжении долгих месяцев их крепкой дружбы. Освальд был ураганом. Ураганом, несущим смерть и разрушение любому, кто стоял у него на пути, не взирая на последствия. Он использовал свои эмоции как оружие и как щит, когда боялся нести ответственность за свои поступки. Освальд кричал о любви, о правильном значении слова которого не имел никакого понятия, протягивал свои руки к Эдварду и не подозревал, что бессмысленно топчется в прахе уже сожжённого предательством сердца. Эдвард любил Пингвина так, как умел. Думал, что любил. Его эмоции по отношению к Освальду были не слабее, чем к Изабелле, разве что не включали в себя физическое влечение и болезненную одержимость. Он заботился о друге, был с ним рядом даже в самые тяжёлые моменты, готов был прикрывать спину, поддерживал в любых начинаниях. Он делал всё, что могло бы сделать Освальда счастливым. И получил за это нож в спину. Его чувства смяли в комок и выбросили за ненадобностью, когда Эдвард не дал Освальду то, чего желала его капризная натура. Оглядываясь назад, Нигма с удивлением приходил к мысли, что не встреть он Изабеллу в винном магазине, женщину, которую полюбил с первого взгляда, то не опоздал бы к ужину в особняке. Они бы пили вино, говорили о произошедшем за вечер, а под конец, подбирая слова и беззвучно открывая рот, Освальд бы вывалил на него своё признание. И с ужасом Эдвард понимал, впервые в жизни проклиная свою любовь к логическим цепочкам и анализу всего и вся, что тот вечер мог закончиться довольным лицом Освальда, наконец получившим бы своё. Пингвин обладал всеми качествами, которые были так необходимы познавшему себя Эду. Освальд знал, чего хотел, знал, кем был. С лёгкостью, присущей только ему, подталкивал Эдварда к самопознанию, был понимающим и остроумным собеседником, а также разбавлял скучные будни своими взбалмошными выходками, которые нередко его веселили, пускай и в глубине души. Освальд был добр по отношению к нему, отзывчив, одаривал Эдварда своим ненавязчивым вниманием, всегда очень чутко ощущая, когда было достаточно кротко похлопать по плечу и оставить наедине со своими мыслями в тишине одного. Он был элегантен, вальяжен и по-своему привлекателен. Несмотря на всю присущую мужчине жестокость, одна лёгкая улыбка, касавшаяся его губ, была способна преобразить суровое лицо в лучезарное, искрящееся нежностью и пониманием. Она была тёплой, родной, и, возможно, когда-нибудь смогла бы коснуться и губ Эдварда, напомнив ему о том, что даже самым закрытым и сдержанным людям иногда нужно тёплое прикосновение другого человека. Но всё это осталось в прошлом. Не без труда Эдвард научился жить дальше, вновь напомнив себе о том, чего может добиться в одиночестве. После продолжительной, пусть и теперь кажущейся бессмысленной вражды, он наконец нашёл покой в Нэрроуз, где за полгода после разморозки успел встать на ноги и осесть на заброшенной фабрике, чтобы потом превратить её в освещённую софитами сцену. «Фабрика Загадок» нашла своего зрителя и к концу года, кишащая местными отбросами и бандами, приобрела статус «шоу», в котором, на потеху публике, Нигма изобретательно расправлялся с любым, кто не мог отгадать его загадки. День сменял ночь, неделя — месяц, и так, оставивший позади свою прошлую жизнь, Эдвард наконец почувствовал, что свободно дышит, а противоречивые чувства практически полностью его покинули. Он больше не вспоминал детство, полицейский участок, своё первое убийство и счастливые дни с Кристен. Не вспоминал Гордона, Барбару, Табиту. Изабеллу. Когда последние воспоминания, связанные и с Освальдом, начали безвозвратно его покидать, в середине очередного представления дверь «Фабрики» с грохотом вышибли, а вслед за ней в помещение ввалился десяток полицейских с заряженным оружием наперевес во главе с Харви Буллоком, на ходу зачитывавшим ему обвинения в убийстве, которое он не совершал. От «Блэкгейта» Эдварда отделял один полуживой нарик, прикованный к деревянному колесу, нашпигованный гвоздями, и так некстати попавшийся на глаза ошарашенному полицейскому. Возвращение в «Аркхэм» было лишь вопросом времени.***
