Ведьмины сказки

Она не верит в Бога. Помощница шерифа бесшумно опускается на деревянную скамейку на последнем ряду. Ее руки сцеплены в замок, а голова опущена вниз, смотря на шнуровку своих ботинок. Служба уже идет какое-то время, однако она здесь не за тем, чтобы слушать проповедь. Мягкий голос разлетается по всей зале, завораживающим тоном успокаивая и расслабляя. Где-то впереди сидит сам шериф. Будучи совсем не религиозным человеком, он все равно приходил на каждую службу. Святой отец — его давний и близкий друг. По окончанию, она дожидается пока вкрадчивый голос не стихнет и обращенные молитвы к Богу не растворятся в воздухе. И в церковной зале останутся только они трое. Вернее было бы сказать четверо. Но она не верила в Господа. — Мисс Винд, доброе утро, какими судьбами в нашей скромной обители? Девушка рассеянно поднимает голову, встречаясь с взглядом антрацитовых глаз. Губ священника касается мягкая улыбка. По сравнению с мужчиной, ее тон звучит устало и тихо. — Неисповедимы пути Господни, Святой отец. Голос девушки сухой и бесцветный, наверное, все дело в охрипшем горле, которое она простудила накануне. Региса знали все в этом маленьком городке, уважали и любили, хотя и недоброжелателей тоже хватало в избытке. Однажды на него напали в собственном доме. Тогда они познакомились не при самых светлых обстоятельствах — Винд убила того мужчину, напавшего на Региса, помнила, как помогала хозяину дома отмывать с пола кровь. Она знала, что Годфрой смог четко прочувствовал ее душу, ее оболочку. Ни грамма сожаления за содеянное, ни молитв за умаления грехов — только выполненная работа помощника шерифа. Но он не судил ее и не ждал исповеди. «Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы» Она не верила в Бога, но приходила на каждую вечерню, чтобы послушать вкрадчивый мягкий голос отца Региса. Он успокаивал и приводил ум в порядок, налаживал душевное равновесие, ибо будет оно шатким, когда не знаешь, во что тебе верить. Винд слушает проповедь с дальнего конца церковной залы, закрыв глаза. Дает голосу проникнуть в разум, чтобы тот принес ему успокоение. И у него правда получается. Однажды Геральт оставляет ее патрулировать город. Казалось бы, опустившийся вечер в долине принесет спокойствие и умиротворение. Увы. Маленький мальчик пропал с ночных улиц, заставив помощницу шерифа выйти из тени. Терроризирующие маленькие городки, вроде их, бандиты оказались неподалеку. Кажется, их было всего четверо. Прикинувшиеся богослужителями мужчины проникли в церковь. Потерянного мальчика оказалось найти без труда, а убийцы понесли свое наказание, наихудшей карой из всех возможных. «Бог — Творец, Он — жизнь и источник жизни, поэтому лишь Он дает жизнь и лишь Он может ее отнять» Но Винд не верила в Бога и ей чужды были его законы, а потому для нее ночь окрасилась кровью. Кровью тех, кто посягнул на жизнь мальчика и отплатили своей собственной. Ее руки дрожат, и запах крови с пылью осел в легких. Она останавливается у двери священника и через долгие несколько минут стучит сжатым кулаком. Как ни странно, отец Регис не спит и открывает практически сразу. Его удивляет приход девушки в столь поздний час, однако оглядев гостью, не задает лишних вопросов и просит войти. Внутри нарастает тревога, как змея свернувшаяся для удара. Ей кажется, что она перешагивает не порог, а врата в Рай к самому Господу. «Но я не могу идти по верному пути, ведь я отрекся от него» Регис ставит чашу с водой на маленький деревянный стол. — Присаживайтесь. Винд садится на стул и складывает руки на коленях. В тесной кухоньке тихо и пахнет травами, и дышать становиться легче. Хоть и в горле засел ненавистный кашель, тесной удавкой сдавливающей шею. — Извините, что потревожила вас в такой поздний час, отец Регис. Он садится напротив, раскладывая на столе полотенце и