Попытка номер пять

Казалось бы, обыкновенный, практически будничный бал в Петербурге, на который Михаил, само собой приглашен, а у него, подъезжающего в карете уже к самому Зимнему дворцу, трясутся от нервозности и предвкушения руки. Москва с недавних пор чувствует себя скорее пятнадцатилетним человеческим мальчишкой, уж точно не семисотлетним разумным городом. И не подумайте неправильно, в повседневной жизни все не так плохо, всякие глупости его хитрую голову отнюдь не туманят, но лишь до тех пор пока на горизонте хотя бы даже мыслей не появляется Сашенька, Сашечка Романов. Ох, столица Российской империи захватила все его помыслы уже довольно давно. Михаил по правде всегда считал Санкт-Петербург красивым: изысканные линии и формы, величественные здания, мостовые и каналы, все совершенство его улиц было не передать словами; и мальчишка-воплощение его всегда был чудо каким хорошеньким - это Москва мог легко признать, вот только понравиться ему не так и просто: Русь-матушка своими красавцами и красавицами славится не просто так, чтобы произвести впечатление на ее взыскательную уже бывшую столицу одной милой мордочки мало. И то ли до Петербурга это дошло, то ли у Москвы всё-таки поубавилось желчной подростковой обиды со временем, то ли просто мальчик повзрослел и не так уже раздражал своей детской наивностью и беспомощностью, но в какой-то момент Михаил как гром среди ясного неба осознал факт: он только что посмеялся над шуткой Питера. С ним-подростком ровестником стало легко и приятно общаться, он уже не бесил своими нулевыми знаниями во всех областях и дурацкой детской непосредственностью, прилежно учился, мог и Москву удивить каким-нибудь знанием, почерпнутым из встреч с иностранными столицами, был в общем-то весьма обаятельным и смышленым юношей. Московский, поскрипев зубами, принял свою симпатию к конкуренту за звание столицы да, конкуренту, Миша не смирился бы со своим положением и через тысячу лет. Не то чтобы он пытался мальчишку ненавидеть из принципа, но все же со злорадством убеждаться, что он, Москва, фигура со всех сторон более выгодная, нежели это европеизированное черт знает что, было стократ приятнее. Тем не менее, гибкость мышления - очень нужная для хорошей столицы черта и игнорировать достижения Александра во всех абсолютно сферах было бы большой ошибкой, поэтому Михаил довольно быстро смирился - да, Петербург ему интересен, может когда-нибудь они бы даже смогли стать друзьями. Потом пришла другая напасть - подростковый возраст приносит не только радость опекунам чада - "ура, оно теперь не совсем безрукое" - но и проблемы первой любви ему самому. И в кого же так поэтично, трагично и нелепо могла влюбиться юная неискушенная столица? Конечно же в своего великолепного наставника, за которым и без того ходила хвостиком, восхищённо пялясь из-за каждого угла серыми глазами-блюдцами, а повзрослевший Александр и вовсе житья ему не давал. Нет, слава Богу, ему не пришло в голову (или не хватило пороху?..) изводить приставаниями и домогаться Михаила, на этом все благосклонное отношение к нему бы и окончилось, но сил Москвы буквально не хватало терпеть на своих занятиях его влюбленные вздохи, красные щеки и потупленный взгляд. Так раздражает, они могли бы стать друзьями и тогда возможно Московский смог бы немного больше влиять на столицу, может быть даже верну... Кхм, в любом случае, после этого приходилось сторониться мальчишки, мало ли что, и планам этим сбыться было не суждено. Но сдерживать себя от более теплого приятельского общения было тяжело и Михаил буквально считал часы до того, как обучение столицы будет окончено и он сможет позволить себе более не приезжать к Александру. Обычно Москва так легко не сдавался, да эта забавная нелепица даже в какой-то мере развязывала ему руки: втереться в доверие, соблазнить, выбить себе неплохие преференции, пробраться поближе к власти... нет. Не такой ценой, у Миши кровь в жилах стыла только от осознания, что с ним хочет сделать юноша. И может к Александру он был несправедлив, опасаясь совершенно напрасно - тот ни разу не воспользовался его беспомощностью, помогая оправиться после пожара 1812 года, когда Михаил был особенно уязвим. А после, придя в себя, увидел повзрослевшего, властного, несомненно знающего себе цену и все такого же прекрасного Александра Романова, который, несмотря ни на что, обращался с ним, Москвой, нежно