Эдвард лежал в ванной, бездумно разглядывая над собой потолок. Покоящаяся на бортике шея ныла из-за твёрдой, нелакированной поверхности, но, несмотря на это, он не торопился менять своё положение, концентрируясь лишь на ощущении тёплой воды, обволакивающей его покрытое кровоподтёками и синяками тело. Запястье нещадно чесалось, поэтому, подняв свободную руку, Нигма потянулся к наручнику, расчёсывая вокруг него покрасневшую, зудящую кожу. Несколько десятков лет назад руководство «Аркхэма» пришло к логичному умозаключению, что содержать общие душевые куда выгоднее, чем полоскать пациентов в старых, покрытых ржавчинами ваннах. Воды в душе уходило куда меньше, к тому же те, кто смущался оголяться на глазах у всех, либо не мылись неделями, либо быстро купались под тонкой струёй прохладной воды, после убегая восвояси. Лечебница быстро решила вопрос с водоснабжением, закрыв на замки помещения с располагавшимися в них ваннами. Они стояли по четыре штуки на отделанную плиткой комнату, парами расположившись вдоль противоположных друг другу стен. Ржавые, уже давно не пригодные к работе трубы протягивались от пола к потолку, упираясь своими окислившимися стенками в края ванной. В середине помещения оставалось пустое, ничем не заставленное пространство длиной в полтора метра, тускло освещаемое крохотным окном с решёткой, смотрящим прямо на массивную, высокую дверь. Вся атмосфера этого места навевала уныние и пробуждала в душе с трудом сдерживаемую брезгливость. — Ты так и планируешь молчать? Эдвард тяжело вздохнул, лениво поворачивая голову влево и встречаясь с пытливым взглядом. Вдобавок ко всему прочему, Валеска оказался ещё и поехавшим на всю голову извращенцем, придумавшим устроить им с Освальдом водные процедуры в одно время в одном и том же помещении. Час назад Эдварда разбудила дверь, с грохотом ударившаяся о стену, а десяток секунд спустя два охранника уже тащили его через весь коридор в подвал, по пути пару раз «случайно» стукнув головой об углы на поворотах. Его завели в помещение, после чего под несдержанными похотливыми взглядами заставили полностью раздеться и кивнули на наполненную мутной водой ванну, подталкивая его в спину дубинкой. Вариантов не оставалось. Лижущие ботинки Джерома здоровяки уже успели показать свой характер Эдварду, когда он отказался повиноваться очередной бредовой затее Валески. В тот день Нигма засомневался в своём высоком болевом пороге, прочувствовав на себе всё то, что изо дня в день чувствовал Освальд вот уже на протяжении многих месяцев. Пингвина завели в помещение десятью минутами позже. Трясясь словно осенний лист, он шокировано осмотрел ванную комнату, встретившись испуганными глазами с Эдвардом. Нигма вежливо отвернулся лицом к стене, краем уха слушая, как износившаяся полосатая роба с глухим звуком падает на плитку. Послышался тихий плеск воды, после чего их запястья грубо прижали к трубам, приковав к ним наручниками. Бросив на прощание несколько не особо остроумных насмешек, охранники вышли из комнаты, громко хлопнув за собой дверью. В коридоре громко лязгнула цепь и, дождавшись, когда шаги затихнут, Эдвард повернул голову обратно, устраивая её на бортике. Пятнадцать минут, на удивление Нигмы, прошли в полной тишине, разделяемой лишь