бинты. — Ничего, если вам понадобилась помощь, я буду рад ее оказать. Помогай ближнему по силе твоей и берегись, чтобы тебе не впасть в то же, — мягкий успокаивающий голос, как в церкви, и Винд кажется, что весь сор и пыль и выходят из легких, очищаются и дают ей кислород. Он просит ее протянуть руку и опускает полотенце в чашу с водой. Регис стирает с костяшек запекшуюся кровь и перевязывает рану. Затем мужчина заваривает чай, и Винд рассказывает о случившемся. — Я ничем не отличаюсь от этих убийц, да? — она не смотрит в глаза Годфрою, только хмурится и оглядывая свои перебинтованные руки с проступающими алыми пятнами. — Насилие порождает насилие — сие правда, но в этом случае вы поступили правильно, как и в предыдущий раз до этого. Вы выполняете свою работу, и Бог, будучи справедливым и милосердным, простит вас, как прощает всех детей своих… — Так замыкается круг, — тихо произносит девушка, кивая собственным мыслям. И если бы она верила в Господа, ЕГО молитвы принесли бы ей успокоение. Отовсюду доносится звонкий смех танцующих по кругу гостей — нескончаемый хоровод из людской мешанины. Где-то вдалеке, если постараться, можно услышать звон чокающихся металлических кружек. Геральт вытащил свою помощницу развеется после всех этих событий, происходивших в городе за последнее время. Винд наблюдает, как шериф кружится вместе с рыжеволосой женщиной на танцполе, а где-то рядом с ними его приемная дочь. Девушка стоит поодаль, возле стойки, крутит в руках бокал с виски, почти нерешительно смотрит в янтарное отражение самой себя и делает один глоток, словно это поможет ей взбодриться. — Вечно хмурый шериф сейчас от души отплясывает вместе со своими жителями — редкая картина, хочется заметить. Винд поворачивает голову и видит отца Региса. — Да уж, — хмыкает в ответ помощница шерифа, — не заметила, как вы пришли, вас тоже Геральт вытащил «развеется»? Она впервые видит неприкрытую тонкими губами широкую улыбку Региса. И, наверное, это зрелище трогало гораздо сильнее, чем все его проповеди. Еще непривычно было увидеть Региса не черной рубашке с белоснежной колораткой, а одетого в обычную водолазку с широким воротом. Наверное, так даже лучше. — Отчасти, но Геральт бывает упрям и настойчив, когда хочет добиться некого результата, несомненно. Когда последние звуки скрипок замолкают, к ним подходит запыхавшийся шериф, который хватает бокал с протянутой руки его помощницы, выпивая остатки виски залпом. — Веселитесь, я смотрю, — усмехается Геральт, так по-привычному, оглядывая своих друзей, — а ты, Винд, иди потанцуй, разомнись хоть немного… Что? Иду! Не докончив с расспросом, шериф вновь улетает в толпу, уносимый огненной красавицей на следующий танец. Музыканты пробегаются по струнам, играя спокойную, окутывающую теплом мелодию. Удивительно, как сплетаются меж собой звуки скрипок, гитары и даже пресловутого банджо. — Красивая мелодия, — бросает Винд, опираясь спиной о стойку. Она наблюдает за медленно качающейся в такт музыке толпой. Ужас, как весело, наверное. — В таком случае, не стоит упускать возможность насладиться ей в полной мере, — мужчина улыбается, не разжимая губ, и протягивает ладонь помощнице шерифа. «Это приглашение?» Винд не замечает, как оказывается посредине зала вместе с мужчиной. Он берет ее ладонь в свою, мягко сжимая, а другую руку опускает чуть ниже спины. «Каково это танцевать с Богом?» Только сейчас девушка замечает разницу в их росте — Годфрой был практически на полторы головы выше нее самой, и она упирается взглядом ему в грудь. Ей кажется, если она посмотрит ему в глаза, то потеряет всякую связь с этим миром. Прыгнет в геенну огненную и сгорит там до тла. «Разве не там тебе место?» — Я вижу, что вас что-то тревожит, что печаль все больше поглощает вашу душу. Не позволяйте унынию одолеть вас, ибо будет оно томится