Попытка номер пять

Глаза внимательно разглядывают тщательно смазанное сжавшееся мышечное колечко между раздвинутых ягодиц, прежде чем к нему легонько притрагивается язык. - Саш, ну быстрее, - недовольно хнычет Миша, уткнувшись щекой в простыни и отклячивая зад еще сильнее. Питер отстраняется на мгновение для демонстративного тяжелого вздоха, и тут же вновь любовно обводит языком сфинктер, вылизывает, легонько толкается внутрь. Миша сдавленно стонет, показывая как ему хорошо, да только Саша знает, что худшее впереди, но не озвучивает, чтобы его не называли фаталистом и не говорили, что накаркал. Вот ведь черт Московский! От мягкого юркого языка он сладко стонет и даже, кажется, верит, что сможет это вытерпеть; от более жестких пальцев начинает напрягаться, но старается не подавать виду (только вот Саша его как облупленного знает, да и не такой уж Миша хороший актер, каким себя считает); а уж если дело дойдет до члена (а оно почти каждый раз доходит, Москва настаивает) зажимается, бледнеет сильнее простыни, чуть ли не в обморок падает и... терпит. Сука, вот это самое унизительное, что может случиться в сексе - Саша сам пару раз думал о том, чтобы продемонстрировать это возлюбленному словами вроде "Ты трахай, трахай, я дотерплю", но с зубовным скрежетом вспоминал, что не настолько жесток. Поэтому Романов твердо знал, что если в их отношениях звучала фраза "Саш, я хочу попробовать", получить удовольствие в такой день не стоило и рассчитывать. Нет, Мишенька не раз изъявлял готовность пОтЕрПеТь (сука, от этого слова Сашу уже триггерило), чтобы любимый мог в него кончить и это были именно те редкие моменты в их отношениях, когда Питер с трудом сдерживался, чтобы не показать Москве, что такое хороший отрезвляющий хук в челюсть. При этом сам Московский никогда не стал бы трахать Сашу, который не истекал патокой желания, но в упор не понимал, почему же Романов не хочет использовать его в качестве резиновой вагины. Тело Миши Московского - храм, и Саша Романов готов был растерзать любого, кто покусится на эту святыню без единственного намерения - доставить ей чистейшее блаженное удовольствие. Каждый изгиб, каждая складка и морщинка, родинка и веснушка, каждый шрам - все это составляло единое произведение искусства по имени Москва, уж кто-кто, а Санкт-Петербург в искусстве разбирался и не был варваром, чтобы его осквернять. Поэтому само Мишино предположение, что Саша мог пренебречь его чувствами ради минутного удовлетворения рождало в груди огромную волну из возмущения, гнева, обиды и досады. Вслух же на вопрос "Почему ты не хочешь продолжать?" говорил: "Потому что ты придурок, Московский" и все, пока Миша не забудет обо всей этой ситуации и о своем страхе, на секс можно было даже не рассчитывать. Впрочем, сейчас, когда его любовник так сладко вздыхал и тихонько постанывал, думать об этом не хотелось, пусть еще хотя бы несколько минут пройдут для них во взаимном удовольствии. Вообще, Романов думал о том, чтобы уже просто быстренько додрочить Мише и отодвинуть всю эту тему с анальным сексом как-нибудь на потом. Провернуть это было бы совсем просто - после отменного минета у Московского стоял колом, хватило бы нескольких движений, чтобы он излился, а то такой стояк пропадает... - Саш, ах... давай уже пальцами, - нетерпеливо выдавил Москва, как обычно загубив на корню такую хорошую идею, что за человек. Саша отстранился с хлюпающим звуком и снова вздохнул. Ну пальцами, так пальцами, идиот-который-не-понял-с-третьего-раза-и-потребовал-четвертый. Вопреки своим мыслям, в которых костерил Московского почем свет стоит, к расслабленному языком входу он прикоснулся со всей нежностью, которую хранил к возлюбленному. На мгновение представил, как бы