и трепетно, ни разу не попробовав даже перешагнуть границу дозволенного. Тогда, быть может, сердце Михаила и дрогнуло всего раз, но с каждой новой прогулкой, беседой, подарком или даже жарким спором оно билось все чаще. В конце концов чувств к столице стало так много, что хотелось просто кричать от невозможности их выразить: когда-то он опасался, что Петербург сделает очередную глупость и как-нибудь очень неуместно к нему прикоснется, не сумев удержать своих юношеских порывов, его передергивало от одной мысли об этом, но теперь попался в эту ловушку сам - как внезапно оказалось, правила приличия предусматривали очень ограниченное число способов касаться своей столицы, чтобы тебя поняли (не?)правильно. Короче, говоря простым, совершенно не изящным языком - его лихо закадрили и даже шанса скрыться от этой совершенно нелепой слепой любви не оставили. Может конечно Александр и был не против знаков внимания и прикосновений с его стороны (хотя и в этом как-то очень по-дурацки Михаил начал сомневаться), но Москва не был уверен что ему самому это надо - у него может пройдет любовь, завянут помидоры через пару месяцев, а привороженный Питер прицепится как банный лист к одному месту, за уши не оттащишь, он-то в Москву влюблен уже несколько... десятков... лет?.. Словом, Михаил пытался обманывать себя до последнего, а уезжая из Петербурга каждый раз буквально локти кусал, но и просто взять и признаться Саше в своих чувствах не мог - им ведь придется... тайно встречаться?.. и, скорее всего, спать друг с другом?.. Ну ладно, не придется, просто один из них наверняка захочет... Что если это будет Саша? Может Московский и мог позволить себе блажь в шутку называть своего бывшего ученика мальчишкой, тем не менее Александр - молодой мужчина, у него есть свои потребности и если тот уже долгое время любит Михаила, как бы он ни был галантен и учтив, наверняка хочет... Господи... Москва старательно отодвигал от себя эти мысли, убеждаясь, что ему и без всяких там признаний вполне хорошо живется, но ночью на смену им приходили еще более пугающие - что он сам хотел бы сделать с Александром? Миша мог не допускать даже мимолетных фантазий об этом днем, но перед снами - жаркими, бесстыдными, возбуждающими - был бессилен и начинал бояться самого себя. Подумать только, Саша ведь всего сотню лет назад и до груди ему едва доставал, он, как бы ни бесился от этого, нес за юную столицу ответственность, будучи его наставником, ладно, что Питер может чувствовать такое по отношению к нему, в его возрасте неудивительно, но сам Миша!.. да как так можно!.. Прекратила эти пиздострадания как обычно Казань - она может и перестала быть для него женой, но не перестала быть верной подругой, раздающей пиздюли и чак-чак налево и направо всем нуждающимся с примерно равной частотой. После ее краткого визита в Москву, Миша, сверкая пятками, уехал в Петербург - Камалия грозилась поехать с ним и держать его, болезного, за ручку, если ему так уж страшно признаться во всем Саше самому. Она бы свою угрозу несомненно исполнила, следовало поспешить - Мише было проще смириться с отлучением от церкви, постоянной ноющей болью в жопе и кошмарами по ночам, чем с подобным позором. Саша рад был видеть Московского у себя, даже так внезапно и без предупреждения, первый завел разговор: как водится, сначала о погоде, затем о любви, чем несказанно облегчил Михаилу задачу, но принял ответные чувства прохладнее, чем ожидалось по его пылким признаниям - не потащил сразу в церковь сочетаться браком, шокируя попа, только засиял и с позволения Москвы взял его руки, трепетно расцеловав, полушепотом по-французски вновь рассказывая о своей любви и радости, что он в ней не одинок. Все. Ничего из того, о чем боялся даже думать Михаил, ни даже одного поцелуя в губы он себе не позволил, только продолжал пялиться сияющими серебристыми глазами, пока рассказывал очередную историю о своей насыщенной столичной жизни. Миша не понимал. С того дня они вроде как начали отношения, но Саша, задолго до этого в него влюбленный, ни разу не позволил себе ни одного хотя бы чуть более личного прикосновения, что были у них до этого. И лишь когда Михаил уже уезжал обратно в Москву он вдруг понял: на прощание Саша не сдержался, приблизил свое лицо к нему, но отчего-то медлил и Миша сам потянул его в поцелуй. Саша на него не ответил, вернее, на попытку просунуть