Попытка номер пять

Сашенька Романов, конечно, тот ещё мелодраматист, но даже он был слишком отдохнувшим и довольным, чтобы устроить полноценную ссору по поводу несанкционированного снимка его филейной части, пусть и в крайне компрометирующем положении. Но он, к тому же, был ещё и слишком голодным, чтобы принять игру и подольше не вылезать из постели, потому из рук Москвы вырвался и метафорическим пинком отправил обиженно скорчившего гримасу любовника в душ. Сам поменял постельное белье и ускользнул следом, потому что душа поэта может ночью и вполне благосклонно отнеслась ко сну пусть и в следах смазки, спермы и пота, зато в объятиях любимого, то вот утром, увольте, он желает встретить день в более пристойном виде. И разумеется то, что у Александра из головы вылетело существование в его квартире более чем одной ванной комнаты и он решил присоединиться к столице, совершенно точно не повод прижимать его к стенке душевой кабины и лезть с поцелуями, Михаил. Хорошо, может быть Романов и не против взаимной мастурбации, просто для хорошего начала дня, но!.. Словом, через час сексуально-активных сборов у Саши не осталось ни моральных ни физических сил готовить им поздний завтрак, а ничего из уже имеющегося в холодильнике для разогрева его не устроило и он потребовал повезти его в ресторан. Миша, ворча как старый дед, оделся и вызвал им такси. У Саши вообще-то была и своя машина, и даже права, почти не купленные, честно, но ездил он на ней так редко, что у Москвы, большего автолюбителя, чем Романов, порой глаз дёргался — вот так и дари ему подарки за несколько десятков миллионов, ни спасибо не скажет, ни пользоваться не будет, ещё и пожалуется: а где, собственно, средства на реставрацию?.. Александр вообще предпочитал пешие прогулки, а на расстояние больше 3-4 километров и на метро, на автобусе прокатиться не брезговал (на самом деле не брезговал он именно собственным транспортом Петербурга, пусть и общественным, простаки-плебеи в нем его все так же угнетали), на авто ездил только куда-то за город, куда не летали самолёты, и то чаще пользовался услугами такси. Нет, когда-то, если конкретнее, то годы в девяностые, он активно так гонял на спизженной из мусарни тачке конфискованной у милицейского участка машине, перекрашенной, с оторванными номерами; до сих пор иногда пробирает ностальгия по тем погоням с перестрелками — круче и веселее чем в любом голливудском боевике (а может и не прям круче, по крайней мере сейчас Саша сомневается, что у одного из преследовавших его кентов был зелёный воздушный шар вместо головы, а другой ехал именно на ожившей лошади, сбежавшей с детской карусели). Впрочем, не важно, машину эту у него, изрядно побитую, Миша обратно конфисковал против воли и теперь, видишь ли, возмущается, что Саша не хочет ездить на другой, а Саше не нужна другая!.. Кхм, то есть поехали они в ресторан на такси. Ресторан оказался средней паршивости, такси тоже, о чем Александр поспешил выебать любовнику мозг. Тот напомнил, что это все — микрочастицы его самого, Петербурга, если что-то не устраивает, можно попробовать заглянуть для начала внутрь себя, и к моменту, когда к их столику подошла официантка, они официально были в ссоре и не разговаривали друг с другом уже две минуты. Саша тем не менее заказал еду на двоих: Москве яблочный фреш (никакого кофе, Миша, никаких энергетиков, ты обещал мне выспаться!), борщ и утку под каким-то мудреным соусом; себе взял и салат, и закуску, и горячее, и какой-то очевидно сытно-калорийный десерт — куда в него лезет только?.. Печально-задумчиво посмотрел на страницу с вкусными алкогольными коктейлями в меню, ещё более грустно оглядел винную карту и пришел к выводу, что все ещё слишком обижен на Михаила, чтобы вручать ему себя на блюдечке с голубой каёмочкой с самого начала дня, решил сегодня пить только водичку, чтоб неповадно было!.. Миша на это только прыснул («Алкаш несчастный!») и под столом игриво погладил его ногой. Девушка умчалась исполнять заказ, а Питер уставился на него в немом возмущении — они ведь всё-таки в общественном месте! На стол положили приборы, вынесли напитки и Александр с досадой подумал, что, наверное, для серьезного разговора, чтобы их меньше отвлекали между сменами блюд, стоило заказать поменьше. Впрочем, сейчас они на вполне невинном свидании, каких-то действительно сложных тяжёлых тем стоит избегать, но Питер все равно настороженно навострил свои эмпатические локаторы, угадывая настроение Москвы и его общее состояние. Миша выглядит вполне довольным жизнью, уплетая суп за обе щеки продолжает болтать, рискуя получить от него по губам за отсутствие всяких манер. Он не похож на сломленного и запутанного, но и от радости как-то не светится. Саша незаметно кусает губы. Неприлично, неправильно, неприятно, но хочется обсудить вчерашний вечер здесь и сейчас, раз уж утром сил в себе не нашел. У него, в конце концов, тоже зудит, он до дрожи волнуется, для него эта тема тоже слишком нервная: основным триггером является, конечно, страх его возлюбленного, Саше по-настоящему больно, когда больно Мише, но тут имеет место и более щепетильный момент: сверхзавышенная (впрочем, сам он так не считает) самооценка Александра очень сильно не любит, когда ее пытаются опустить на хотя бы более приличный уровень, а неудача в сексе — то ещё испытание, неудача же, сопровождающаяся отторжением, отвращением самого любимого человека — Боже, да кто в целом свете в принципе способен это вынести?.. Миша же, казалось, совсем не терзался подобными мыслями, знай себе поглядывал на Сашу игриво, да, едва доел (чтобы не доводить ветерана Блокады до нервного тика и самому поднабраться сил на день), спустил свои наглые руки под стол и начал гладить Питерские коленки. Притом не просто гладить, а ещё и медленно, едва-едва, разводить в стороны. — Московский, — злобно прошипел Романов, памятуя, что он на столицу все ещё, вообще-то, обижен. Но не шелохнулся, даже наоборот — ни на грамм не напрягся, позволяя Михаилу творить с ним все, что ему вздумается. Вот неймётся этому прохвосту, знает же прекрасно, что самый сильный кинк Питера — кинки Москвы. Саша мог биться в экстазе от фантазий о Мише с завязанными глазами, бутафорскими кошачьими ушками и хвостиком-пробкой в заднице, покорно лежащем на столе и только ждущем первого хлесткого удара стеком, чтобы застонать во весь голос, но даже если бы Михаил смог заглянуть к нему в голову и боязливо предложить эту идею осуществить, Александр возмущённо отказался бы ну почти сразу. Все, на что Миша «соглашался» без какого-либо искреннего желания изначально не несло в себе никакой ценности, не могло доставить истинного удовольствия, годилось разве что как развлекательное полуинтерактивное порно, чтобы передернуть перед сном. И напротив, насколько бы не различались их границы дозволенного и сексуальные фетиши, Саша млел и буквально не мог сопротивляться, едва завидев в любимых голубых глазах напротив этот знакомый шаловливый огонек. У Петербурга и Москвы так сильно различалась история, что просто голова кругом и, конечно, на динамику их отношений это не могло не повлиять. Помимо традиционно воспитанной аристократической сдержанности Александр с младых ногтей и с подачи своего папочки усвоил, что подобное влечение — отвратительно и неправильно и, хоть плевал на многие запреты с высокой нарциссической колокольни, безумно этого стыдился, боялся, что его не-совсем-классические пристрастия станут достоянием общественности. Самое страшное, на самом деле, для ребенка, выросшего в пылу дворцовых интриг, что кто-то вдруг узнает, с кем он спит и получит весомые рычаги давления на него, потому Москву и трепетное отношение к нему Романов скрывал, как уязвимый малыш задрипанную любимую игрушку или притащенного домой грязного щенка, чтобы его не посмели выкинуть эти жестокие взрослые. Плюсом к тому, все ещё существующая сильная гомофобия в настоящее уже время ни разу не подталкивала его к большей раскрепощенности в этом вопросе: пусть мнение глупых людей для Санкт-Петербурга значило не так много, он слишком привык быть для них утонченным и недосягаемым эстетом на вершине бытия, чтобы безболезненно перевоплотиться в прокаженного изгоя. Москва на ироничные высказывания врагов и конкурентов по поводу его личной жизни обычно реагировал фразой: «А хули тебя это так ебет?». Ему довелось преодолеть слишком многое на пути к своей цели, потому досадливо-мелкая вошка, пытающаяся прижать его столь незначительным компроматом, рисковала быть походя раздавленной. Михаил рос в более простой среде, где, конечно, не приветствовался разгульный блуд, но отношение к этому не было таким заманчиво-стигматизированным, конопатый мальчишка может в детстве и не мечтал о большой и чистой любви, стреляя из рогатки по воробьям, но не был готов с ней расставаться из-за каких угодно человеческих предрассудков. Они оба в принципе так отличались друг от друга, Саша любил в Мише эту искренность, ребячливость, чистоту — от избытка чувств столице хотелось смело заявлять на весь мир о своей любви, петь, хватать Сашу на руки, кружить и целовать, и конечно его нисколько не волновало наличие рядом людей, непосвящённых в их отношения. Это волновало Александра, а его чувства Московский уважал и был вынужден в общественных местах держать руки при себе. Саша всегда такой — не холодный и отстраненный, как многие думают, а… театрально-пафосный. Ему же