выглядела эта уже слегка растянутая дырочка, покрасневшая после вторжения, с вытекающим из нее семенем и сорванно вздохнул. Дааа, зрелище действительно вышло бы потрясающее, но думать об этом определенно не стоило - хоть он еще не прикасался к себе, чтобы заранее не дразнить, от таких видов, что наяву, что в воображении, готов был кончить практически сразу. Как ни странно, в этот раз Москва не напрягся от первого же пальца, но вот второй, введенный уже через пару минут в достаточно растянутую задницу, заставил его стиснуть зубы и кулаки, хоть Саша и был уверен, что боли тот никакой не испытывает. Корни проблемы явно были в Мишиной голове и без помощи хорошего психолога уходить оттуда даже не думали, однако столица в лучших традициях своих граждан яро это отрицал и упорно на взгляд Саши еще и немного упорото твердил, что надо просто попробовать, сделать и все получится! Получалось пока доказать только полную несостоятельность этой идеи. ...И тут до Романова внезапно дошло, что если он сам не хочет трахать Московского (неважно, насколько он был возбужден самой ситуацией и своими фантазиями), то может этого и не делать! И собственно, этим и продемонстрировать Мише, что у них все только по обоюдному согласию, а нет его - извини. Миша от удивления и испуга даже тихо вскрикнул, когда любовник почти единым движением вытащил из него пальцы и перевернул его на спину, тут же прижавшись к губам голодным поцелуем, а их члены сжав вместе и буквально за несколько быстрых движений доведя обоих до оргазма, вместе с горячим дыханием шепча на ухо извинения, слова любви и молитвы...

***

Саша со стоном распахнул глаза, не понимая, какого черта это вообще было. Воспоминания ему обычно не снились, разве что блокадные, и к этому он готов не был. Обычный утренний стояк сейчас буквально сочился предъэякулянтом и Питер, не в силах терпеть, как и во сне, парой движений довел себя до la petite mort. После этого, правда, пришлось вставать и, ругаясь черт знает на кого вообще, менять простыни, но оно того действительно стоило. Звонок, разбудивший его, повторился, и невыспавшемуся, а потому недовольному Саше пришлось все же посмотреть, кто там такой настойчивый будит в шесть утра, когда нормальные люди и города еще только ложатся. - Проснулся уже, любовь моя? - зазвучал из динамика отвратительно бодрый голос Московского, не к ночи будь помянут, а то снова приснится. Судя по фоновому шуму, столица ехал на работу, извращенец какой-то. Сам не спит и другим не дает. - Твоими молитвами, увы, да, - прохрипел Саша в трубку, не решившись сразу же послать Мишу на хер и отправиться обратно в царство Морфея. Мало ли, важное что-то. - Тогда такой вопрос к тебе, - Московский в трубке совершенно некультурно прямо во время разговора отхлебнул, судя по всему, свой любимый кофе, и продолжил сильно поднапрягшим Романова ласковым голосом: - Почему у меня на рабочей почте до сих пор нет от тебя долгожданного сообщения со сладким заголовком... - дальше Михаил Юрьевич перешел вообще на интимный полушепот: - ..."Отчет за квартал"? Саша весь подобрался, мгновенно растеряв остатки сна. - Отчет... прости, заработался, забыл отправить, сейчас все пришлю, - вообще-то Саша забыл его даже доделать, но прямо сказать это Московскому в день дедлайна было бы смерти подобно, хоть бы они были двадцать раз в отношениях. - Жду, - это прозвучало достаточно сухо, - У тебя два часа, и если не будет никаких эксцессов, буду у тебя уже вечером, готовься. - Сегодня же четверг? - не понял Романов, уже привыкший жить по расписанию нестабильных Мишиных выходных. - Да там... приеду, расскажу, в общем, - и даже через трубку было слышно какой Миша заебанный. - Тогда до вечера. - Целую, любовь моя. Отчет, - и