ему в рот язык так шокировано уставился на Московского, словно при всей своей любви к Европе вообще и к Франции в частности, о французских поцелуях он доселе не слышал. Они столкнулись зубами, Александр так и не приоткрыл рот и Михаилу пришлось разорвать недопоцелуй, выразительно - "Стой, блять, смирно и дай мне показать, как надо делать" - посмотреть на столицу и только после этого, одной рукой обхватив своего визави за затылок, жадно вплетаясь пальцами в шелковистые кудри, пальцами другой придерживая за подбородок, чтобы направлять движения, поцеловал мальчишку ещё раз - глубоко и правильно. Конечно, одно дело - мечтательно вздыхать по возлюбленному, аки рыцарь по чужой жене, и совсем другое - начать действовать, если тебе вдруг дали зелёный свет. Ко всему прочему - как Михаил мог забыть! - у Александра было не так много времени на подобные любовные глупости, о близких человеческих отношениях он в основном читал в очередном сентиментальном романе, примерял образы на себя и Москву, печально-задумчиво вздыхал и шел дальше заниматься своим любимым хобби - участвовать в разработке стратегии очередной войны с Турцией. Посему стоило сделать скидку на невинность Петербурга и не затягивать излишне поцелуй, даже если он оказался столь сладким и долгожданным. Их губы разомкнулись только спустя пару минут и Миша, самодовольно улыбнувшись на прощание, сделал вид что красное как помидор лицо в этой комнате только у Александра и побыстрее уехал в Москву, дабы не доводить себя до греха. В первый раз они стали готовы заняться любовью друг с другом только через несколько лет, общими усилиями поборов робость и страх. Михаилу было хуже - ему приходилось свои панические чувства прятать, а на предложения и намеки Саши авторитетным тоном заявлять, что Петербург ещё к этому не готов, с важным видом уезжать к себе, нежно целуя на прощание, и бешено носиться, пока никто не видит, собирая информацию, как вообще лучше всего и наименее болезненно оформить их первый раз - Миша буквально чувствовал, как поджимает время и вот-вот его припрут к стенке. Камалия кричала с него чайкой: ага, соблазнил он парочку придворных дам в свое время, какой ловелас, ах чтобы опыт получить, и как много опыта секса с мужчинами он от них почерпнул? Москва обиженно сопел и оправдывался, мол, может он имел ввиду бесценный социальный опыт флирта с возлюбленным. Казань, не раз бывавшая свидетельницей, как от любви к Саше ему буквально кружит голову и отказывает дар речи, благо перед не так ещё близко знающим его Петербургом это пока удавалось скрывать, срывалась на совершенно бесцеремонный громкий смех и ее приходилось выставлять. По правде подруга была права, уж каяться так во всем, но разве по сравнению с другими грехами Миши, то, что он несколько раз позволил себе расслабиться в приятной компании для закрепления положительного образа секса в сознании, причем уже после расставания, - не слишком ли это мелкий проступок? Как бы то ни было, в прошлую их встречу как раз и настал день икс. Саша давно уверял его, что готов, что уверен в своих чувствах и что точно не пожалеет, хотя ему-то откуда знать, мальчишка ни разу в жизни ничем таким не занимался. Михаилу, пусть ему и не хотелось это признавать, тоже не терпелось наконец стать с Петербургом одним целым, хоть на краткое мгновение, а как-то сублимировать это желание он не желал. Да, дымчатые глаза Александра, от которых и при личных встречах было не оторвать взгляд, преследовали Мишу всегда и везде, но в особенности по ночам, когда страстная нежность, от которой днями удавалось скрыться под маской гордой Первопрестольной, догоняла его, опрокидывая в свои объятия, и он засыпал, выравнивая дыхание, с грешным румянцем на щеках, блаженно улыбаясь и как святой складывая руки на животе, усилиями невероятной своей воли не давая им спуститься ниже. Потому что – отвратительно и непристойно, развратно и грязно представлять в эти моменты свою столицу, и он почти ненавидел себя, когда такие образы поневоле навещали его во снах. Тем неожиданнее было, что Саша, устав ждать инициативы, сам его соблазнил. Миша запрещал себе его даже трогать, опасаясь испугать невинного юношу своей неуёмной страстью, никогда не пересекал черту нежных поцелуев, пусть отрываться от них становилось все сложнее, а от одной мысли о Саше плоть твердела и болезненно ныла, прижатая грубой тканью брюк. Московский