мерным гудением в трубах. Потом Освальд не выдержал. — Что? — безэмоционально поинтересовался Нигма, обводя взглядом осунувшееся лицо Пингвина. — Ничего, — стушевавшись, ответил Освальд и отвернул голову, задумчиво рассматривая редкие лучи солнца, пробивающиеся сквозь решётку на окне. Эдвард смотрел на опущенные плечи и пытался воспроизвести в голове все пытки, которым подвергался Пингвин на протяжении долгих месяцев. Синие и жёлтые пятна синяков, рассредоточенные на побелевшей коже, должны были пробудить в Нигме спящее глубоко в душе злорадство, но, к большому сожалению, просыпаться оно не хотело. Разглядывая костлявые плечи и дрожащие пальцы, обхватившие край ванной, Эдвард почувствовал удушающее чувство жалости, какое испытывают к голодным, уличным псам, периодически попадающим под жестокую руку человека. Издеваться не хотелось. Находящийся в одном с ним помещении мужчина мало походил на того Пингвина, которого он знал и с которым так долго хотел свести счёты. Он был ранен, подавлен и удручающе одинок. Нигма набрал в грудь побольше воздуха, обращаясь к Освальду: — Не помню, когда в последний раз испытывал такое унижение. — Я тоже, — буркнули в ответ, и бледное лицо с поджатыми на нём губами вновь повернулось к Эдварду. — Зачем он это делает? — Не знаю. Развлекается. — Нет, тут есть что-то ещё. В его поступках есть последовательность, действия так или иначе похожи, он что-то задумал, — протянул Нигма, не сводя взгляда с потерявшегося в своих мыслях Освальда. — Говорю же, не знаю. — Он назвал меня твоим подарком, об этом ты тоже ничего не знаешь? Освальд дёрнул верхней губой, отворачиваясь. Рука, до этого покоившаяся на краю, соскользнула в тёплую воду, мокрые пряди волос упали на лицо, скрывая от Нигмы бешено скачущие зрачки. — Я не знал, что он каким-то образом умудрится тебя сюда притащить. Я вообще не хочу, чтобы ты был здесь. — Почему? У тебя больше никого нет, а я единственный в здравом уме, кто не хочет и не планирует тебя убивать или мучить, — Нигма свёл брови, размяв пальцы на затёкшей в наручниках руке. — Прошу прощения? — Освальд удивлённо повернул голову, встречаясь взглядом с Эдом. — В этом нет смысла. Посмотри на себя. Джером уже сделал всё, что я планировал с тобой сделать сам. Ты сломлен и одинок, Освальд. Большего мне и не нужно. — Я рад, что ты счастлив, Эд, — выплюнул Пингвин, багровея. — И что теперь, опять будешь ждать, когда тебя отсюда вызволят? — Без надобности. Я уже выбирался из «Аркхэма», выберусь и в этот раз, — с серьёзным лицом Нигма поправил на носу очки, подтягивая к себе занемевшую ногу. — Осмелюсь напомнить тебе, дражайший, кто именно вытащил тебя из этого котла в прошлый раз, — повысив голос, брезгливо бросил Освальд. — Ты никогда не упустишь возможности потешить своё эго, так ведь? — Такая уж натура, знаешь ли. — Сучья? — Птичья! Столкнувшись взглядами, они смотрели друг на друга выжидающе, жадно впитывая обоюдную злобу, ощущая накрывающие их с головой давно позабытые эмоции. Нигма кивнул и, облизнувшись, коротко усмехнулся, смотря исподлобья на зарождающуюся истерику Пингвина. Рвущиеся наружу несдерживаемые чувства Освальда приносили Эду своеобразное удовольствие, отдававшее лёгким покалыванием на кончиках пальцев. — Так и что ты натворил? Я целый год бесчинствовал в Готэме, а потом объявился Буллок с ордером на мой арест и обвинением в убийстве, которое я не совершал. Что забавно, о тех идиотах из Нэрроуз ни слова. — Да ничего я не делал! Этот рыжий ублюдок который месяц распинается о том, что все вокруг скучные. Собирает команду, наверное, за тем тебя сюда и затащил. Ты же всё-таки Загадочник, — на последнем слове Освальд расплылся в