Москва отключился. Отчет Саша конечно же делал, как примерный подчиненный и заботливый человек, не желающий чтобы его любовник все свои заслуженные выходные ебался не с ним, а с его косяками. Собрал всю статистику, обработал данные, даже создал вордовский документ, но в этот критически важный момент его просто-напросто коварно отвлек Достоевский, сначала укоризненно погрузив в одно из давно не перечитываемых Питером своих произведений, а затем в сложную рефлексию с тяжелыми думами о своем месте в мире и в судьбе людей, о бессмысленности мелких забот и страстей, о... От этого его смог отвлечь только любопытный рецепт пирожных, подвернувшийся в ленте. Отвлечь, но не напомнить о проклятом отчете. Который Саша вообще-то поклялся себе уж в этот-то раз сделать сразу и отправить в первый же день сдачи, чтобы не париться над ним в день дедлайна. Что ж, снова не вышло и теперь Питер как истинный прокрастинатор, сделав за двадцать минут работу, на которую у не подверженных этому недугу городов обычно уходит около недели (и то, если серьезно работать, а не выделять на это полчасика в день), пробежался взглядом по тексту и отправил Москве. Подумал немного и открыл новый документ, куда еще за пятнадцать минут настрочил комментарии к своему отчету, как сделал бы это сам Московский, полный разбор и оценка, с планом, который можно поставить на следующий квартал с учетом всех факторов, чтобы Миша мог сразу встроить этот текст в свой доклад об успехах страны. Безусловно, Московский не обязан ему доверять, особенно если дело касается собственной шеи, по которой если что не так, и надавать могут, но это в любом случае облегчит ему проверку и сэкономит время, поэтому отослал на рабочую почту и этот документ тоже. Еще через полчаса от добравшегося до работы Москвы пришло сообщение в мессенджер: "Люблю тебя, заботушка))" И следом: "Приеду в девять" Саша даже слегка разочарованно простонал - оставалось ждать еще четырнадцать часов после полутора недель разлуки. С другой стороны, то, что Миша освободится и приедет уже сегодня в принципе искупало любое ожидание: стоило подумать о еще одной ночи сна в объятиях Москвы, сердце наполняли нежный трепет и сладкое томление любви. Разумеется у Миши в Питерской квартире была и "своя" комната, но использовалась она по большей степени для хранения того небольшого количества одежды и личных вещей, что Московский периодически завозил туда, "чтобы каждую пятницу не возвращаться домой за чемоданом". Безусловно, жить он мог и совсем без сменной одежды, и питаться через день, а спать через два, но зачем, если есть возможность обустроиться куда комфортнее, а твой возлюбленный тебе в этом только помогает? Спали же всегда вдвоем в Сашиной огромной постели, с которой Миша каждый раз как-то умудрялся скинуть его на пол, заняв своей сиятельной персоной все пространство ложа. Романов ворчал, ругался, демонстративно растирал отдавленные еще до падения с кровати части тела, но прогонять Москву из спальни ни разу не пробовал и не станет. В конце концов, любовь всегда требует жертв, но и вознаграждает соответствующе.

***

Михаил Юрьевич был зол. Нет, не так. Злость - состояние продуктивное, подчас помогающее и горы свернуть. Москва же в данный момент мог только сидеть в душном кабинете офиса и молча, но старательно всех ненавидеть. Казалось бы, за ночь он замечательно выспался, а к вечеру уже будет наслаждаться нежными объятиями Питера и жаловаться ему на судьбинушку, а простодушный Саша станет ласково гладить его по бедовой головушке, не замечая, как коварная столица утягивает его в поцелуй, чтобы... Кхм... Это все конечно замечательно, но на работе стоит думать о совсем других вещах. Например о том, что вчера он оказался дома уже