неизменно находил тело Александра совершенным во всех отношениях, не имеющим ни единого изъяна, на их тайных свиданиях трепетно и, как ему казалось, незаметно, он то и дело оглаживал пальцы, плечи, спину, талию, живот и грудь столицы. Прикосновения были совсем легкими, редкими и будто случайными, настолько, что не будь Санкт-Петербург так беззаветно влюблен, и не жажди он любого такого касания от своего предмета обожания, они остались бы абсолютно незамеченными. Может быть поэтому распаленный Питер в один момент наконец решился поставить вопрос ребром и под шумок увел Михаила с бала прямиком в свои покои. Думая об их первой ночи, Москва постоянно ругал себя за излишнюю спешку, грубость, нетерпеливость, словом, все то, что он себе и так не позволял, но все равно считал, что можно было сделать куда лучше, подготовить тщательнее. Саша хоть и был доволен им сверх меры, но что с него, влюбленного девственника, взять, ему явно просто опыта не хватило, а так ругал бы Мишу почем свет стоит. Впрочем, Московский и не знает, что было сложнее: излучать опытность и самоуверенность при почти полном их отсутствии или подстроиться под, как выяснилось, куда более неуемные аппетиты своей столицы, а потому старался даже не думать об этом. Но не вспоминать его вздохи и стоны, нежность кожи, невинность и неопытность, их общие движения было невозможно; насыщаясь Александром до самого отъезда, тем не менее, Москва с ужасом понимал, что никогда так много не мастурбировал, как после него, уже в собственных кремлёвских покоях. Да что уж там, до Камалии он вообще никогда, даже если очень хотелось, а после, чуть освоившись в сексе, изредка стал к этому прибегать, лишь когда возбуждение становилось совсем невыносимым. За эти же пару месяцев он рукоблудил иногда и по три раза на день, спасибо хоть не совсем каждый день, и всегда усиленно просил прощения за свой грех перед Богом, но все равно не было никаких сил не вспоминать ночи с Сашенькой. "Да успокойся ты! - мысленно прикрикнул Московский сам на себя, чувствуя как вновь сбивается дыхание. - Держи себя в руках... озабоченный". Было такое ощущение, что пубертатный период в полной мере смог догнать Москву только в последние годы - догнать и хорошенько ударить по голове чем-то тяжелым в отместку за эти догонялки. Ну или Александр его просто-напросто заразил этой глупостью, нервозностью, максимализмом и завышенными ожиданиями. Миша может и понимал, что возросший интерес к сексу был всего лишь следствием его вроде как наладившейся интимной жизни и юношеской влюбленности, но фантазиями и аппетитами своими пугал себя и безумно боялся напугать Александра - нежного юного мальчика, ничем не заслужившего такого грязного отношения к себе. Нежный юный Александр, между тем, хлестал шампанское, упиваясь очередной военной победой и кокетничая с придворными дамами, а после утаскивал Москву в свои покои с мыслями отнюдь не целомудренными и в чужих переживаниях за его честь явно не нуждался. Саша даже не выбежал встречать его во двор с улыбкой до ушей - наверняка был слишком занят в связи с предстоящей суетой. Так и есть - Санкт-Петербург обнаружился по обыкновению последних лет у себя в кабинете, за стопкой черновиков императорских распоряжений и посланий под грифом "секретно". Лицо, да и вся фигура его, было как всегда великолепно и величественно, однако дерганость движений, сероватый оттенок кожи и недобрый взгляд явно говорили об усталости и напряжении. Впрочем, может он и не просто так называл Москву своим ярким солнцем - при его появлении лицо Саши буквально засияло, губы тронула радостная улыбка, даже на щеках какой-никакой здоровый румянец появился. - Любовь моя, что же вы без предупреждения, я и не ждал... - он как всегда взял Михаила за руку и поприветствовал чувственным поцелуем. Тот как всегда с невозмутимым лицом кисть вырвал и крепко прижал Сашу к себе. - А вы, Александр Петрович, как я понимаю, шлете мне приглашения, шлете, а ждать и не намеревались? - Миша подтрунивал над ним с лёгкой улыбкой, прижимаясь всем телом, вдыхая запах волос возлюбленного. Наконец-то. - Я бросил привычку вас ждать каждый час и расстраиваться, друг мой, теперь лишь радуюсь вашим неожиданным визитам, - после этих слов Михаил взглянул на него удивлённо. Это звучало так... так не по-петербуржски, без всяких унылых размышлений о недоступности его любви, но само по себе