пренебрежительной улыбке, манерно закатив глаза. — Да. Но тебя он мучает изо дня в день не первый месяц, мне бы уже надоело. Что он от тебя хочет? — Нигма с прищуром смотрел на Освальда, внимательно следя за сменяющимися эмоциями на его лице. — Привести в чувство, — Освальд упрямо смотрел в ответ, не отводя взгляда. Эдвард почувствовал, как его прошибает осознанием того, почему он находится в этом месте. В день, когда Нигму впервые завели в общий зал, привязали к стулу и украсили унизительным украшением в виде подарочного банта, он не анализировал происходящее. Потерявшийся от ощущения беспомощности, он оглядывался по сторонам, обречённо рассматривая столпившееся вокруг него полосатое стадо. А потом из толпы вышел Освальд. Исхудалый, трясущийся и абсолютно потерянный. Ошарашенный и испуганный, он в молчаливой мольбе смотрел на связанного Эдварда, дёргаясь от любого движения рядом с ним. Он был совершенно не похож на того человека, кто лежал в полутора метрах от него в ванной, огрызающегося с горящими глазами и злобной улыбкой на губах. Нигма вздёрнул брови, стойко выдерживая повисшую над ними паузу. — Только не говори мне, что ты… — Эдвард судорожно подбирал слова, пытаясь переварить пришедшую на ум истину. — Не льсти себе, Эд, — сдался Освальд, понурив плечи. — Как бы то ни было, ты всё ещё остаёшься в моей истории не последним человеком, и как бы мне не хотелось, мне пока что не наплевать на то, сдохнешь ты или нет. — Но ты не искал меня. Я бы узнал. По ту сторону двери загремела цепь, и пару мгновений спустя отворилась дверь, вновь закрываясь за спиной вошедшего в помещение юноши. Сцепив за спиной руки, Джером строевым шагом прошёлся по плитке между ванными, переводя взгляд с одного лица на другое. Его собственное было растянуто в улыбке и, обойдя лежащего в воде Эдварда, Джером сел на корточки за его спиной, складывая руки на бортике. — Как водичка? —поинтересовался он, пружиня на месте. — Нормальная, — отозвался первым Нигма, не сводя взгляда с подобравшегося всем телом Кобблпота. — Это хорошо, — Джером активно закивал, после чего перевёл свой взгляд на Освальда, продолжая хищно улыбаться. — Ты как там, Оззи, не сжарился? Пингвины вроде холодную воду любят, сразу и не подумал. — Тебя бы в кипятке искупать, Валеска, — выплюнул Освальд, краем глаза следя за напрягшимся Эдвардом. Джером взорвался смехом, потряхивая облачённым в перчатку пальцем в воздухе. Рвано смеясь, он попытался сфокусировать свой взгляд на багровеющем от злости лице Освальда. Наконец успокоившись, он стёр несуществующую слезу со щеки, смачно прокашлявшись. — Ты снова меня радуешь! Я так и знал, что эта худощавая глиста тебя растормошит, — Джером перевёл взгляд на затылок Нигмы, увлечённо его рассматривая. — Что ты ему сказал, Эдди? Надеюсь, ты напомнил ему о своей ненависти, рассказал, как будешь его мучить, когда я с ним наиграюсь? Сказал же? — Ага, сказал, — безразлично протянул Эдвард, ёжась от пристального взгляда. Уже успевший выучить поведение Джерома, Освальд задохнулся от подкатившей к его горлу паники. Всё поведение рыжеволосого демона вопило о том, что он пришёл не ради банального злорадства, а в его кармане припрятана парочка козырей, которые он намеревался разыграть. Переводя взгляд с одного лица на другое, Пингвин изо всех сил старался придать своему собственному решимости, не позволяя страху выплеснуться наружу. В глаза, по которым Джером мог с лёгкостью прочитать опасения Освальда и начать приводить их в исполнение. Пингвин размеренно дышал, пытаясь успокоить разбушевавшийся сердечный ритм. — Тогда, с твоего позволения… Валеска не договорил. Внезапно схватив Эдварда за волосы, он с силой