надо, если секс — то на абсолютно стерильной поверхности, с идеальным любовником, с легкоотстирывающейся смазкой, с дорогими презервативами, стонать исключительно музыкально, и кончить одновременно, драматично застывая с хрустальными слезинками на ресницах, а затем повторить ещё и ещё, как в самом красивом порно. Михаил же, хоть и реалист, человек широкой души — если любить друг друга, то до смерти и не вашей, а целого мира, если трахаться, то так, чтобы встать на следующий день не могли, и «по-настоящему», с пошлыми шлепками кожи о кожу, лезущими в глаза мокрыми от пота волосами, и один… ну два раза, но чтобы хорошо и долго, чтобы от настоящих чувств, не понимает он всяких современных суррогатов похоти вроде секс-игрушек и излюбленных Сашей игр, им ведь и так хорошо вместе, и так любят, хотят друг друга, куда ещё больше страсти?.. Нельзя было сказать, что Саша полностью за «искусственный» секс, но он, как бы ни маскировался под ворчливого деда с синдромом утёнка, слишком ценил комфорт и простоту, предоставляемую современностью, чтобы ими не пользоваться, а для Миши практически все (на самом деле все, за исключением рабочих формальностей), происходящее между ними изначально было слишком интимным и правильным, природным, совершенным, чтобы вмешивать в это что-то новое, постороннее. В повседневной жизни они обычно сходились на компромиссах, но небольшие трения все равно возникали. — Что «Московский»? Скажи, что неприятно и я перестану, — Москва наклоняет голову и будто сознательно мстит за то, что Александр заставлял его проговаривать отказ. Он не делает ничего неприятного, даже не стремится возбудить, но проблема в том, что стремления Миши сейчас играют весьма незначительную роль, плюсом к тому Саше в принципе не по нраву такие приступы нежности в общественных местах, он цепенеет и только смотрит возмущённо. — Убери руки. Мы поговорим дома, — сквозь зубы процедил Романов, изо всех сил пытаясь не фантазировать, как эти самые руки раздевают, ещё больше распаляют его. Он действительно был раздражён, Михаил ведь понимает, что вне зависимости от его желания или нежелания сейчас, в ближайшие несколько часов, между ними ничего не произойдёт, просто дразнится, словно мальчишка. — Какой ты злой, — Миша действительно демонстративно округлил глаза, но одну руку все же положил на стол, а другой, так, чтобы не было видно со стороны, сжал под столом его ладонь. — Что если я хочу поговорить сейчас? Подошла официант, забрала грязную посуду, давая Александру несколько секунд молчания на подумать как и рыбку съесть и на хуй сесть одновременно отказать, согласиться, прекратить наглые домогательства и сделать так, чтобы они обязательно продолжились у него дома, продемонстрировать, что он все ещё обижен и не обидеть этим Мишу. — Отлично. Раз ты готов к честному и откровенному разговору, у меня есть ряд тем, Михаил, которые я хотел бы обсудить с тобой, — лучшая защита — это нападение, поэтому Саша сам крепко сжимает его ладонь под столом. Не то чтобы он желал в подробностях обсудить все Мишины раны со времён ига, не время и точно не место, но раз уж его возлюбленный так опрометчиво настаивает на серьезном разговоре… — Только если это не касается очередной реставрации, — блеснул тупоостроумием Москва, подливая бензин в костер почти угомонившейся Сашиной обиды. У того досадливо поджались губы, но голос от гнева почти не дрожал, когда он произнес достаточно язвительно: — Тогда поговорим о нашем дальнейшем досуге, Михаил, мы ведь не вернёмся домой сразу? — для всяких непонимающих намеков городов Александр максимально топорно выделяет интонацией слова и все равно получает в ответ кукиш с маслом. — Ну можем пойти потрахаться в туалете, разнообразить твое унылое времяпрепровождение, — Москва продолжает хлопать голубыми глазами, будто действительно не понимая, что он такого сказал, но в действительности смеётся над ним, а такое Питер с рук никому не спускает. — Московский! — Саша задыхается от возмущения, он хочет быть Медузой-горгоной в этот момент: так сильно желает превратить любовника в камень. А что, из него б вышла неплохая скульптура для какого-нибудь музея, Романов бы назвал ее «Статуя фантастически красивой и феерически тупой столицы». — Ммм? — Миша отзывается с самым живым участием, видимо пытаясь выбесить своего спутника окончательно. Александру понадобилось прикрыть глаза и сосчитать до десяти (хотя опять же, он гуманитарий, поэтому сколько-то раз сбивался и начинал заново), чтобы не распустить руки — с утра пораньше по меркам Саши Москва уже успел довести его до белого каления, как всегда, впрочем. В двадцать первом веке Петербург по пальцам (ну, двух рук, но это не так важно) может сосчитать случаи, когда применял к людям физическую силу в качестве последнего аргумента. Ну как к людям — преимущественно к Михаилу, другие-то не так хорошо его знают и не имеют на него такого сильного эмоционального влияния. Разумеется, то, как Московский себя вел, никак не оправдывало Романова, решившего по старой дворцовой привычке наградить непослушного холопа оплеухой, поэтому он серьёзно с этими порывами боролся, очень гордился, что за последние лет семь единственным случаем применения к Мише физической силы стало то, как он… под эйфорией от действия определенных веществ не сдержался и… страстно искусал Москву до крови практически по всему телу. Миша тогда ничего ему не предъявил, разве что заставил встретить утро в вытрезвителе, но Саше все равно было чертовски стыдно и он пообещал себе, что больше никогда и ничего не будет употреблять!.. до следующих весёлых выходных через полгодика. Как он вел себя, сходя с ума от власти и вседозволенности в конце девятнадцатого — начале двадцатого века вспоминать тем более не хочется. К насилию в их отношениях в период СССР Саша и то относится куда спокойнее — они оба полетели кукухой и пиздились скорее за политические интересы, хоть многие вещи Москве было простить действительно трудно. В девяностые понятно, он Михаила не то чтобы избивал, но демонстрировал ему свою обиду в том числе так — это было неправильно, но тогда он не мог по-другому. Со всем этим дерьмовым прошлым Саша давно смирился и теперь пытался просто не косячить в настоящем, каким бы невыносимым идиотом Московский ни был. Лучше Саша и правда сбросит напряжение с ним в постели, причем назло всяким самоуверенным столицам несколько раз подряд, до полного расслабления, чем поведет себя как последний неандерталец, не владеющий речью, поднимет на свою Москву руку, мимолётно, но напугает его. Тем не менее демонстрировать свое раздражение Романов не боится, холодно бросает подошедшей официантке: — Счёт, пожалуйста. Мы уходим. — Я оплачу, — Москва хотел бы ещё его подразнить, но джентльменские замашки превыше всего. Замашки Петербурга, естественно, не Москвы же, Миша просто из раза в раз не мог избавиться от ощущения, что Саша относится к нему как-то… Как будто на первый день просто оплачивает за них счёт и целует руку, на второй открывает ему дверь и пропускает вперёд, на третий бросает под ноги свое пальто всего-то за пару сотен тысяч деревянных в одну из многочисленных Питерских луж, дабы матерящийся Московский («Джентльмен ты херов, тут же обойти полтора метра, теперь сам же простудишься, заболеешь и будешь ныть!») не замочил ножки. На четвертый Москву будут транспортировать по городу исключительно на руках и трахать при свечах под «Унесённые ветром» в ванне из шампанского и лепестков роз. Не в том смысле, что Александр начнет воспринимать его как «свою леди», а… у него просто очень сильно старомодные представления о романтике и галантности, Москва для собственного удобства предпочитает держать их в узде, ну и за этим интеллигентом поухаживать не грех, хуле, все равно плюсик ему в карму. Они гуляют по Невскому проспекту уже минут пятнадцать, когда Москва решает всё-таки перестать игнорировать демонстративную обиду Питера: — Саш, поговори со мной! — Александр драматично поджимает губы и отворачивается, но не уходит, давая Мише загладить вину. — Ну прости, ты же знаешь, я у тебя дурак, поэтому мне и везёт, вот и с тобой повезло, а я все равно порчу отношения тупыми шуточками. Романов благосклонно выслушивает недоизвинения, разумеется, он понимает, что Михаил ни разу виноватым себя не считает, да и просто подлизывается, это очередной их ритуал, ритуал ссоры, поэтому он, собственно, ждёт, когда его начнут подкупать. — Давай, кстати, правда, куда-нибудь сходим, не сидеть же все выходные дома. Ты мне посоветуй, ты же лучше знаешь, где тут офигенно отдохнуть, — Миша откровенно строит глазки и, пока Саша блаженствует от поглаживания его раздутого эго, невзначай пробрасывает: — У Затеевой, кстати, концерт скоро. Можем сходить, ты же любишь концерты? Питеру приходится серьёзно поднапрячь мозги, чтобы вспомнить, кто такая эта самая Затеева: оперная певица?.. может она выступает в филармонии?.. или пишет музыку на стихи Высоцкого?.. Когда же всё-таки вспоминает, то просто охуевает от жизни: — Ты серьёзно зовёшь меня слушать песни Инстасамки??? — спору нет, это самое романтичное предложение в жизни Саши, но пожалуй он от него откажется. — Даша ахуенная, — в качестве аргумента, видимо, заметил Москва. Питер поморщился: и на мат в речи, и на черезчур субъективную оценку любовника. — Не буду это комментировать. Завтра поедем, поиграем в гольф, обещают хорошую погоду. А раз тебе так не