тяжким грузом на сердце, покуда не отпустите его, — слова священника заставили помощницу шерифа поднять глаза и заглянуть в лицо отца Региса. Из Преисподней прямиком в Рай. И обратно. — Все в порядке, просто усталость, — говорит она вполголоса, стараясь быть искренней. Получается из рук вон плохо. Регис наклоняется чуть вперед, медлит, будто спрашивая разрешения. И Винд не в силах уйти, чтобы уберечь их обоих от ошибки, поддается. Мужчина целует сдержанно, нежно, почти осторожно. И несмотря на это невероятно чутко. Словно этого барьера: между грешником и проводником Господним, никогда не существовало. И что нет той толпы, что их сейчас окружала, нет преград, ни пропасти между ними. Поцелуй длился всего минуту, а показалось, что минимум вечность. На лице девушки впервые за долгое время появляется улыбка. Без намека на фальшь и неискренность. Но груз ответственности наваливается целиком: люди-коршуны, окружившие их неодобрительными взглядами, тихий шепот, отдающийся эхом по всему залу. Винд неохотно отпускает плечи Региса и его горячую ладонь. Лучше уйти сейчас, дабы не сделать все хуже. «Как там было в Библии? Не быть закиданной камнями?» — Спасибо, за… танец, мне пора, до свидания, отец Регис. И быстрыми шагами удаляется прочь, хватая куртку с крючка и выбегая на улицу. «Обрати внимание на страдания и муки мои, прости тяжкие грехи мои.» Молитвы, обращенные в пустоту, ведь даже сам Бог не сможет простить ее прегрешения. — … просто уехать, — приглушенный голос по ту сторону деревянной перегородки кажется ей знакомым, даже слишком. Она подходит ближе к двери и различает еще один голос, не менее знакомый. — … было бы неправильно с моей стороны… Ей остается ничего иного, как просто посочувствовать. Она не может обратиться к Богу, чтобы замаливать свои грехи, потому как не верит в него. За все свои поступки ответственна только она сама. И никто свыше не сможет помочь ей в этом. Винд стучится, прежде чем войти, и заходит в комнату. Она застает Региса и Геральта, переговаривающихся о чем-то, однако замолкших в ее присутствии. — Ладно, мне пора, увидимся, Регис, — белоголовый прощается и кивает в сторону своей помощницы. Он закрывает за собой дверь, оставляя после себя гнетущую тишину. — Можно поговорить с вами? — разговаривать не хотелось, однако случившееся накануне заставляло Винд прийти сюда. Поставить точку, дабы больше никогда не возвращаться к этому. Чтобы ОНА не смогла вернуться назад. — Думаю, я понимаю, о чем, и предугадывая ваш последующий вопрос, прошу не вините себя, мне стоит… извиниться, черта, которую я пересек, мне не стоило… — Да, вы правы, извините, если это как-то доставило вам неудобства, — в памяти всплыли осуждающие взгляды горожан, пожирающие, казалось даже завистливые. И если бы они захотели — суд людской, исполнили бы казнь по всем законам божьим. — Еще раз извините, до свидания, — Винд уходит до того, как Регис успевает что-то сказать. Заранее известная истина убивала, как бы стойко ее не принимали. Кровавые пятна расплываются по всей одежде, пачкая дрожащие руки и лицо, куда попали темные брызги. Насильник, решивший напасть на бедную женщину, лежал на сыром асфальте, уже холодный, без признаков жизни. И начавшийся дождь только усилил нервную дрожь. Геральт подъехал как только смог, выскочил из машины и усадил пострадавшую на заднее сиденье с тихими подбадриваниями и успокоениями, как умел только сам шериф. А затем обратился к девушке. — Господи, кровь твоя? — Винд качает головой, все еще сжимая в руках проклятый нож. Мужчина что-то бормочет, ругается и говорит, что отвезет ее к Регису, что так будет безопаснее всего. «На исповедь перед казнью?» — мельтешат мысли в сознании, пока Геральт усаживает ее на переднее кресло. Мир заглушает звук взревевшего мотора автомобиля. Она резко вздрагивает, когда Геральт громко