в середине дня просто потому что кое-кто облажался настолько, что разгрузил Москве всю оставшуюся неделю своим долбоебизмом. Вау, спасибо, если б это не означало, что всю следующую он проведет практически без сна, было бы совсем замечательно. Поэтому теперь Михаил Юрьевич, уже предвкушающий всю последующую суету, рвал и метал, решив, кажется, переделать все дела на год вперед, сначала названивая всем столицам федеральных округов с требованием отчетов, хотя обыкновенно как понимающий российский начальник не тревожил с этим вопросом буквально до последней секунды сдачи; затем развлекал себя вызывая на ковер города собственной области, за последние два-три месяца уличенные в серьезных проебах ну то есть все; после обеда по времени, питаться нормально он решил не начинать вызова в кабинет Московского удостоились и некоторые крупные города из округа. Там уже все прошло гладко, разве что пришлось получить пиздюлей от Твери (обычно у них до этого не доходило, но сейчас Василису, видимо, вырвали из ну очень неблагоприятной обстановки), вставить пиздюлей (а не кое-что другое, как ей хотелось) Иваново, да сдержать порыв разрыдаться на плече у Смоленска, который хмуро выслушал его по рабочим вопросам, но затем неодобрительно произнес только: "Не дело это, Мишенька, не дело, отдохнуть тебе надо" и был таков. Но дело близилось к вечеру, все возможные дела были переделаны, а потому Московского с новой силой начал одолевать мандраж. Накануне он, казалось бы, передумал все возможные варианты развития событий, зарядился своим неистребимым оптимизмом и даже... кхм... кое-что попробовал, а все равно липкое тяжелое чувство тревоги будто въедалось под ребра, подчиняя себе. Нет, так дело не пойдет, решил Москва и стал докапываться до причин этого волнения. Что такого страшного может произойти? По порядку. Во-первых, Саша может отказаться. Ну, это ничего страшного, Михаил, конечно, постарается уговорить, но на нет и суда нет. Во-вторых, это может пробудить... малоприятные воспоминания. Положа руку на сердце, Миша мог ответить, что уже плохо помнит все те события, что впоследствии привели к тяжелым психологическим травмам, особенно в сексуальном плане. У обычных людей сознание зачастую перемещает настолько ужасные моменты на подкорку, откуда их, конечно, куда сложнее достать, но зато справляться с повседневной рутиной они оттуда не мешают. Вот и у Москвы, видимо, произошло нечто подобное, а учитывая, сколько раз достраивали и перестраивали сам город, ныне шикующий новопостеленной плиточкой и золотыми куполами, даже от старых уродливых шрамов мало что осталось. Нет, Миша хорошо помнил кто, что и как с ним делал (злопамятность для столицы черта не то чтобы хорошая, но подчас очень нужная), но просто как факт боли это уже не причиняло до определенных моментов. Но черт с ним, воспоминания так и останутся воспоминаниями, Миша не зря столько веков набирал мощь и выигрывал сражения - больше никто не сможет сотворить с ним ничего подобного. В-третьих... это может оказаться неприятно или даже болезненно. Нет, исключено: Миша Питеру доверял и знал, что Саша никогда не сделает ему больно. "Намеренно, - шептал внутренний голос, - намеренно не сделает". Нет, все чушь собачья. Саша всегда нежный, чуткий и внимательный, да и в прошлые разы с ним никогда не было именно больно. В поиске причин Москва неосознанно упустил из виду самую главную: Романов, как натура склонная к рефлексии, наверняка уж в этот-то раз пожелает разобраться в том, почему это навязчивое желание у Миши вообще возникает, несмотря на все неудачи на этом фронте, а это вынудит его обнажить не только тело - душу, что Московский редко позволял себе даже с, казалось бы, самым родным и любимым человеком.