хватает музыки, давай в воскресенье пойдем в филармонию, — Саша хотел было ещё примирительно добавить, что не против в тот же день с утра сходить с Мишей на литургию, послушать колокольный звон, но был перебит раздраженным: — Чтобы опять три часа терпеть эти унылые завывания? Да лучше уж повеситься и слушать то же самое на своих поминках. — В прошлый раз ты ничего не слушал три часа, уснул уже спустя пятнадцать минут! — Саша нешуточно возмущен, ещё и подпитывается своими эмоциями из воспоминаний, а Москва не может угомониться и просто перестать с ним спорить, каков наглец! — Потому что в отличие от кое-кого, всю неделю я работаю и когда в редкий выходной меня тащат на какую-то скучную тусовку старперов… — Не ври, накануне ты двенадцать часов спал у меня под боком без задних ног, — Саша бледен от негодования ещё больше, чем обычно и язвительно напоминает Москве, что у него и у самого рыльце в пушку, использует запрещённый прием: — Я, вообще-то, рад, что там было и много молодежи, а из всех старперов, дорогой, ты там был как раз таки самым древним. — Зато я молод душой и хочу отдыхать под драйвовую музыку, а не плакать от псевдоинтеллектуальных размышлений о сущности бытия, — Москва всегда болезненно реагирует, когда любовник намекает на их не особо приличную разницу в возрасте, хотя сам частенько про это шутит, и сейчас он повышает голос, обращая на них внимание нескольких петербуржцев («Боже, опять эти наркоманы свои пошлые артхаусы снимают, постыдились бы, центр города, всё-таки!»), давая Саше повод придраться: — Почему ты так раздражаешься, Миша? — Честно? Мне надоело, что ты постоянно пытаешься меня переделать, Саш, — Миша, скрестив руки на груди, встаёт в позу, видимо, готовый защищать кальянный рэп до последнего вздоха. — Мне тоже. Москва показательно вздернул брови, искренне не понимая, о чем вообще говорит его визави. Московский, в отличие от самого Александра, никак не пытался повлиять на его вкусы и увлечения, даже считая их излишне старомодными, единственное, старался минимально принимать участие в различного рода мероприятиях, организуемых для них Александром, но это никак не было похоже на значение слова «переделывать», поэтому свое изумление Михаил решился выразить ещё и словами: — В каком смысле? — В буквальном, — Саша по-детски, совершенно искренне надул губы и тоже скрестил руки, как будто демонстрируя, насколько предмет разговора ему неинтересен. Москва почувствовал, как начинает раздражаться ещё больше. Саша по сути своей всегда капризный и невыносимый, но, блять, как же порой его бесили эти постоянные сцены! Особенно когда секунду назад они серьезно обсуждали что-то, по мнению Петербурга, неизмеримо важное, из-за чего ему потом выебут весь мозг, и через мгновение Александр начинал отыгрывать оскорбленную королеву драмы. — Ты можешь сказать, что конкретно тебя не устраивает? Саша, блять, я не умею читать мысли, но даже если бы умел, с тобой бы мне это не помогло, — Миша идиот, он сорвался, о чем пожалел в ту же секунду, но было поздно: скандал был начат, и поскольку начал его Москва, у него не было ни единого шанса выйти победителем из этой ситуации. — То о чем ты говоришь сейчас — это ведь именно ты пытаешься переделать меня в самом прямом смысле, — голос Романова предательски зазвенел, а глаза уже на этой фразе явно нерадостно заблестели. Миша даже растерялся, не понимая, где конкретно он не прав и Саша эмоционально пояснил: — Чем я тебе так не нравлюсь? Моя архитектура, история, я знаю, что к этому непосредственно причастен Петр Алексеевич, а вы не ладили, но мне казалось, ты смирился, мне казалось, ты меня любишь! Почему тебе все последнее время так хочется переделать меня под свой вкус против моей воли? Зачем ты вечно лжешь, говоришь, что я нравлюсь тебе, когда тут же ссылаешься на неудобство моих улиц, говоришь, что мне совсем не к лицу такая помпезность парадных? Почему для тебя проще кардинально изменить меня, чем помочь с реставрацией? Я делаю всё, Миша, для тебя, для нас, во всем поддерживаю тебя, защищаю твои взгляды и убеждения, но тебе постоянно мало, я чувствую, что и меня самого ты вот-вот выкинешь, как сломавшуюся игрушку, а взамен сделаешь себе нового любовника, современнее и послушнее… Москва замер от изумления. Он даже никогда не задумывался об этом так. Для него, всей его девятивековой истории, постоянное обновление было нормой, как нормой является обновление кожи и меха для многих животных. Москва деревянная, белокаменная, краснокаменная… Внутри-то он не менялся, разве что как город, с геополитической и оборонной стороны, только взрослел. Постоянное развитие приносило удобство и защиту, нечего и думать, что, когда человеческий прогресс дошел до огромных светло-серых дворцов из стекла и бетона, Михаил без раздумий сменил на них обычные. Сейчас уже полегче, но одно время он слушал столько возмущенного питерского визга по этому поводу, что едва не оглох. Саша был совсем на него не похож. Он сильно ошибается, даже если одномоментно снести все здания Санкт-Петербурга и сразу же отстроить новые, он не перестанет быть собой, не так это работает, но, что правда то правда, он наверняка будет постоянно чувствовать алогичный дискомфорт и может из-за этого даже в характере со временем поменяться, такой момент с этим имперским интеллигентом Московский действительно упустил из виду. То, как он уговаривал Сашу на строительство очередной многоэтажки, за исключением интимно-приятной составляющей этого вопроса, было похоже как раз на то, как триста лет назад приучал его надевать шапку зимой (и из раза в раз этот дебиленок не слушался, а пиздюлей за каждую его ангину все равно вставляли Москве), мол, удобно, тепло, красиво, для здоровья полезно, меня порадуешь, себя укрепишь. И Мише было трудно выбить из своих чиновников средства и рабочих даже на это, что уж говорить о полноценной сложной художественной реставрации города, какие бы Хабаровски там не пели шансон из обезьянника, мол, Москва потворствует коррупции и воровству, он терпеть их не мог, разве что, в отличие от малолетних идиотов с наивным максимализмом, за все века у власти успел смириться с тем, что они неискоренимы. Михаил действительно грешил тем, что относился к своей любимой России как «Ай, ладно, столько боли вместе пережили, а только сильнее стали, продержишься, ты, матушка, ещё немного без повсеместного отопления, электричества, школ, больниц и интернета, только краше и устойчивый будешь», поскольку все деньги на необходимые городам нужды приходилось вырывать практически силой. Разве что ради собственного любовника, с самого начала своего существования чахнущего от любого дискомфорта, словно домашнее растение, старался не на сто, а на миллион процентов. И сейчас этот самый любовник, вроде весь такой открытый к общению и обсуждению, впервые за хер знает сколько лет решил донести до него свою мысль по поводу ненужности стеклянных уродств развернуто. Ну, Московский знал, что с Сашиным самочувствием все не так плохо, особенно если сравнивать с другими городами, даже его ровесниками, Романов всегда любил картинно пострадать, а поясница у него если и побаливала, то только чтобы Москва в очередном ебанутом порыве не тащил его в тренажерный зал, ну может ещё чтобы показать, как жертвенно он отдается Михаилу каждую пятницу и поныть. Сейчас же выясняется… Мда. Насколько же все дерьмово, Александр, оказывается, все это время нарывался на комплименты и поддержку, рассказывая, как сильно он нуждается в реставрации, особенно его «сердце», исторический центр, да и все самые старые дома в городе, ведь «они такие великолепные, Миша, сейчас такого уже не делают», а получал обычно что-то из разряда: «Не, нахуй надо, давай это все снесем и просто новое поставим». Московскому пришла в голову довольно нелепая аналогия: они словно человеческая семейная пара, в которой муж-идиот силой заставляет красавицу-жену переделать губы и сиськи. Ужас, даже толстокожему Москве было бы от такого пиздецки обидно, а Саша… А почему собственно этот принц драмы молчал? — Ну что за бред, Саша? — возмутился Москва, — я люблю тебя, как никого не любил и не полюблю, терплю все твои истерики, удовлетворяю хотелки… Я же для тебя… Ну что ты хочешь? Я физически не смогу из них вытащить деньги тебе на полную реставрацию… единовременно. Ну, давай, все, на следующих выходных уже вышлю тебе несколько миллиардов, успокойся. Малыш, если б ты только раньше открыл рот и сказал мне… — Знаешь, дорогой, тебе бы тоже не помешало иногда разговаривать со мной словами через рот! — Саша и обидчивый, и отходчивый, и злопамятный, но сейчас просто по-детски дуется. Москва прижимается сзади, обнимает поперек груди и вместе они несколько минут смотрят на серое естественно холодное небо, пока Романов не осознает, что как бы невинно это сейчас не выглядело, они обжимаются в центре города, на глазах у десятков прохожих, какой стыд! Отстраняет Мишу от себя, надеясь, что тому не придет в голову побороться за Питерские объятия, привлекая к ним в разы больше внимания и полушепотом добавляет: — Лучше пойдем домой, я заварю нам чай. — Оооо, — Москва слегка очухался от серьезного разговора и поэтому продолжает свою идиотию, — так мы наконец поговорим о сексе? Несмотря на то, что Миша очевидно просто пытался его смутить и даже преуспел, Саша чувствует исходящее от его слов волнение и поэтому, усмехаясь, говорит: — Да, пойдем.