стучит в дверь священника, оповещая о своем присутствии. Когда хозяин дома открывает, он встречает насквозь промокшую девушку и друга, который начинает быстро что-то объяснять. — Пригляди за ней, хорошо? Мне нужно в участок и… убрать тело, — последние слова шериф произносит шепотом, но Винд знает о чем они говорят и буквально ощущает кожей, как сочувственно смотрят на нее Геральт и Регис — жалость к тому, кто совершил преступление и сходит с ума от отчаяния. Но жалость ей не нужна, а то, о чем она мечтает, она не расскажет никому из живущих. Даже тому, кому доверяет больше, чем себе самой. «Испытаем и исследуем пути свои, и обратимся к Господу. Вознесем сердце наше и руки к Богу сущему на небесах» Мокрые вещи вешаются на стул подле кровати. В комнате, которую ей предоставил отец Регис, темно и свет включать нет никакого желания. Лишь бы не видеть свое лицо. Окровавленное, перекошенное, как у того мертвеца. Как у всех них. Дабы успокоить себя, она вспоминает проповеди Региса — его вкрадчивый спокойный голос, молитвы, устремленные к самому Господу и умиротворяющую тишину в церковной зале. За мыслями она не слышит тихого стука в дверь. — Испытай меня, Боже, и узнай сердце мое; испытай меня и узнай помышления мои… — раздается голос священника, когда он бесшумно подходит к изголовью и присаживается рядом с девушкой. Она молчит какое-то время, представляя, что их разделяет черное сетчатое окошко, как на исповеди. Так что ответить ей все же придется. — … и зри, не на опасном ли я пути, и направь меня на путь вечный. Я слушала ваши проповеди, отец Регис. Рука мужчина ложится к ней на плечо и кажется непосильной тяжестью, которую хочется сбросить. Свалить с души каменные глыбы, чтобы, наконец, дышать стало легче. И перестать мешать кислород с кровью и пылью. Регис долго смотрит в усталый профиль и убирает мокрые пряди с лица девушки, бережно заправляя их за ухо. — Искуси меня, Господи, и испытай меня; расплавь внутренности мои и сердце мое… Негромкий голос, переходящий в шепот, и поцелуй в самый край обветренных губ. Шаг в бездну и еще один. Мягкие поцелуи в лоб, щеки и губы, затем к изгибу шеи и до линии челюсти. Руки мужчины ведут по плечам, задерживаясь на шрамах, оставленных бандитами. Он наклоняется, целует белесые полосы с какой-то ранее неизведанной нежностью, что девушка даже забывает об их существовании. И крепко прижимающие к себе руки позволяют забыть, что она натворила и сколько крови она пролила за свою жизнь. Движения резкие, размашистые и непрекращающийся шепот на неизвестном языке. В комнате становится невыносимо жарко, и, кажется, они оказались в самой Преисподней. Только разбушевавшаяся гроза за окном дает понять, что это не так. Опустившись на мятые простыни, Регис их обоих укрывает одеялом, прижимая девушку к себе на узкой кровати, целует в плечо и шею. — Доброй ночи, спи крепко, — слова, которые слышит Винд перед погружением в сон. Спокойный и безмятежный. Винд закидывает последнюю сумку в багажник машины. — Значит, все-таки уезжаете? Геральт щурится на рассветное солнце и складывает руки на груди. Город остался без священника, однако Регис уже позаботился о том, чтобы им прислали нового служителя. — Приезжайте на Рождество, — тут же говорит шериф, помогая бывшей помощнице захлопнуть крышку багажника, — Цири будет рада. Регис кивает и прощается со старым другом. Никто не знал как надолго они покидают их маленький городишко, но Годфрой пообещал, что они будут их навещать, время от времени. Затем он заботливо целует Винд в макушку, и друг его усмехается, настолько большая разница в их росте. Геральт одобрил их выбор, уехать отсюда — лучший вариант, чтобы быть вместе, подальше от всех этих сплетен и интриг. Может быть где-то там, где никто их не знает, они смогут быть счастливы. И видел шериф: Бог тому свидетель.