***

Александр прекрасно представлял себе, чего стоит ожидать от приезда Московского. Несмотря на то, что и Москва, и Санкт-Петербург вполне себе изобиловали ночными развлечениями на любой вкус и цвет, приезд в девять вечера - слишком поздно, чтобы тащить Мишу куда-либо. Просто потому, что любимый наверняка устал за эти полторы недели разлуки и лучшее, что Романов сейчас сможет предложить ему в качестве культурного времяпрепровождения - чтение вслух или игра на фортепиано. И это все как варианты, от которых Миша конечно же не откажется, если предложить, но трезво оцениваемая программа на этот вечер - секс, затем сон, и уже с утра они смогут куда-нибудь выбраться. Довольно цинично, но странно отрицать, что даже у городов в человеческом облике есть довольно простые физиологические потребности, а сон в объятиях друг друга - чем не романтика? Поэтому Саша ждал возлюбленного как и положено в такой ситуации - в шелковом халате на голое тело чтобы вещи снова не рвал, паршивец. В целом, халат тоже можно было бы снять целее будет, но Саша рассудил, что не хочет мерзнуть, даже если потом его так замечательно согреют. Московский же, постучавшийся в дверь квартиры на Невском проспекте за десять минут до своего ожидаемого прибытия был таким теплым приемом немало удивлен и взбудоражен. Обычно Саша напротив, капризничал, заставляя по полчаса уговаривать себя на секс (реально не хотел бы - мог урезонить любовника одной фразой, а не ломаться, как какая-то странная кокетливая девственница), а тут вдруг такой приятный сюрприз. За позднюю сдачу отчета извиняется, что ли? Да ладно ему, от других городов сообщения приходят до сих пор, а обзвонил их Миша еще до семи утра. Впрочем, куй железо пока горячо, трахай Сашу пока дает, рассудил Москва, но Романов, отперев дверь, тут же неожиданно ловко выскользнул из почти сомкнувшихся объятий, всей своей соблазнительной персоной упал в кресло, величественно выгнул бровь и приказал: - Закрой дверь и в душ. Потом будешь трогать. Ага, значит у кого-то явно включилось настроение "шальная императрица". Что ж, Мише это только на руку, поэтому оставалось лишь подчиниться. Две минуты, проведенные в ванной комнате оказались жестокой пыткой - знать, что Саша там, за стеной, почти обнаженный, и одновременно с этим тереть себя мочалкой было почти невыносимо. Одеваться Московский не стал - зачем? - и сразу вышел навстречу Петербургу из пышущей паром ванной. Саша уже успел развязать пояс халата а то снова порвет, ирод и смотрел весьма выжидающе. Он не был возбужден, что странно, но когда Миша, загипнотизированный зрелищем, открывшимся между незапахнутыми полами халата, приблизился, требовательно протянул руку и схватив, усадил Мишу на свое место, тут же оседлав его колени. - Хочешь на кресле? - голос Московского охрип, воздуха в легких не хватало, все заполнило горячее возбуждение и жажда касаний, но не уточнить, как там здоровье вечно ноющей Питерской поясницы он не мог. Саша покачал головой, глядя сверху вниз своими прекрасными дымчатыми омутами. - Хочу целоваться, - и тут же подтвердил свои слова, скользнув язычком между раскрытых губ Москвы. Миша приветственно углубил поцелуй, руками сначала оглаживая бедра Александра, а затем приступив к избавлению от третьего лишнего - халата. Саша, видимо, действительно скучал по нему и его поцелуям (кто бы сомневался), охотно подставлял шею под ласковые и жадные укусы и простреливал Мишино сердце одним своим взглядом, в котором даже совсем нечуткий человек увидел бы море обожания и любви. Михаил же в этом море едва не утонул и смущенно опустил глаза на не менее интересные вишенки сосков, до этого так варварски обделенные вниманием. Стоило едва приласкать языком левый (у сердца), как Сашенька сорванно застонал в голос. Удовольствия вдруг стало слишком много и сопротивляться ему стало решительно невозможно (да и незачем) и Саша, сметенный его волной мог только беспомощно кричать, умоляя не останавливаться. Москва не знал, что такое нашло сегодня на Питер, но ему абсолютно точно нравились такие изменения. Нет, Саша всегда был сверхчувствительным, но выдавать такую бурную реакцию только на ласки сосков?.. Что же произойдет, если... А, впрочем, почему этот вопрос должен оставаться без ответа? Когда сильные руки приподняли его под ягодицы, Саша от легкой неожиданности даже немного потерялся во времени и пространстве. Но нет, вот он - стоит на коленях на кресле перед Москвой, который нежными поцелуями спускается по животу, смотрит на возбужденный член Романова, зачарованно сглатывает слюну и склоняет голову, чтобы накрыть губами... - Аах, Миша, Мишенька, нет! - это не кокетство, Саша бы взаправду его оттолкнул, да сил нет, - Пожааа... пожалуйста, я не смогу долго! Питер действительно чувствует себя так, словно хватит пары движений, чтобы кончить. Но нет, он сопротивляется удовольствию почти минуту, наслаждаясь умелыми ласками Мишиного языка и губ, но стоит ему пропустить глубже в горло... - Миша, Боже... - Сашу словно перемыкает, он не может стонать в голос, только шепчет, невидяще глядя перед собой, не в состоянии даже сказать, что он сейчас... К счастью, Миша понимает и сам, и горячая струя солоноватого семени в горло не становится неожиданностью: смерть в такой момент была бы, конечно, очень приятной, но для почти девятисотлетнего города еще и безумно нелепой. Московский сглатывает сперму и нехотя выпускает Сашин член изо рта, напоследок игриво облизывая головку, словно намекая на их скорую встречу. На несколько секунд оглушенный оргазмом Александр впадает в прострацию, раздумывая над этой картиной. Был у Московского какой-то фетиш на метки. Были ли это его вещи в Сашиной квартире, фотографии на столе и в телефоне, засосы на шее и плечах или в других самых неожиданных местах... Казалось бы, мелочи, у всех парочек такие привычки, но частота, с которой этим любил заниматься Москва уже могла вызвать вопросы. Что эти метки означали, никто из них точно не знал, но они были, в общем-то приятной (или не очень) традицией. Питер был склонен считать, что и любовь к сексу без презерватива была одной из так называемых меток. И если после анального секса часто на Мишу ругался (когда семя стекает по ногам, это не особо приятно так-то), то в такие моменты... Ну нравится и нравится, даже приятно немного. Саша и сам иногда глотал (особенно если хотел Мишу порадовать), но в чем кайф не особо понимал. Не так чтобы противно, конечно, но не то, чем бы хотелось часто заниматься. - Ну что, в спальню? - больше прежнего возбужденный Московский ластится, как пес, зовущий хозяина гулять и это заставляет Сашу все же выплыть из прострации и вспомнить, почему он так не хотел быстро кончать. Если не удавалось прийти к оргазму более-менее одновременно, это могло значить только одно: еще один секс. Звучит по-смешному фатально, но когда в твои триста лет ты выглядишь на двадцать с небольшим, а чувствуешь себя именно что на все триста (особенно поясница!), уже немного не до секс-марафонов. Но делать нечего: просто подрочить себе Миша мог и дома, да и самому хочется... ммм... довести возлюбленного до вершин удовольствия. Путь до спальни Александр не запомнил: вроде он шагал сам, а вроде его донес Москва. В любом случае, неважно. Важнее то, что Романова поставили перед кроватью, как бы спрашивая: как ты сегодня хочешь? За окном смеркалось и Саша встал на кровать на четвереньки, прогнувшись в спине, услышав за спиной шумный вздох. Зрелище было для Михаила слишком эротичным и затуманенным сознанием забыв свой гениальный план он подступил к кровати, спросив лишь: - Ты растянут? - Нет, - прошептал Саша пейзажу за окном. Небо темнело и Романов рассчитывал увидеть на нем звезды еще до того, как солнце полностью скроется за горизонтом. Миша с озорством шлепнул его по ягодице. В моменты, когда это крайне не подходило под Сашино настроение за такое можно было схлопотать и пинок под зад, сейчас же Питер только охнул и развел ноги шире. Миша показательно "смирился" и открыл ящик прикроватной тумбочки, выискивая открытую смазку. Почти полная, отлично, почти все сегодня благоволило Мишиным планам и от этого паническое чувство в груди, что ничего делать не надо, только росло. - Мог бы и подготовиться получше, раз так сильно ждал. Когда ты возьмешь в привычку растягивать себя для меня? - Когда самому это делать станет так же хорошо, как делать это с тобой, - в тон ему ответил Саша, приготовившись принять в себя пальцы. Москва от таких откровений чуть снова не послал все свои планы лесом, но все же взял себя в руки. Спокойно. Ну вреда ведь точно не будет, если он поддастся искушению и немного растянет Сашу? Напротив, все отлично складывается: сам он до крайности возбужден, что облегчит дело, Сашка тоже заведен, но он уже кончил и ему будет легче себя