вызывало умиленную улыбку. - То-то я и смотрю, что к балу вы совсем не одеты, - пошутил-пожурил Москва и легонько прикусил край ушка Александра. Ну что поделать, сил держать всю страсть в себе совсем не осталось. Саша кокетливо хихикнул и стал с подчёркнуто-чопорным лицом демонстративно вырываться из объятий, притом умудрялся делать это так лихо, что к конечному результату это как раз и не привело, разве что тщательно потерся о Московского всеми частями тела. Миша рвано вздохнул и прижался губами уже к его белой шее, расцеловывая ее. - Ну-ну, держите себя в руках, любовь моя, раз уж вы согласны составить мне компанию, я совсем не прочь повеселиться сегодня на балу, отметить ваш приезд и уже после мы сможем уединиться, - Александр Петрович шептал так пылко, с обещанием и когда, "порываясь вырваться", он в четвертый раз потерся своим пахом о его, у Михаила почти помутилось сознание от желания. - Похвально, Александр, что вы уже распланировали наш совместный досуг, однако до выхода в свет имело бы смысл решить одну проблему, - он резко развернул возлюбленного спиной к себе и уложил грудью на его рабочий стол, благо особо важные документы Петербург успел убрать в ящик, а к упругой заднице прижал, собственно, возбужденную "проблему". - Миша, что ты делаешь? - сердито зашипел взятый врасплох Саша, - Имей совесть, подожди до ночи. Он дернулся, ещё сильнее прижавшись ягодицами к паху Московского, возбуждённо зашептавшего на ухо: - Не могу ждать, зоренька, нет слов рассказать тебе, как я скучал, - Мишины руки скользнули по груди вниз, оглаживая все рельефы тела Александра. - Судя по действиям, ты скучал вовсе не по мне, Михаил, - да, Саша вредничает, но может себе позволить - его здесь практически уморили работой, а ещё и недостаток... любовной ласки сказывается на ворчливости. - Да как же не по тебе? Только о тебе и думал, mon amour. Но я же вижу, как ты напряжен: позволь тебя расслабить, - рука Московского, справившись с застёжкой брюк, скользнула внутрь, легко погладила нежный чувствительный орган сквозь ткань белья и, наконец, ловко пробралась к самой коже. Саша, затаивший дыхание, не смог сдержать стона, чувствуя, как его член твердеет под чувственными движениями. - Да ты хотя бы ммм-мыл руки, охальник? Перед тем как трогать та-ах!.. - Саша нуждался в скорейшей разрядке, это явно прослеживалось по фразочкам-недотрогам и невероятной отзывчивости тела. Конечно Михаил ополоснулся с дороги, не желая отпугивать Петербург запахом пота и пыли, пусть и так далеко идущих планов по совращению у него не стояло. Впрочем, теперь у него стояло кое-что другое, да и, как Миша считал, в чем-чем, а в дрочке он за время их расставания поднаторел, авось и Сашу равнодушным не оставит. - Конечно. А ещё у меня для тебя маленький презент, радость моя, - Саша уже растекся под ним, позволяя делать с собой что угодно, но на слова все ещё реагировал довольно живо, особенно когда Михаил перехватил член у основания, обращая на себя более пристальное внимание. - Уммм... Какой ещё презент? - покорно проявил интерес Саша, мечтая только толкаться в подставленную ладонь, которую, впрочем, тут же убрали. Самому к себе прикоснуться тоже не дали, руки перехватили и пришлось смириться с участием в какой-то Мишиной игре. - Ароматное французское масло, - Москва эффектно, непонятно для кого красуясь, ведь Александр находился к нему спиной и видеть этого не мог, жестом фокусника извлёк из внутреннего кармана жилета дорогой гранёный флакон и поставил перед столицей на стол. Саша честно попытался восхититься, но в его положении это было достаточно затруднительно: помимо того, что подобного добра, привезённого в подарок из самых разных уголков мира у него и не сосчитать, так ещё и раздразненная Михаилом плоть молит о соитии, притягивая практически всю кровь из головы в головку, мешая трезво мыслить. И да, разумеется он помнит как именно во время предыдущего визита Михаила они использовали подобные масла, но поводов для восторга все ещё мало, если, конечно, Московский не бросит маяться дурью и не приступит к делу сию же секунду. - Тебе понравится, - между тем продолжил Миша свою невероятно интеллектуальную речь, открывая флакон и поднося крышечку к носу Александра. Тот послушно принюхался: запах и запах, очень приятный, но из-за него точно не стоило отвлекаться от того, к чему все шло. Московский, впрочем, ответа не