впечатал его лицо в стену, оставляя на пожелтевшей с годами плитке яркие кровяные разводы. На миг потерявший бдительность Нигма отошёл от болевого шока, выбрасывая назад руку в попытке ухватиться за Джерома. Когда пальцы коснулись воротника, нащупав ткань, его вновь ударили лицом о стену, а треснувшие очки раскололись, падая острыми осколками разбитого стекла в воду. — Хватит! — истошно завопил Освальд, наблюдая за развернувшейся перед ним кровавой картиной. Джером с силой оттянул потяжелевшую голову на себя, рассматривая результат своих творений. Нигма рассеянно смотрел в испещрённое шрамами лицо, дрожащими пальцами отыскивая на массивной шее сонную артерию. Нащупав её пальцем, он злобно ухмыльнулся, но, прежде чем успел надавить на найденную точку изо всех оставшихся сил, вновь почувствовал разбитым носом холодную плитку, несдержанно простонав от нестерпимой боли. Освальд бешено дёргал пристёгнутой к трубе рукой, злобно шипя проклятия сквозь зубы. В ужасе наблюдая за Джеромом, удар за ударом превращающим лицо Эдварда в фарш, Пингвин злобно поджал губы, ломая себе кость на большом пальце. Прикусив язык от прострелившей его руку боли, он резко вырвал искалеченное запястье из металлического захвата, решительно выбираясь из ванной. Шлепая босыми мокрыми ногами по гладкой плитке, он за пару шагов преодолел расстояние до пребывающего в экстазе Джерома, рывком поднимая его на ноги. — Я этого не планировал, ложись обратно! — Сначала ты! Рыча, ощущая в своём хрупком теле подаренную адреналином силу, он с упоением выбросил вперёд руку, одним ударом сбивая Джерома с ног. Поскользнувшись, тот грузно упал на пол, беспомощно махая руками в воздухе в попытках за что-нибудь зацепиться. Не обращая внимания на собственную наготу, Освальд нагнулся над Джеромом, поднимая его туловище за воротник и очередным ударом рассекая блёклую кожу на скуле. Вновь упав на пол, Валеска приложился затылком о плитку, рвано выдохнув оставшийся в лёгких воздух. Нанося тяжёлые удары один за другим, Пингвин одержимо вытаращил глаза, с наслаждением ощущая на горевшей коже лица попадающие на неё кровяные брызги. Освальд выпрямился над трясущимся от дикого смеха телом, с размаху пиная его по рёбрам. Что-то приглушённо хрустнуло, и Джером, схватившись рукой за живот, перевернулся на бок, сплёвывая на пол скопившуюся во рту кровь. — Да, вот так, давай ещё! — булькая стекающей изо рта жидкостью, прокричал Джером. Наслаждаясь выпавшим ему преимуществом, Освальд остервенело пинал распластанное тело, с каждым новым ударом расплываясь в блаженном оскале. Тяжело дыша, он бросил быстрый взгляд в сторону ванны, хищно прищурившись. К горлу подкатывал безумный смех, сдерживать который становилось все сложнее и сложнее. Находясь в состоянии аффекта, он ни разу не обратил внимание на Эдварда, поднимая туловище Джерома за ворот и таща его по полу за собой. Схватив задыхающегося от смеха Джерома за волосы, он с силой приложил его лицом о край ванны, брезгливо изогнув трясущиеся губы. Оттянув на себя рыжую копну волос, он с удовлетворением наблюдал за стекающей по его лицу кровью, вновь ударяя о бортик. Джером ненадолго затих, прикрыв трясущиеся от проступивших слёз веки. Упершись ногами в пол, Освальд, напрягшись всем телом, приподнял над ним Джерома, перебрасывая его через край. Не выпуская из пальцев заляпанные кровью волосы, он опустил лицо Валески под воду, свободной ладонью отбиваясь от борющихся с ним рук. — Как водичка, а? — прокричал Освальд, наблюдая за расползающимися на поверхности воды пузырьками воздуха. Джером упёрся руками в край ванны, силясь подняться с колен. Стоящий над ним Освальд давил на него всем телом, пресекая