Длиннее жизни

А я знала, что нельзя ему туда. Знала и говорила, только кто ж меня послушает? Дикона переупрямить — Леворуким надо быть, а мать — тем более. Как отца привезли, она чуть ли не с того самого дня твердила: Ричард, ты должен пойти на юрфак, получить диплом, попасть в органы и посадить этих подлецов. Дикон тогда как раз школу заканчивал, сидел за учебниками… Он, по сути, и не решал, куда поступать, мать за него решила. Нет, конечно, если б он не хотел — но он ведь верил, что должен мстить. Слово какое замшелое, «мстить»… будто из прошлого круга, правда? Отца ведь уже не вернёшь, а как там оно было… Мне в пятнадцать и то казалось, что эр Август темнит, недоговаривает. Нет, Дикон об этом не думал. Он отца любил так, как, наверное, не любил из нас никто. Вот говорят, что отцы обычно теплее относятся к дочерям. Может, у других так, не знаю, а мы с Дейдри и Эдит всё как-то сами по себе были. А с Диконом отец и в лес ходил, и в горы брал, сам его учил на лыжах кататься. На работу даже к себе привозил несколько раз — тут уж мать не выдержала: нечего в прокуратуре делать ребёнку. Я не знаю, каким отец был следователем. Наград у него было много, и сослуживцы его, кажется, любили, на всех праздниках в доме было не протолкнуться. Потом, когда похоронили его, нас забыли все — кроме эра Августа, вот он матери звонил часто. А сам не приезжал. Эр Август говорил, что у отца была выше всех в отделе раскрываемость, его хотели повысить. И что он был честным и неподкупным — за это кэналлийские его и застрелили. Дикон краснел весь, когда это слышал, его прямо дрожью прошибало. Арно, вы вот его знаете. Скажите, ну какой из него юрист, какой из него следователь? Для этого надо быть таким, как Валентин, чтоб все законы в голове, а на лице маска каменная. Или хоть как Берто Салина, он только на вид такой весёлый-развесёлый, на деле хитрюга ещё тот. А Дикон — у него что на уме, то и на лице, и на языке… И не любил он кодексы эти, столько раз мне рассказывал, как над ними засыпал. Но красный диплом он всё же получил, гордый ходил ужасно. Мама в его честь даже что-то вроде вечеринки устроила — правда, из гостей был только дядя Эйвон с семейством. Эр Август Дикона сразу к себе в управление устроил, как и обещал — тогда я этому радовалась, думала, хоть будет приглядеть кому, не пропадёт в одиночку, дров не наломает… Я тогда уже на третьем курсе была. С матерью мы кое-как помирились, но я всё равно на каникулы в Надор почти не приезжала. У меня всё в ушах ор стоял — как я вещи в сумку кидала, а маман стояла в дверях и твердила, что не пустит меня в Олларию, что самолёты — это не для девушки и что у неё нет денег снимать мне комнату, а в общаге живут одни… гхм. В общем, я таки поступила, пусть и не сразу. Маман до сих пор не знает, что я почти год официанткой пробегала, чтобы в Олларии остаться. Дикон мне тогда очень здорово помогал — и деньгами, и вообще. Короче, я готовилась к летней сессии, думала с Сэль махнуть в Агарис, к морю. Мы звали Дикона, но ему отпуск должны были дать не раньше Осенних Волн. И тут посреди ночи он приезжает, взъерошенный. Нет, мы и раньше могли друг к другу без звонка заявиться в любое время: я, когда сопромат завалила, примчалась к нему на такси и он меня весь вечер чаем и касерой отпаивал. Но тут — у меня пол весь в конспектах, я на одном шадди держусь, вообще ничего не соображаю, а он говорит: Айри, едем домой. Я не поняла даже: куда едем? я и так дома? А он плащик мой с вешалки хватает — одевайся, Айри, на ночной поезд ещё успеваем. Я гляжу на него, пытаюсь хоть что-то прояснить: зачем, почему так срочно? С сёстрами что-то, с матерью? А у него зрачки в точку, лицо белое-белое. Головой мотает: дело не в них, я потом всё расскажу, только едем скорее. Тут Сэль из своей комнаты выползла, бурчит, чтобы мы потише. Дикон на неё глянул — и говорит, ей надо с нами, здесь оставаться нельзя. Тут до меня дошло наконец, что это у него на службе что-то стряслось. Кому-то он дорогу перешёл. И тут уж нетрудно было догадаться, кому. Про Ворона я тогда знала совсем мало, да и сейчас, честно говоря, немногим больше. Он со своими кэналлийцами расстреливал людей в ресторанах и делал миллионные пожертвования детским домам, его обещали посадить на двадцать лет — и снимали на обложку журналов. Журналами у нас была квартира полна, Сэль их покупала — и фотки Ворона оттуда аккуратно вырезала, у неё для них альбом был. Думала, я не знаю. Нет, я не осуждаю. Нам ещё двадцати не было, обе без мозгов, а Ворон действительно был очень красив. Я сама ещё в Надоре в него время от времени влюблялась, когда маман уж очень начинала доставать насчёт того, какое он чудовище. Насчёт отца — мне трудно сейчас про Ворона что-то говорить. Но когда я думаю про то, что он сделал с Диконом, мне больше всего хочется, чтобы Ворона вообще никогда не существовало на свете…