***

Саша подготовился к разговору обстоятельно: заварил травяной чай, достал пирожные, проверил в кухонном шкафчике запасы успокоительного и выжидающе сел напротив Московского. — Ну, кто начнет? Ты или я? — Мишу не приняли бы в театральный даже за большую взятку, так плохо он отыгрывает невозмутимость и энтузиазм. — Смотря о чем ты хочешь поговорить, — осторожно отвечает Александр, не вполне уверенный, что многие темы, которые его самого волнуют, стоит трогать в разговоре с Михаилом. — Ну, я хочу чтобы ты брал меня не только в такой позе как вчера и предлагаю подумать, как нам это сегодня безболезненно осуществить, — Миша попытался взять возлюбленного за руку, но тот от него с ужасом отшатнулся. — Ты серьёзно сейчас? Хочешь повторить? — Не повторить, а сделать лучше! — назидательно произносит Москва с энтузиазмом, с которым лет пятьдесят назад вещал о пятилетках за год. — Только не говори, что тебе не понравилось. Саша испытывает такой калейдоскоп эмоций и обдумывает такое количество мыслей, которое, казалось бы, невозможно запихнуть в сдержанное: — Понравилось, но совсем не то, о чём ты думаешь. — Ну вот, — Миша показательно не обращает внимания на ремарку, слышит то, что хочет и берет Сашу в оборот. Прекрасный политик, замечательная столица, если бы не предмет их обсуждения. — Значит, если мы выяснили, что я не так уж боюсь… — Миша, ты вообще понял, почему у тебя получилось? Скажи правду, ты слушал то, о чём я тебе говорил вчера? — Краем уха. Я больше был сосредоточен на том, чтобы тебя завалить, — снова дразнится, но Сашу выбешивает. — Московский! — сердито шипит и уже думает расчехлять запасы успокоительного, но пока держится. — Я вообще не буду заниматься с тобой сексом, пока ты не начнёшь меня слушать. — И что такого важного хочет поведать мне мой господин, что ради этого готов даже подвинуть свое либидо, ммм? — то ли Москва нервничает до трясучки и подбадривает себя, то ли успокоился и подхватил игривое настроение. Явно первое, но Саша не жалеет, рубит в лоб: — Ты вообще не можешь нормально заниматься сексом, поэтому и не буду. Москва охуевает от такой информации, естественно, но пытается неловко отшутиться: — Я где-то провалил экзамен на владение этим навыком и теперь меня отчисляют? — Ты проваливал этот экзамен слишком часто, чтобы мы могли об этом не говорить. У Миши искренне вытягивается лицо от изумления, когда он понимает, что Саша говорит абсолютно серьезно, и выдает обиженно: — Почему-то предыдущие лет сто семьдесят тебе так не казалось! — Казалось, но ты говорил, что когда кажется, креститься надо. Саша умиленно наблюдает как по-детски у Миши дрожит губа от обиды, он не расплачется, конечно, но такая ужасная несправедливость ему неприятна. Впрочем, в конце концов он смог совладать с собой, спросил: — Что ты имеешь ввиду? Романов мешкается с ответом. Конечно, он понимает, о чем именно говорит, но пытается сформулировать ответ менее болезненно: — Ну, например, из… паттернов поведения, оставшихся у тебя… Господи Боже, с ранней юности ты так и не смог избавиться от установки, что во время секса один партнер не должен делать буквально ничего, а другой обязан работать за двоих. У них уже как-то был разговор на эту тему, но, учитывая, как Московский тогда отшучивался, у Саши сложилось впечатление, что тот ничего не понял. Со временем, вообще-то довольно давно, Москве пришлось смириться, что Романов не умеет быть просто стонущим неподвижным бревном, но этого все ещё мало. — Обычно люди занимаются любовью вдвоем, Миша. — И как это относится к тому, что было вчера? — раздражённо перебивает Михаил. Саша, вообще-то мысль свою окончил, но пауза между их словами была слишком маленькой, чтобы подавить в себе искушение возмущённо смотреть на столицу, поэтому именно "перебивает". — Напрямую. Ты сам себя и плёткой можешь отхлестать, если я буду в другом конце комнаты связан, без возможности тебя коснуться. Откровенно говоря, если ты можешь удовлетворить свое желание, просто делая все самостоятельно, почти без моего участия, как вчера, я не против, Миша, все для твоего удовольствия, но ты ведь сам говоришь, что такой «секс» тебя не устраивает?.. По напряженному мыслительному процессу, отразившемуся на красивом лице Московского Питер понимает, что наконец попал в точку. — Ну, не то чтобы совсем не устраивает… — тянет Миша: было, правда, хорошо. И предыдущие разы, до того, как становилось невыносимо плохо, было так же хорошо, чисто за счёт того, что это Саша, что Миша хотел, он не просто так предлагал ему… — Ты ведь говорил, что мне не составит труда тебе отдаться! — И не доставит удовольствия, — повторил Александр, глотая чай. Миша снова задумался. Шумно выдохнул через нос. И, покорный, как барашек на привязи, спросил: — Что нужно сделать, чтобы доставило? У Романова ответ на этот вопрос заготовлен уже лет двадцать: — Сходить к психологу. Желательно ещё к психотерапевту и сексологу, — «и к психиатру, просто на всякий случай» Саша благоразумно опускает: Москва только раскрылся, не стоит лишний раз его драконить, особенно в свете того, что совет этот явно не лишний. Выражение лица Михаила нечитаемо. Он несколько раз порывается ответить, сначала язвительно, затем просто зло, потом вроде как серьёзно и каждый раз растерянно себя обрывает. Александру приходится подождать целых несколько минут, прежде чем услышать пустое: — И как ты это себе представляешь? — Как процесс проработки твоих травм, Миша, — твердо отвечает Питер. — Извини, но мои травмы слегка серьезнее твоего желания присесть на свободные уши за двадцать тысяч в час, чтобы обсудить обилие бездарностей в медиа и свои глубокие страдания по этому поводу, — Миша усмехается, но настроение беседы резко укатывается куда-то примерно нахуй. Саша приподнимает брови, ожидая продолжения молча, без взрывов и обидок, Михаил явно не в том состоянии сейчас. Он действительно одно время ходил к психологу, просто чтобы узнать, как оно, но чувствовал себя при этом прекрасно, разве что обсудил со специалистом свою много лет назад прошедшую депрессию, да то, как по глупости начал употреблять, но поскольку на тот момент какой-то боли ничего из этого у него уже не вызывало, просто в один момент начал откровенно жаловаться на всякие глупости. Психолог честно сказал ему, что если абсолютно никаких проблем и запросов на самом деле нет, то и смысла в настолько частых сеансах тоже, но Саша уже почувствовал, как охуенно просто платить человеку, чтобы он молча и сочувствующие выслушивал его часами напролет, поэтому со своей лошадки не слезал почти год. Психолог, каждый месяц уезжающий с работы на все более дорогой машине, в общем, против не был. — Я немного изучал этот вопрос, Саш, я не идиот, но не могу я к ним обратиться, понимаешь? Мне в любом случае придётся либо дохрена лгать о том, кто я и опускать многие моменты, в таком случае это бессмысленно и никто мне помочь не сможет, либо брать с человека расписку о нераспространении государственных тайн, но даже если так, я очень сомневаюсь, что хоть где-то существует кейс о решении психологических проблем города. — Может быть, но тебе в любом случае могут дать дельные советы, хотя бы помочь справиться с триггерами, наша психика не так кардинально отличается от человеческой, — Саша парирует уверенно, но в глубине души начинает сомневаться: сам-то он рассказывал о своих проблемах уже, собственно, без желания их решить как можно скорее, потому что проблем к тому моменту не было, и, естественно, не гнушался врать, что-то скрывая, что-то переиначивая и не придерживаясь истинных временных рамок. — Ну что я могу им сказать? «Здрасьте, я ваша любимая столица, Москва, но не спешите вызывать санитаров, мне они не понадобятся, а вот вам чуть попозже да, как только я расскажу свою историю. Когда я родился, все было заебись, из проблем была разве что прожорливость моей кошки и то, что крапива очень больно жжет задницу, оказывается, особенно если перед этим помазать смолой стул старшего брата. Потом начался пиздец, с которым вы и будете работать, во время которого меня на протяжении столетий жгли, насиловали, пытали, захватывали, сменяли власть, потом один умник додумался отнять у меня звание столицы, потом мне его вернули, стукнули по темечку и очнулся я через семьдесят лет в ахуе, узнав, что запугал всех, кого не удалось убить. А вы как выходные проводите?» Саша задумался ещё раз, глубже. Хотел сказать что-то ободряющее, но несмотря на исправную дикцию и самоконтроль у него непроизвольно вырвалось: - Пиздец. - Да, - Миша грустно