ждал, положил крышечку и вылил немного масла на руку, пальцами другой поглаживая Сашу по щеке, сохраняя с ним зрительный контакт. Тот был на редкость покладистым, послушно ожидая, пока Михаил наконец к нему прикоснется. - Аааах-мхм... Миша... - получив желаемое Саша застонал громче, игриво толкаясь бедрами назад. Москва едва не захрипел от этого действия, заставил себя продолжить ласкать Александра, хоть в голове было лишь одно оформленное желание - двигаться прямо в выставленную напоказ дырочку, быстрее, сильнее, грубее... "Подожди, успокойся, не набрасывайся на него, ты не имеешь права," - Миша пытался угомонить стучащую в голове кровь и необузданное желание: подумать только, не так давно он боялся, что Петербург станет обращаться с ним подобным образом, а теперь сам в плену собственной похоти стал рабом своих низменных желаний. От вида, запаха Александра, его объятий Московскому буквально снесло крышу и самообладания хватало только на то, чтобы доставить Саше удовольствие в первую очередь. Благо времени на это как и прежде потребовалось немного из-за крайней неискушенности мальчишки, однако Михаил не позволил себе расслабиться даже когда тот, слабо простонав, излился: во-первых, ему сильно так мешало болезненное возбуждение в собственных брюках, а во-вторых, как выяснилось в прошлый раз, желания Сашеньки такие же неуемные, как и его имперские амбиции, потому если Миша как следует не измотает его перед этими плясками, Александр трахнет его прямо на полу посреди бального зала через пару часов. Москве было, мягко говоря, не очень приятно осознавать, что в построении отношений с самым любимым человеком он все равно использует свой хладнокровный гнилой прагматизм, но находиться целиком и полностью во власти чувств для него было бы куда хуже, поэтому скрипя зубами он играл роль живущего одним днём самоуверенного романтика, в то время как Саша отвечал взаимностью и разыгрывал оскорбленную невинность: - Михаил, вы животное, - простонал Петербург, чувствуя, как на расслабленный вход надавливает смазанный тем же маслом палец. - Нет, хуже - вы несносный ребенок, совершенно не умеющий держать себя в руках и терпеливо ждать десерт! - Но Александр, - резонно заметил Московский, подыгрывая любовнику, которого медленно и с упоением продолжал растягивать уже двумя пальцами, - Свой-то десерт вы уже получили и совершенно несправедливо лишаете меня той же радости. Разве честно? - Честно? А честно игнорировать свою столицу почти четыре месяца и являться без предупреждения когда заблагорассудится? Вы... оооох, ха... ответили лишь на одно письмо, словно бы у вас на самом деле гора важных дел, а глупый влюбленный Саша Романов может себе и позволить строчить вам послания день и ночь, - Александр явно был крайне не удовлетворен как результатом их встречи, так и в принципе - спустя меньше чем три минуты после оргазма у него снова требовательно стоит член, что и требовалось доказать. Миша был уверен, что если бы все было наоборот и это Саша в него вставлял, из него бы уже выебали всю душу. Камалия - единственная с кем Михаил мог поделиться подробностями своей личной жизни и попросить совета - качала головой, уверяя, что все не так страшно и как раз это нормальное поведение для юноши, особенно в их конфетно-букетном периоде, но Москве от того ни разу не становилось легче. - В отличие от вашей светлости, мы, крестьяне, люди необразованные, не имевшие замечательных учителей, о чувствах своих говорим действиями, не привыкли писать о любви поэмы на пятнадцати языках, - Миша продолжал растягивать любовника медленно, терпеливо, загривок осыпая нежными поцелуями и почти сходя с ума от собственного возбуждения, поражаясь подвешенности своего же языка, который и в такой ситуации генерировал что-то связное и вроде даже по теме. - Только на вашу милость и можем уповать, да понимания искать для нашего неразумения. - Что ж, вы правы, - Саша дрожит от нетерпения, желание слишком велико, он уже не может терпеть этих прелюдий и подготовки, перемежает свою речь высокими стонами, но игру продолжает, благо она близится к концу. - Полагаю, я должен простить вашу дерзость, чтобы мы - ааааах! - оба пришли к удовлетворению. Миша не знает какая сила не даёт ему просто взять юношу на этом столе, но требовательно, пытаясь не показать дрожь в голосе, спрашивает: - Саша, ты готов? Просто нужно четкое понимание, что они сейчас