любые попытки подняться на ноги. Ох, как же это было сладко. Пингвин раз за разом прокручивал в голове фантазии, посещавшие его голову на протяжении многих месяцев. Сжигаемый ненавистью и страхом, он благоговейно мечтал о дне, когда, вернув себе влияние, найдёт рыжеволосого ублюдка, чтобы долго и тщательно возвращать ему всё то, чем одаривал его Джером за это время. Месть представлялась ему целью, ставшей чуть ли не единственной здравой в сложившейся ситуации, но, несмотря на это, Освальд был совсем не против расправиться с ним здесь и сейчас, оставить подыхать на мокром от воды и крови полу. — Освальд, — послышался хриплый голос, и Пингвин, выйдя из оцепенения, посмотрел на Эда через плечо. Склонив голову набок и выпуская изо рта кровяную дорожку, Нигма смотрел на него через прикрытые, залитые алым веки. Он сглотнул скопившийся во рту металлический привкус, стараясь сфокусировать свой размытый взгляд на Освальде. — Оставь его. Мёртвый он принесёт больше проблем, чем живой, поверь, — делая паузы между словами, он сдался, закрывая глаза. — Потом закончишь. Переведя взгляд на устало брыкающегося Джерома, Освальд резко вытащил его голову из воды, неприязненно сталкивая размякшее, теряющее сознание тело на пол. Движения прекратились. Освальд нагнулся над Джеромом, нащупывая на влажной шее пульс, безразлично хмыкнув. Валеска лежал на плитке без сознания, редкий пульс отдавался в пальцах едва ощутимым лёгким набатом. Пингвин судорожно выдохнул сквозь сжатые зубы, брезгливо одёргивая руку. Задержав ненадолго свой взгляд на неподвижном теле, он быстрым шагом двинулся к Эду, падая на колени перед ванной. Нигма проваливался в забытье, неразборчиво шепча разбитыми губами. Обхватив его лицо трясущимися от шока ладонями, Освальд поднял его кверху, разглядывая изуродованное ударами лицо. Истерика вновь начала набирать обороты, подступая тошнотой к горлу. От переизбытка крови и насилия хотелось выть, но вместо этого Пингвин лишь потряс безвольное лицо, обращая на себя внимание затуманенных карих глаз. — Господи, Эд, — жалобно протянул Освальд, осторожно оглаживая пальцами разбитую щёку. — Скажи что-нибудь. — Жаль, что ничего без очков не вижу. Освальд неловко улыбнулся, рассматривая своё нагое тело. Переведя взгляд на нижнюю часть туловища, он смущённо прикрылся искалеченной рукой, ощущая подкатывающий к его щекам стыд. Эд проследил за взглядом Пингвина, поудобнее устроив на бортике ванной шею. — Я имел в виду Джерома, — натянув улыбку, сдавленно засмеялся Нигма. — Расслабься. — Я не напрягался, — растерянно мотнул головой Освальд, возвращая своему лицу нечитаемое выражение. — Уверен? — Нет. — Тогда оденься. Устроившись на краю ванной, Нигма прикрыл глаза, давая Освальду время подняться, чтобы собрать свои вещи с пола и, не стесняясь, быстро в них одеться. Пингвин подошёл к своей ванной, окуная в неё руки, смывая остывшей водой кровь с разбитых костяшек, морщась от пульсирующей боли в пальце. Джером лежал в ногах неподвижно, а губы его были растянуты в вечной улыбке. Длинное тело покоилось на полу, заманчиво маня к себе, чтобы закончить начатое. Оглянувшись на лежащего в том же положении Эдварда, Освальд задумчиво прикусил губу, напоследок пнув Валеску в последний раз ногой. Из неподвижного рта не вырвалось ни звука. Пингвин наклонился к телу, вытерев мокрые ладони о смятую рубашку. Задумавшись, он быстро обшарил карманы Валески, на удивление ничего в них не обнаружив. Он недовольно свёл к переносице брови, поднимаясь на ноги и осматривая помещение в поисках чего-нибудь, что можно было бы использовать для вскрытия наручников. Когда он шарил рукой под ванной, с отвращением ощупывая