улыбнулся, - поэтому либо тебе самому придется плотно заниматься моим психологическим здоровьем, либо... - Исключено. Так не делается, - отрезал Саша, не на шутку такой перспективой напуганный. Во-первых, насколько он читал, это просто этически неправильно и, учитывая многие истории романов психологов с клиентами, попросту мерзко. Во-вторых... Саша вроде бы уверен, что сейчас он сам себя контролирует, но... когда он в прошлый раз заполучил над Михаилом такую большую власть... было очень плохо, Александр не желает их обоих ещё раз через такое проводить. Безусловно, он заботился о Мишином ментальном здоровье, но точечные практики и серьезная работа - просто несравнимо. - Тогда какие у тебя предложения? - с искренним интересом спросил Московский. - Мы постоянно упираемся в этот тупик, что нужно что-то сделать, но ни ты, ни я не знаем, что. - Ну... - Питер закусил губу. Предложение не особо действенное, но даже оно может быть понято Мишей неправильно, и поэтому в штыки. - Помнишь, мы обсуждали возможность использовать стоп-слова?.. Давно ещё. - В тот раз? - на удивление легко вспоминает Московский. - Ты все ещё считаешь это хорошей идеей? - Нет, не считаю, - Саша даже изумлённо приподнимает брови, - но мне казалось, ты будешь настроен более... негативно. Тогда, в нулевые, едва продышавшись Миша посмотрел на него исподлобья: — Почему ты это сделал? — сжал Сашу за локоть, требуя поднять на него взгляд. Питер же, разморенный от хорошего оргазма и вполне собой довольный, показательно удивился: — Сделал что? Москва засуетился. Он в принципе быстро закипает, когда же тема для него столь трудная и нервная, вообще не может держать себя в руках, взрывается мгновенно, не понимая, почему все вокруг не могут просто делать все как он хочет, вынуждая говорить о своих чувствах словами через рот. — Саша! — воскликнул он, — ты понял, о чем я! Зачем ты… ты… У нас должно было все получиться в этот раз. Ты же хочешь этого, я знаю, давай попробуем ещё раз? — Не хочу, — нагло ответил Александр, укладывая невесть для чего вскочившего любовника рядом с собой и целуя в веснушчатый нос. — Не ври, — в голосе Михаила откуда ни возьмись прорезалась паника. Саша насторожился. Не хватало только истерики - на работе Москва последние пару недель упахивался до потери пульса и на такие болезненные темы мог реагировать излишне эмоционально. Питер приятно устал и не отказался бы ленно понежиться в кровати с Михаилом пару часов, а там и уснуть, но не судьба - пришлось, преодолевая старческое кряхтение, привстать и соблазнительно устроиться на Московских бедрах. - Не вру, - грациозно изогнувшись и мысленно почти простившись на этом моменте со своей несчастной поясницей Александр склонился к лицу Миши и стал шептать прямо в губы, откровенно наслаждаясь зачарованным взглядом любовника. За длительное время их отношений Саша уже хорошо выучил все реакции Миши и знал, что сейчас у него остаётся ещё как минимум минут десять до того, как у Москвы ещё раз поднимется член - выдоил он его хорошо, но, к сожалению, недостаточно, чтобы тот засунул свои терзания туда, откуда Саша только что вытащил свои пальцы. Придется приложить некоторые усилия, чтобы соскочить с этой темы. - Разве мне одному было хорошо, ммм? - Саша едва-едва двигается на обнаженных бедрах, имитируя поступательные движения и Михаил не может отвести от него глаз, как и было задумано. - Я говорю, что, - Москва быстро облизнул губы, - если мы доведем это до конца, нам обоим будет еще лучше, разве нет? Александр демонстративно вздохнул. Почему его угораздило влюбиться в этого черта из табакерки с шилом в одном месте? После хорошего секса ему бы лежать, нежась, в постели, а не затевать подробные беседы об отношениях. Зато в любое другое время на откровенный разговор его хрен выведешь, закон подлости. - Что в твоём понимании "довести до конца"? Хочешь, чтобы я кончил в тебя? Прижал к кровати и отымел до полного изнеможения? Чем тебя не устраивает все то, что мы и так делаем? - Блять, - выдыхает Московский и как ответ на Сашины слова и как реакцию на его действия: Питер времени зря не терял и продолжал так соблазнительно об него тереться, что... - Да я хочу сделать тебе хорошо, как ты можешь не понимать? Ты же хо... хочешь, я знаааю. - Плохой мальчик, - Саша легонько шлёпает охуевшего от такого поворота событий Москву по бедру. - Вымыть бы тебе рот с мылом за твою брань. Кайфуя, Романов демонстративно шлёпает его ещё. И ещё. Едва начавший вставать член Московского замирает в каком-то неловком полувозбужденном состоянии. Миша в растерянности, не понимает, что делает его любовник, пока Александр не "приходит на помощь", интимно шепчет на ухо то, от чего кровь в жилах стынет: - Раз сегодня ты такой послушный и действительно желаешь сделать мне хорошо, я, пожалуй, переверну тебя и отхожу по твоей замечательной заднице, - Саша осмелел настолько, что под испуганный вздох Москвы обхватил руками озвученную часть тела. - А ты будешь лежать и получать от этого удовольствие, можешь называть своим господином и благодарить, но если вдруг станет... ммм... слишком много впечатлений, остановишь меня словом "октябрь". Что скажешь? Москва, естественно, на такое сказал невербальное "иди нахуй", взбрыкнув и попытавшись сбежать с резко ставшей опасной кровати. Саша, в котором в крайне неподходящие (для Миши) моменты просыпалась силушка богатырская, перехватил его с боков и прижал к матрасу уже животом, все продолжая эротично нашёптывать любовнику до икоты пугающие вещи: - Или... как насчёт того, чтобы позволить мне наконец связать тебя и заткнуть твой грязный рот кляпом? Знаешь, Миша, с твоей стороны несколько эгоистично игнорировать фантазии своего любовника, а ведь ты будешь потрясающе мило смотреться в таком беззащитном образе... Саша прижимался сзади, обнаженный и горячий, начинал целовать его шею, пока Московский начинал ловить приступ паники ("Он же не всерьёз, верно? Он же знает, что я не могу, да?"), с усилием выталкивая изо рта сбивчивое: - Саш, пожалуйста, давай не будем, родной... Михаил в своей паранойе и не надеялся, но это подействовало: из движений Романова куда-то сразу пропал эротический подтекст и он процедил на ухо уже холодно и раздражённо: - Тогда не делай вид, будто ты здесь жертва, Миша, вынужденная идти на анальный секс только ради удовлетворения своего похотливого любовника! - Сашина совесть была чиста: в отличие от мнительного Москвы он с самого начала понимал, что не собирается его грязно домогаться, ещё и продемонстрировал ему свою обиду, ах какой он молодец, разве что корона жмёт (чуть-чуть). Московский распахивает зажмуренные глаза, понимая, что его разыграли. Внутри сначала вздулся гнев, но претензия Саши показалась ему справедливой и он попытался исправиться: - Я имею ввиду... Я хочу сделать то, что предложил тебе, и я хочу в процессе доставить тебе удовольствие, конечно. Это просто... неправильно, то, как мы занимаемся сексом, я хочу дарить тебе то же блаженство, которое ты даришь мне, а не... - Почему "неправильно", Миша? Что такого плохого может быть в происходящем наедине между двумя взрослыми адекватными людьми по обоюдному согласию? - Саша смотрит на него требовательно, не моргая, заставляя испытывать иррациональный стыд. Он всегда задает такие психологически зрелые и правильные вопросы касательно отношений, раненый и изувеченный ребенок внутри Михаила буквально не может этого вынести. Московский зажмуривается и всё-таки выпаливает свои мысли, пока не прошла смелость, почти без фильтров и обработки: - Как минимум то, что только я тебя трахаю, будто опускаю любимого человека, или словно я воспринимаю тебя просто дорогой проституткой! Я люблю тебя, Саша, я хочу чтобы тебе со мной было хорошо и просто пытаюсь сделать наши отношения... не знаю... нормальными?.. Даже в Википедии написано, что большая часть мужских гомосексуальных пар - универсалы, а я не могу даже пару раз пожертвовать своей жопой, чтобы доставить удовольствие моему самому любимому человеку, разве это нормально?!. Саша на мгновение теряет дар речи. Безусловно, он знаком с этой культурой и этим восприятием, сам не так давно использовал множество... обсценных выражений с подобным контекстом, угрожая своим барыгам но столкнувшись с ней в разговоре с собственным любовником впадает в бескрайний ахуй. Отсылка на Википедию добивает, Михаил прекрасно знает, с каким пренебрежением Александр относится к этому "источнику информации", который может редактировать любой желающий. - Миша... ты действительно воспринимаешь