всего лишь шутки друг с другом шутят и Романов на самом деле не зол и не против. Если тот хотя бы на секунду выкажет сомнение, неуверенность, несогласие - они прекратят. Да, Миша, останется неудовлетворен, разобьёт в спальне стену и до самого бала будет занят дрочкой, но ни за что не посмеет подвергнуть своего самого любимого, драгоценного мальчика тому... В общем, тому, что тот забыть и простить уж точно не сможет. - Да, Миша, ДА, - Саша не понимает, почему они медлят, Саша может в свои сто пятьдесят с хвостиком и не так похож на обычных людей в глобальном плане, но на данный момент ему хочется простого человеческого трахаться. Миша всё-таки решает не испытывать судьбу и нервы Питера и уточняющих вопросов больше не задаёт, входит медленно и постепенно, чуть не скуля от почти-девственной узости и внимательно наблюдает за Сашей. Тот на рожон не лезет, с первого раза всё-таки запомнил, что насадиться одним быстрым толчком даже с хорошо растянутым входом... может быть довольно неприятно, поэтому хоть и хочет резво толкаться бёдрами навстречу удовольствию, себя сдерживает и только старается максимально расслабиться. Когда-нибудь он станет в этом профессионалом и сможет самостоятельно объезжать Мишу часами, доводя до исступления, но пока трезво оценивает свои возможности. Московский медленно выдыхает, делая первое медленное движение, понимает, что слишком возбужден и вновь захватывает пальцами Питерский стояк, надеясь прийти к финишу одновременно. Начинает двигаться все быстрее и быстрее, как только убеждается, что Сашеньке комфортно и удовольствие он получает не меньшее. Ещё и толкается навстречу, покручивая при этом тазом, стервец, где только подхватил такое?.. Постанывает тихо, слабенько, но так часто и эмоционально, что Миша не знает от чего у него так грохочет сердце: от скоростного темпа или прилива любовных чувств на эти стенания. Саша не может думать ни о чем, кроме удовольствия, которое он сейчас испытывает и которое буквально через несколько минут испытает. Почти. Ещё Саша не может не думать, какие у Москвы красивые и сильные бедра, которые сейчас втрахивают его в столешницу. Кожа у него далеко не самая нежная, после стольких-то пожарищ и других испытаний, но для Романова нет ничего приятней, чем к ней прикасаться. Саша не спрашивал, но наверное Миша и не хочет меняться местами в сексе, поскольку обсуждал всегда только такой вариант. Пусть. У Петербурга много желаний, но он бы скорее лишил императора головы, чем принудил своего возлюбленного исполнять их против воли. Ну, может только... вот-вот, сейчас они закончат, Питер закатит глаза, заманит свою Москву в ванную под предлогом "Что ты наделал, Миша, теперь нам срочно нужно помыться перед балом!", там опустит не ожидающего подвоха Михаила на спину, успокаивающе огладит его бока, и станет целовать-целовать-целовать. Ни о каких вечерних увеселительных мероприятиях уже речи не идёт, когда выбор стоит между ними и сильной чувствительной грудью, которую так приятно ласкать и в которой сильно бьется любимое сердце; талия у него тонкая, фигура ладная, плечи широкие и на них игриво спрятались несколько сбежавших с лица веснушек; а эти ноги, о, какие ноги, они и под брюками казались совершенством, когда же Саша лишь единожды увидел их обнаженными во время вполне невинного совместного похода в баню, то буквально сошел с ума от желания оказаться между этих разведенных ног; но даже без такого похотливого контекста ноги были прекрасны: стройные бедра, острые колени, накачанные икры, сильный подъем стопы, длинные пальцы... Московский был идеален до кончиков ногтей и хорошо об этом знал, насмешливо давая столице обожать его и буквально пожирать глазами. Разве только на живот Мишу перекладывать не стоит: несмотря на оды, которые Петербург готов был петь его восхитительной спине, тот мог реагировать на прикосновения и даже взгляды на нее весьма болезненно. Ещё бы - Саша, мельком увидев, сколько на той спине шрамов, полагал, что каждый из них несёт за собой историю, которую и вспоминать очень неприятно, поэтому трогать их пока не отваживался. Касательно задницы Москвы Александр тоже сам для себя наложил запрет, хоть и сгорал от желания пристроить в нее свой член: он пока и не переходил к решительным действиям, но Миша уже сейчас будто вел себя так, чтобы эту часть тела от внимания любовника максимально оградить, скрыть. Ну, Бог с ним, главное что быть друг с другом им нравится, а остальное не так важно.