пальцами толстые слои пыли, вновь отворилась дверь, и в помещение зашли уже знакомые им охранники, яростно переводя взгляды с освободившегося Пингвина на распластанного на полу Джерома. Коренастый мужчина рванул к не успевшему подняться на ноги Освальду, одним мощным ударом дубинки выбивая весь кислород из его лёгких. Пингвин повалился животом на землю, жадно глотая воздух. Очередной удар пришёлся по затылку и, напоследок коротко простонав, Освальд потерял сознание, уткнувшись лицом в порозовевшую от крови лужу. Один из охранников подошёл к Джерому, с тяжелым дыханием поднимая его над полом и забрасывая себе на плечо. Сверкнув яростным взглядом в сторону замершего Эдварда, не сводящего с Освальда взгляда, он медленно вышел из помещения, скрываясь за поворотом. — Тебе сегодня повезло, — выплюнул второй охранник. Подняв безвольную руку Пингвина, он крепко вцепился в его запястье пальцами, волоча за собой по полу в сторону выхода. Намокшая пижама задралась на пояснице, и Эдвард с неприкрытой злостью наблюдал за тонкой полосой оголившейся кожи, царапающейся о стыки между плитами. — Куда вы его понесли? — несдержанно выпалил Нигма, провожая размытым, встревоженным взглядом Освальда. Эдвард, годами привыкший скрывать эмоции, смотрел на остановившегося охранника пристально, с трудом сохраняя на своем лице маску беспристрастности. Наблюдать за повисшим в сильных руках тряпичной куклой Освальдом было больно. Больно и непривычно страшно. Мужчина, возвышавшийся чёрной скалой, смотрел в ответ на Эдварда хищно, всем своим видом выдавая свою жестокую, непреклонную натуру. Нигма отлип от бортика, садясь в ванной, стирая ладонью с лица стекающую по нему кровь, чтобы лучше разглядеть неподвижное лицо друга. Костлявый, до смешного лёгкий, он висел над землёй, вызывая у Нигмы острое желание сломать себе палец, повторяя тем самым то, что сделал не так давно сам Освальд. Эдвард не осознавал, что лицо его подвело, открытой книгой оповещая охранника обо всех испытываемых им эмоциях. Мужчина лишь хмыкнул, с легкостью тряхнув над полом потерявшим сознание Пингвином. — Ты про этого что ли? — Да, я про этого, — зло выплюнул Эд, нервно дёргая скованной наручниками рукой. — А у него сегодня будет пижамная вечеринка. Только для девочек. Подмигнув, охранник развернулся на каблуках, удаляясь в сторону выхода. Таща за собой Освальда, он напоследок крепко приложил его затылком о порожек, скрываясь за закрытой дверью. Эдвард задохнулся от леденящего душу ужаса, в панике широко распахнув глаза. Пришедшая на ум чудовищная мысль выбила весь воздух из легких, оставляя его беспомощно дёргаться в цепком захвате наручников. — Нет! Нет! Вернись! НЕТ! Нигма слишком долго работал в сфере криминалистики и за годы своей службы успел повидать разных заключённых, с некоторыми даже пару раз перебрасывался словами. Тюремные законы были жестокими. Они ломали людей, превращая их в вещи, и даже самые отпетые ублюдки, заточённые в её стенах, не заслуживали того, что порой им приходилось терпеть от местного персонала и таких же заключённых. И «Аркхэм», несмотря на звание лечебницы, всё же больше являлся именно тюрьмой, местные законы которой пускай и отличались от законов, царивших в остальных заведениях того же типа, всё же включали в себя любовь местных охранников к изощрённым издевательствам над сломленными. А сломленный Освальд был хрупок, беззащитен и, к его же несчастью, привлекателен. С трудом заткнув рвущуюся наружу панику, Эдвард медленно прикрыл глаза. Протяжно выдохнув, он поднял к наручникам вторую руку, одним рывком высвобождая себя из заточения. Не дрогнув ни одним мускулом от прострелившей его руку острой боли.