это так? И вдруг Романов видит и другую сторону медали - с Мишей... производили определенные действия (видит Бог, он может оставаться в относительно здравом рассудке только не задумываясь всерьёз, что делали с его любимым человеком и называя это так) в том нежном возрасте, когда он рос и как раз когда у него... должны были появляться некоторые желания. Может, исходя из своего болезненного опыта он стыдился их и считает подобную позицию не только неприемлемой для себя, но и унизительной, причиняющий страдания для своего любовника? Может в начале их отношений все было предельно логично - если я хочу заниматься сексом определенным образом и мой возлюбленный не возражает, а получает от этого удовольствие, то в чем беда? И если со временем тот стал только больше влюбляться в Сашу, воспринимать его как часть сердца, видеть самым святым из всех - возможно Мише становится по-настоящему больно, когда Саша делает что-то для него самого ужасное, наверное для Михаила предложение поменяться местами в постели психологически равносильно тому, чтобы броситься за него под пулю, загородить собой от опасности. Скверно. На полувставший член Москвы снова обрушивается пристальное внимание: Питер хватает его у основания и ведёт ладонью до головки, накрывая чувствительную плоть, но продолжая при этом нарочито серьезно смотреть ему в глаза и спокойным голосом с ним говорить. - Я абсолютно бессилен перед всеми твоими "хочу", Москва, я горы сверну, чтобы сделать тебе приятно, но не смей, - Саша сжимает его член на мгновение почти болезненно, обращая особое внимание на свои слова и снова переходит к чувственным поглаживаниям, - не смей пытаться заставить меня делать что-то "как у всех", потому что думаешь, что так якобы будет лучше! Глаза у Московского невольно закатываются, хоть он и понимает смысл подобных манипуляций. Обычное дело - Питер не брезговал брать его член в оборот, если пытался что-то из Москвы для себя выбить (для получения денег на реставрацию все средства хороши). Чаще это, правда, сопровождалось, проникновением, высокими стонами (которые перемежались абсолютно трезвыми аргументами и холодными доводами прямо под пошлые шлепки кожи о кожу) и ролевой игрой в сладкого папочку и его содержанку. Особенно Михаил любил когда подобные переговоры происходили, так сказать, через рот - в отличие от классического минета, в котором Саша и так был мастером, в такие моменты он выкладывался где-то на двести процентов, умасливая Москву, поскольку для весомых слов рот был занят, а Миша мог в относительной тишине подумать, чем он может помочь Петербургу. Но в этот раз так легко отделаться у Миши не получилось: Питер коварно воспользовался тем, что первый, самый быстрый и мало подверженный контролю оргазм для Москвы уже наступил, и решил помучить бедолагу, чтоб больше херню такую не нес. Все движения были дразнящими и недолгими, продлевающим эту пытку под недовольное и жалобное пыхтение Московского. Сначала он даже слегка растерялся - Саша оборвал их разговор на довольно грубой ноте, но трогал его бережно и осторожно, вместе с тем не позволяя схватить его и повалить на постель. Тогда Московский впервые придушенно вздохнул, как только он умеет - Саша полагал, его стыдливость залегает настолько глубоко, что извлечь громкие стоны можно и не надеяться, разве что изредка, в моменты особой обескураженности его действиями, и эти надрывные возгласы - лучшая мелодия, что Петербург когда-либо слышал. Эта увертюра, тем не менее, обрывается, едва движения Романова становятся довольно рассеянными, пока совсем не затихают, а изнывающий член не сжимают у основания коварные пальцы. - Ты чего, Саш? - Московскому невыносимо это ожидание, ладно бы просто надрачивать перестал, но нет, хитрый черт явно что-то задумал. - Я… хмм… действительно сильно приукрасил насчет «связать», «заткнуть кляпом» и «отшлепать», но что ты думаешь насчет использования стоп-слова? - Это еще зачем? - настороженно спросил Московский, пытаясь заставить возбужденный мозг хоть как-то работать. - Кхм… это бы позволило нам попробовать больше того, чего бы ты хотел… и чего бы я хотел. Я бы не боялся причинить тебе вред, было бы меньше факторов риска. - А чем тебя не устраивает простое человеческое «хватит»? - фыркнул Миша. - Я уже понял, что ты не умеешь произносить «простое человеческое хватит", поэтому и предлагаю его замаскировать, так будет проще. Что скажешь? - Скажу что ты ебаный извращенец, который уже несколько лет пытается подписать меня на садо-мазо секс! Больше у них секса в тот день не было никакого. Москва закрылся перед этим извращенским новшеством, словно невинная дева, оберегающая свою розу от развратного повесы, так же как он наотрез отказывался от использования в постели секс-игрушек аж годов до десятых. - Да нет, почему, - вопреки словам, Миша слегка передёрнул плечами, будто ему было зябко. Его, пожалуй, в прошлый раз так напугала Сашина никак не скрываемая похоть и откровенность предложения - ну не привык он, когда его так искренне сильно желают и честно в подробностях об этом заявляют, такое почему-то ассоциировалось у него с принуждением, вполне вероятно из-за детской травмы и табуированности подобных тем в высшем свете. После... некоторых практик, на которые Питер его таки уломал, дрожи такие инициативы у него не вызывают, хотя это и обещает быть довольно смущающие. - Сейчас я все же думаю, что такая практика нам не подходит, - Александр задумывается и подбирает аккуратные формулировки, чтобы продолжать, - Ты очень плохо чувствуешь собственные границы, дорогой, поэтому рассчитывать, что ты сам будешь это контролировать и останавливать меня вовремя было глупо. Есть… другая идея. - Ты так осторожничаешь, словно я убью тебя за то что ты скажешь, - прыснул Миша, - Смелее. - Постоянное подтверждение, - выпалил Саша, опустив глаза, - Во время секса я буду спрашивать тебя, все ли хорошо, готов ли ты идти дальше, может даже каждую минуту, и если ты вдруг не ответишь согласием - мы сразу же все прекратим. Как-то так. Число недополученных с внедрением такого метода оргазмов в воображении Михаила сначала ввело его едва ли не в кататонический ступор, но со скрипом ему пришлось признать эту идею наиболее приемлемой: в принципе, практически как в тот первый раз, когда он позволил Саше ему вставить, все даже может сработать, если Петербург от перевозбуждения снова не пошлет свое благородство к черту. - Приемлемо, - Москва для вида глотнул давно остывший чай, - но теперь мне тоже хотелось бы поговорить с тобой, раз мы сейчас максимально честны друг с другом. Миша до дрожи боится услышать любой ответ на свой вопрос, вообще не понимает зачем он это начал, все же Питер был по-своему прав, не до конца будучи честным с ним в вопросе секса. Миша принадлежал к тому типу людей, который считал бы принуждение в отношениях чем-то можно сказать допустимым, если бы не некоторые моменты его жизни. В том плане, может если бы по понятным причинам такие фантазии не вызывали у него паническую атаку, ролевая игра в изнасилование стала бы их общим фетишем номер один. Мишу заводила властность его любовника (когда тот не вел себя как ебанувшийся тиран), заводило, что тот с полувзгляда знал когда нужно к нему грязно приставать, а когда не время даже намекать на подобное, хотел бы чего-то вроде тех БДСМ-игрищ, которыми соблазнял Саша, где мог бы без страха отдаваться доверенному человеку, не боясь никакой боли и страданий. Но в первую секунду такая фантазия вызывает у него шевеление в паху, во вторую - жутчайшую панику и омерзение. Саша ничего не говорит, молча ожидает вопросов, уверенный что они ему не понравятся. - Тогда… в начале прошлого века ты едва не изнасиловал меня… даже несколько раз. Так вот… ты смог бы? - Миша не знает, что будет, если Саша ответит «нет». Миша не знает, что будет если Саша ответит «да». На их отношения это не окажет какого-то влияния, потому что в настоящем, Московский уверен на 147 процентов, ответ «нет». Мише хочется какого-то… признания. Понять его, понять, чувствовали ли они одно и то же, могло ли в их отношениях, которые он не представляет что они могли бы разорвать хоть когда-нибудь, случиться что-то настолько пиздецовое?.. Саша ахуевает до мозга костей, но честно пытается задуматься над вопросом. Он выцеживает из себя: - С чего ты… нет, наверное, нет… когда меня охватывало безумие, - Саша, не сдержавшись, на секунду накрывает глаза ладонью, - я слишком плохо помню эти моменты. Но из вспышек, которые помню - Господи Боже прости, я мог уничтожить