контролировать, смазка наготове. Сходя с ума от желания и своих мыслей, греет смазку между пальцами, затем начинает проталкивать один в совершенно нецеломудренно выставленный напоказ вход. Саше возбуждение уже голову кружит, а ведь еще пять минут назад смотрел так жалобно, мол, "еще раз не выдержу, помру". Теперь же нетерпеливо стремится насадиться на Мишин палец и злобно шипит на предостерегающий удар по заднице. - Терпение, любовь моя, - практически пропел он, вставляя палец полностью и начиная аккуратно им двигать, растягивая тугие стенки прохода, - я тоже хочу сделать это побыстрее, но если тебе будет больно, далеко мы не уедем. От собственного возбуждения уже почти больно, но не в силах отказаться от эксклюзивного будоражащего зрелища Михаил вводит и второй палец. Саша реагирует на это уже более бурно, двигается навстречу и совсем скоро в нем исчезают уже три пальца. - Ооо, глубже, ах!.. - Романов уже потерялся в удовольствии и мог только стонать, высоко и громко, лучше любого порноактера, ритмично насаживаясь на Мишины пальцы раз за разом, - Ммм, аааах, о Бо... Боже, да! ДААААААаа!.. От интенсивного массажа простаты любимыми руками Саша не кончил, но блять, это было очень близко. Москва последние две минуты мог только в прострации наблюдать за этой очень горячей картиной, все еще рассчитывая провернуть один фокус, но когда Питер стонал так... "А, в пизду, - решил Миша, - будут и другие подходящие моменты". Или неподходящие... Или не будут... В любом случае Московский даже жизнь был готов положить за то, что имеет право видеть такого потерявшегося в удовольствии Сашу, ласкать все его чувствительные места, слушать сладкие стоны и крики. Если это не стоит всего, что у него есть, то что стоит? Справившись с застежками штанов и даже не спустив их, выпустил болезненно ноющий твердый член на волю и тут же, пальцами покинув обласканный со всех сторон зад Романова, вошел в него сразу до конца, сильно, но не резко или грубо. Саша шокированно закричал и уставился невидящим взглядом в окно, но бедрами подался назад, насаживаясь еще глубже, словно хотел вплавиться в любовника, стать одним целым навсегда. - Я долго не продержусь, - отрывисто выдохнул то ли Питеру, то ли себе самому, жмурясь от восхитительного жара, узости и тесноты тела под ним. Хорошо, что у Сашки в квартире такая классная звукоизоляция; того, что он кричал в порыве страсти, о чем умолял, позабыв и о стыдливости, и о культурности, никому, кроме Москвы, тоже едва державшегося за грань сознания, не следовало слышать. В доме на улице Невского, распластавшись на своей огромной кровати, Александр Петрович Романов, пятная честь фамилии, грешно извивался в руках своего любовника, постыдно ощущая его большой член в своем срамном месте и получая от этого только удовольствие; но если бы прямо сейчас кто-то из погибшей династии смог оказаться здесь и возмутиться его неподобающему поведению, послал бы всех лесом, падая в объятья любви. Особенно хорошо стало, когда Миша глубоко толкнулся внутрь, чувствительно проезжаясь головкой по простате и одновременно с этим обхватив рукой его пенис, мягкой подушечкой большого пальца потерев головку... Резкий импульс оргазма, как и ожидалось, вызвал роспись звёзд перед глазами, мышцы резко сократились - в том числе те, что сжимали чувствительную плоть Московского. Это вызвало закономерную реакцию - на очередном сильном толчке внутрь столица содрогнулся, прохрипел что-то явно нецензурное и замер, изливаясь в Романова, вызвав его возмущенное шипение, не настолько, впрочем, внятное, чтобы они оба уделили этому достаточно внимания. Чувствуя, как приятно тяжелеет уставшее тело, как обмякает член, Михаил опрокидывается спиной на кровать, прижимая вспотевшего Сашеньку кучерявой головой к своей груди, но помимо крышесносной удовлетворенности и расслабленности, ощущает ещё и сильную досаду. Чёрт возьми, что за слабак, все ведь так прекрасно складывалось, такие были надежды на эти затянувшиеся выходные и все пошло коту под хвост из-за его необузданных желаний! Но ладно уж, момент упущен, так что и тему эту лучше уже не поднимать... Саша, практически задремавший, словно почувствовал мысли возлюбленного, а скорее просто так совпало, что он решил проявить к психологическому комфорту Москвы больше внимания именно в этот момент, ленно спросил: - Так что случилось? Почему тебя освободили на день раньше?