тебя за малейшее несогласие с мнением императора, но в те моменты меня как раз не интересовало твое тело, а в промежуточных состояниях… Саша буквально стонет сквозь зубы. Он не может позволить себе сейчас врать, но говорить такие вещи буквально невыносимо. И говорит обидно искренне: - Мне так не повезло с тобой. Миша, я хотел взять тебя, и страстно, и грубо, но если бы ты просто внятно сказал что против… не посмел бы никогда. Но ты… я сейчас понимаю, пытался выкручиваться, не отказывать напрямую, кокетничать, а тогда не понимал. Сейчас я знаю с какими событиями в твоей жизни связано нежелание напрямую мне противоречить, но… да блять. Саша замолкает. Ему трудно сформулировать мысль, еще и сделать это и верно и не по-абьюзерски. Он собирается с силами и начинает проводить аналогии, говоря якобы не о себе, что дается капельку легче. - Просто представь себя два века назад глазами облаченного вседозволенностью мальчика из высшего общества - ты знаешь что тебя хотят. И как тебя хотят. И все твои блядские ужимочки без намека на травму от множественных изнасилований, совершенно для этого мальчика не ассоциируются с несогласием. Я был влюблен в тебя на тот момент больше века и ни единого раза, даже в моменты моей полнейшей адекватности, не услышал от тебя отчетливого отказа. И при этом за полсотни лет не получил ВИП-место в твоей заднице. Когда у меня подскакивал уровень тестостерона и агрессии при переходе в неадекватный тоталитаризм, естественно я пытался первым делом твое состояние «без отчетливого несогласия» преобразовать в состояние «активного согласия» и получал понятно что! Миша понимает о чем говорит его любовник, где-то даже чувствует запоздалую стыдливость, но он бы так напиздел, если бы сказал, что слышать это приятно! - Ты хотел, чтобы… - Я хочу, - Саша без зазрений совести его перебивает, пока хуйни не успел наговорить, - чтобы ты понимал, что когда ты говоришь о том что наши отношения полтора века назад были не эталоном здоровых, я грущу вовсе не из-за того, что не мог дарить тебе огромные букеты при всем дворе. Миша, родись я в двадцать первом веке и будь воспитан современными правилами, я бы конечно не посмел тебя касаться без твоего полного согласия. Но вспомни даже свои «завоевания непокорных крепостей», время было такое, как часто ты сам воспринимал женское «ой, не знаю, нет, наверное, у меня же муж, а вдруг узнает», как отчетливое «нет»?.. Москва чешет репу и не знает даже как реагировать. Обычно Саше хватало такта не стыдить его тем блядством, в котором он варился в коротком промежутке между серьезными отношениями, но сейчас Миша довольно смутно понимает к чему ведет Романов. А тот тем временем довел: - Ты просто представь как отвратительно все сошлось: ты со своими травмами и неумением сказать «нет» в животном страхе что за это убьют и раскатают по камешку и я с моей романтикой принуждения девятнадцатого века в голове. Что за пара, а?! Ты не можешь даже представить как я благодарю Господа, что мне не хватило пороху сделать с тобой что-то плохое невзначай. Не представляю как бы мы жили. Не представляю как бы я жил без тебя. Михаил нежданно млеет и едва не впервые в жизни чувствует себя пьяным. Кто бы не мечтал в ответ на достаточно мерзкий и провокационный вопрос получить такое красивое (по субъективным меркам Москвы, опять же) признание в любви?.. - Хотя бы сейчас мы можем выяснить все честно, - а вот не ерничать он не может, это минус. — Да. Хочешь ещё откровений? — Саша как-то резко, зло дышал. И злился-то на самом деле ни на кого, в пустоту. Думать о том, как вы с возлюбленным сядете и посвятите друг друга в свои сокровенные тайны и на самом деле рассказывать все ужасающие мыслишки — вещи совсем разные. Не так это легко для обоих, даже если один из вас идёт на контакт легче, чем другой. Ответом ему стали вопросительно изогнутые брови Москвы и, посчитав это за согласие, Питер продолжил: — Я не любил тебя в XIX веке. Я много думал об этом и пришел к выводу, что почувствовал любовь по-настоящему только что-то около середины прошлого столетия, когда был полностью разбит, зависим от тебя и совершенно тебе не нужен. Не хмурься, я просто о том, что… не было как таковой необходимости ценить тебя когда ты ноги мне целовал и делал почти все, что ни попрошу. А вот когда ты отстранился… тогда и пришло ощущение пустоты от пропажи важного элемента моей жизни, - Саша защитно складывает руки на груди и от Московского не может укрыться как тот еле заметно ежится, будто от неприятных воспоминаний. — Ммм?.. И если не любовь, то что же это было? - Миша делает ответный реверанс в сторону защиты своей психики: в его мироощущении нет ничего более крепкого чем их с Сашей любовь. И акции Газпрома, конечно. — Суррогат. Страсть, власть, собственничество, способ доставить мне наслаждение, что угодно, и по отношению к тебе это было отвратительно, но понял я это уже много позже, любовь моя. Михаил сохранял свою непрошибаемую невозмутимость внешне, внутри же… Сердце действительно будто болезненно сжалось от этих слов. И хотя Саша говорил только о прошлом, и хотя в настоящем он вроде как уверен в своих чувствах… это было неприятно. Словно его использовали, хотя положа руку на сердце, Москва не мог бы сказать, кто из них за прошедшие три века вылил больше яда в эти отношения и о своих грешках знал много больше Саши. - Я не знаю, когда полюбил тебя, если ты к этому ведешь, - вдруг начал Москва, - ты знаешь, я не особо терпелив к детям - и ты меня такого любишь. Я не терплю нытиков и слабаков, хоть бы им было и пять лет. Я ненавижу когда у меня отнимают мое - особенно власть. Мне ни одной минуты не всралось быть нянькой и слугой у маленького города. Ты рос гадким утенком с нелепой длинной шеей и светлыми перьями, в одно мгновение превратившими тебя в прекрасного лебедя, - я знаю, тебе нравятся такие метафоры. Я просто однажды очнулся без памяти влюбленным и не умеющим дышать без тебя, я боялся отказать тебе, потому что ты мог убить меня и я боялся отказать тебе, потому что больше всего в этом состоянии боялся быть отвергнутым, словно я и сам от этого умру. Петербург повело. Москва обычно не так изящен в словах, он умеет в красоту речи либо ради больших денег, либо чтобы затащить Романова в постель побыстрее (сейчас явно второе, но городской бюджет и все основные статьи расходов Александр на всякий случай тоже припоминает - в таких делах этому чёрту веры нет). Между тем расстояние от Петербурга до Москвы, так сказать, сокращалось, но первый этого пока не замечал, взбудораженный идеей выяснить наконец отношения. - Миша, ты с ума сошел, - зашипел Романов перед неожиданным поцелуем. Москва сладкий, вкусный, нежный и приятный, на его поцелуи нет сил не отвечать, они кружат голову, но Саша совершенно теряется. Разве они сейчас говорили не о всяких мерзостях вроде принуждения, созависимости, изнасилований? Что это блять за переход вообще? С Москвы станется, конечно, от него никогда не знаешь чего ожидать, но Саша настолько не готов к такому повороту, что пытается продолжить тот малоприятный разговор вместо перекладывания Московского на обеденный стол, и тому приходится взять все в свои руки, нежданно опрокидывая любовника на гладкую поверхность. - Давно, - с готовностью подтвердил Московский, - а теперь хочу свести с ума тебя. Москва целует его шею с показным рвением: на самом деле его не так уж и захватила страсть, но вот с Сашей история совсем другая - либидо у него все еще выше и просто пары минут объятий с сексуальным подтекстом хватает, чтобы Миша почувствовал животом затвердевшую плоть в брюках Петербурга. План на самом деле простой - насладиться ласками Саши, заполучить его член в задницу доведя до исступления, не сорваться на истерику и с видом победителя заключить что он изначально во всем был прав. Швейцарские часы не такие надежные как эта стратегия. Единственное что она не учитывает - доебистость Петербурга, который все-таки находит в себе силы отстраниться и дыша тяжело и практически пьяно, продолжить неприятный разговор. - Погоди, Миша, мы ведь сели поговорить, - Московский усилием воли не закатывает глаза от этой фразы. - Мы по-моему уже обсудили все, что могли, - с намеком протянул Михаил, будто невзначай раздвигая Питерские коленки. - Не все, - Саша находит в себе силы отодвинуть руки Москвы, но накрывает их своими, - я бы хотел… услышать от тебя. Я понимаю почему мы прежде об этом не говорили, но… но мне важно знать. - Что? - Московский догадывается «что», но предпочитает думать что он неправильно догадывается. - Как это было? - наконец выдает Саша, буквально замирая в ожидании слов любовника, - что он на самом деле делал с тобой? Расскажи мне. — Рассказать тебе о чем?! Подробности как меня ебали в едва осознанном возрасте, благо я редко это чувствовал за постоянными ударами плетей и поджогами?! Или как шлюхански стелился перед Ордой, когда наконец понял, чего от меня хотят и что с этого можно получить?! Что ты, блять, ещё хочешь услышать, Саша?! — есть такая народная примета — если человека долго доебывать, однажды он сорвётся. С городами, видимо, она тоже работает, вот и Москву проняло. — Или как мной и моей страной торговали эти уебки-князья, в перерывах не уставая читать нотации, какой я грязный опороченный грешник, гореть мне за это в Аду, но чтоб я и не думал бунтовать, ведь все во благо страны, а сами, лицемерные гандоны, вполне весело проводили время в своих палатах, растлевая малолетних мальчиков?! Что тебе надо?! Саша не дождался конца агрессивного монолога, обхватил столицу поперек спины. Тот дернулся, стал вырываться, задыхаясь и хрипя, но буквально через несколько секунд обмяк, доверчиво прижимаясь к Питеру, устроив горячую голову у него на плече. Он не хотел орать, даже мимолётно срываться, на Саше тем более, уж точно несмотря на крики не стал бы махать кулаками, но… буквально любое прикосновение к этой теме, будто по оголенным проводам. — Ты даже не представляешь, что он делал… Называл меня своей любимой шлюхой и едва я чуть-чуть подрос пытался мне дрочить, видимо, чтобы убедить, что мне это тоже нравится — поэтому я считаю это с… своим сексуальным опытом, потому что он вел себя будто это так, потому что я не знал, что так считать неправильно, прости уж! И я никогда и никуда не мог сбежать, это просто не прекращалось, иногда мне казалось так будет до самой смерти! И он… Иногда он… Особенно когда я его чем-то злил… Он… Вместе с другими… Они держали меня и… Блять. Миша всё-таки замолчал, надолго, и в настолько дрянную паузу Саша не решился вставить хоть слово. Они снова обнялись, Мишу ещё слегка потряхивало, но выводы свои он изложил весьма деловито: — Я просто хотел сказать: я не виноват, что это произошло со мной. Время было такое. Не виноват, что меня теперь так коротит даже от этих разговоров. Не виноват что мне с рождения досталась такая чувствительность, что несмотря ни на что хочется это испытать. С тобой. Только с тобой. Я знаю, что это слишком, что тебе тоже больно и сложно, но я прошу, прошу тебя помочь мне с этим справиться. — Я рад, что ты понимаешь, что в этом нет твоей вины, — Александр нежно целует светлую макушку и ласково шепчет на ушко: — Мишенька, я никогда бы не стал тебя обвинять. Все эти ублюдки, которые тобой пользовались, гниют сейчас в земле, и больше ни один урод не посмеет даже помыслить… — Ты тоже пользовался мной тогда. В начале наших отношений. Как подстилкой. Игрушкой. Ты сам сказал, — голос Москвы звучит обиженно, отрывисто, хотя сам он прижимается очень крепко и даже в мыслях не собирается отпускать. Саша вздыхает и пытается оправдаться, объяснить, хотя меньше всего ему хочется оправдывать того мудака, которым он был тогда. — Неправда. Я сам себя ненавижу за то, как с тобой обходился, но мне корона видно сильно голову сдавила. Я относился к тебе как к возлюбленному, а обращался как со слугой, но даже тогда я бы не посмел тебе навредить. - Значит, у нас всё-таки была любовь? - Миша только-только успокоился и уже начал кокетничать напропалую, наваливаясь на Александра и нагло лапая. - Да, - Питер вздохнул, принимая поражение в споре и пока Москва невзначай так расстёгивал его брюки, мужественно это "не замечал". - Только я был дураком, который не знал, что с этой любовью делать, не понимал, как и зачем сделать хорошо тебе. — Тогда сделай мне хорошо сейчас, Саш. — Миш, — Питер с тревогой поймал серьезный взгляд возлюбленного, — не надо?.. — Надо.

***

Вдох-выдох. Москва довольно жмурился, лёжа под Петербургом и глядя в его напряжённое от обилия ощущений лицо. Последние минут пятнадцать его член не покидал Мишину задницу и от лёгкого неторопливого темпа он изрядно устал, но мужественно терпел, раз любимому было приятно. Михаил лежал на спине, с широко разведёнными ногами и прикрыв глаза от неги, просто наслаждался нежными, неспешными толчками, больше напоминающими аккуратный массаж. Одна его рука лежала на собственном животе, и словно бы в задумчивости поглаживала, отслеживая медленные глубокие движения внутри; другая только сейчас потянулась к стоящему члену, нежно сжимая, лаская, стремясь усилить собственное удовольствие. Вообще-то им обоим больше нравился другой, интенсивный ритм, но сейчас было совсем другое настроение. Москве хотелось поскорее выработать привычку к этому распирающему изнутри чувству, изначально не особенно приятному, но теперь… Теперь ощущение большой горячей плоти, скользящей в самом уязвимом месте, задевающей чувствительную простату, было самым необходимым на свете. — Мгх, — Саша всё-таки не сдержался, почти застонал, но заставил себя заткнуться, не из смущения, лишь бы не пугать Мишу. Просто… это было слишком мучительно: ему было так восхитительно, горячо, узко и тесно, но он не мог, просто не имел права ни даже чуть ускорить темп, ни отвести на мгновение взгляд от лица Москвы, которое сейчас искрилось блаженством, но в любой момент могло исказиться от боли, воспоминания или паники. Все же Московский его услышал и даже чуть вздрогнул, но, пока Питер готовился закончить это все прямо сейчас, дабы не наблюдать паническую атаку возлюбленного, потянулся пальцами к Сашиным губам, второй рукой не переставая трогать свой член. - Все хорошо, - блаженно прошептал Миша, обводя губы любовника по контуру, едва-едва подаваясь навстречу мягким движениям. Ему правда было так хорошо: он бы даже сексом это не назвал - обычно любовники стремятся доставить друг другу удовольствие взаимное, а сейчас все внимание буквально сосредоточено на нем. Так непривычно. Москва в общем-то тоже был властным мужчиной и ни капли не тяготился этой ролью, с огромным удовольствием опрокидывал стонущий Питер в постель и доводил до оргазма мощными толчками бедер, но еще с момента когда Саша впервые проявил инициативу в нем сидело это желание - и хочется, и колется - позволить уложить себя на лопатки, почувствовать его внутри, быть с любовью оттраханным, получать удовольствие в большей степени, чем дарить его. Почувствовал. Это правда больше был массаж простаты, чем полноценный секс, и член свой он снова трогал сам, но было без преувеличения охуенно. Прелюдия возбудила и расслабила до невозможности, вход жаждал этого вторжения, от одного него было безумно приятно (хотя Москва не был уверен что скоро признается в этом Саше, но точно будет просить трахать его чаще, единственное, где-то на подкорке восприятия Московскому больше нравилось без презерватива, более естественно, даже если и приходилось потом чувствовать вытекающую теплую сперму), от скольжения же по простате тело просто пело. Москва во время их сегодняшнего разговора даже понял почему появляется это внезапное желание контролировать свой оргазм и не давать Саше ему дрочить в моменты проникновения, но сейчас твердо решил отпустить ситуацию и положил руку Питера на свой член, без слов подсказывая чего хочет. Раз уж Саша взял активную позицию на себя и всеми способами доставляет ему наслаждение глупо этим не пользоваться, так что Миша отпустил себя и через несколько минут, когда Питер все же немного увеличил скорость движений, оставляя их такими же нежными, каждый из них получил свою порцию удовлетворения. Москва, укрывая упавшего рядом с ним Романова, подумал, что долго оставаться таким терпеливым Саше с его-то темпераментом будет невероятно сложно и однажды им придется заняться и более жестким сексом. Ну как придется - Михаил вообще-то очень хочет, но сейчас объективно на такое не решится.

***

Наутро Московский осознал что наступила только суббота, а моральных сил на большее раскрепощение у него уже не осталось после этих дней, поэтому позволил таки Сашке заняться их досугом, после которого вечером воскресенья его едва не выпихивали силой из квартиры за невинные шалости. Ну что такого, что во время игры в гольф он продул, засмотревшись на сочную попку наклонившегося Питера, которую отодрал на той же лужайке всего полчаса спустя? Свидетелей-то у них не было! И можно подумать Романов никогда не мечтал что ему отсосут в непросматриваемой ложе оперного театра! Ладно уж, распрощались до пятницы.