***

- Саша, я уже сказал: нет! - злобный голос Михаила, прозвучавший несколько сдавленно, так как его владелец всем телом был прижат к кровати, тем не менее был способен напугать целый полк отъявленных храбрецов, но не одного единственного сбрендившего Сашу Романова. Который, к слову, поступил по-военному хитро и подло: горячими письмами о любви снова заманил к себе, дурил весь вечер голову обещаниями и извинениями за то, что сделал в прошлый раз и в особенности за то, чего не сделал. После многообещающих взглядов за ужином позвал в свои комнаты и уже там, сперва рассеяв нежными и страстными поцелуями внимание Москвы... приковал его загодя заготовленными! кожаными наручниками к изголовью, а сам вскарабкался сверху, обхватив любовника руками за талию и легонько толкнувшись своим полувставшим членом в ложбинку между ягодиц, видимо приготовился того объезжать, что своих любимых лошадей. Но Миша не хотел быть ни покоренной норовистой кобылкой, ни кастрированным мерином, а потому, едва сошел первый шок, стал сопротивляться как разъяренный жеребец: сначала, конечно, для приличия просто отказал и попытался вырваться. Затем, когда понял, что так просто останавливаться Романов сегодня не намерен, стал вертеться под ним ужом, рвать прикованные руки вместе с крепким изголовьем, лягаться, а если Александр имел глупость поднести руки к его лицу, то и кусаться. А сошедший с ума мальчишка, казалось, не обращал на это никакого внимания, по крайней мере очень старался не обращать. Целовал уши и шею, аккуратно и почти невинно избавлял от одежды (на этапе с мундиром и рубашкой, правда, произошла заминка: до сковывания Москвы снять их Саша не догадался, а отпускать сейчас было себе дороже, пришлось оставить просто расстегнутыми), гладил грудь и живот, ласково шептал, что будет нежным и осторожным, и что Мише точно понравится. Помимо паники это вызывало прямо-таки дежавю с прошлой их ночью на этой постели - тогда Романов, правда, ничего ему не сделал, ведь был уверен, что Московский позволит ему творить с собой все что угодно. Но предложение встретило отказ, мольба не получила ответа, ласки остались проигнорированными и в ход пошел подкуп. Чего Москва только не наслушался за тот час: Александр, прерываясь на поцелуи и стреляя ему прямо в сердце жалостливым взглядом, предлагал золотые горы и небо в алмазах, вернуть звание столицы (словно это было ему под силу, хах), делать с ним самим что угодно и т.д. и т.п. Мише было неприятно. Во-первых, что Саша не понимает однозначного "нет", во-вторых, будто покупает его как проститутку, а в-третьих... все эти вещи Москве вроде по умолчанию положены, нет?.. В том смысле, что Романов всегда старался баловать его подарками, клялся в вечной и искренней любви, и в целом сделал бы все что Миша ни попросит. Верно ведь?.. Но если запинаясь и краснея попросил попробовать побыть сверху его милый Сашенька, то после отказа в дело вступила с каждым годом все более сумасшедшая столица Российской империи... Нет, некоторое время его ещё уговаривали. Затем начали откровенно соблазнять. Но когда и спустя три часа торгов ответ остался неизменным, столице это не понравилось и в ход пошел уже шантаж. Московского все так же нежно, но крепко прижимали телом к кровати и осыпали его лицо ласковыми поцелуями, сладким голосом теперь рассказывая не о том, что Миша приобретет, а о том чего лишится, если не ляжет под любовника. Но Москва твердо решил, что не продаст свою задницу (и, что важнее, психическое равновесие), что взбеленило столицу окончательно, до прямых угроз. И опять же, чего Московский только не наслушался от него: предложение разобрать его по камушкам и перевезти в таким трудом покоренную им Сибирь, если Москва сию же минуту не раздвинет ноги было, пожалуй, самым мягким. Тут уж Миша решил, что больше не сможет лежать смирно и что на секс сегодня все равно можно не рассчитывать (разве что церебральный), а просто уснуть он себе сейчас не позволит после всего, что произошло, оттолкнул Сашу и тем же утром уехал к себе, только его и видели. Первое письмо с извинениями пришло в том же месяце и в нем на множество страниц Романов расписывал, как сожалеет о том, что обидел любимого и что больше это не повторится. Но Московский не пальцем делан, имеет при себе гордость, какой хватило бы на всю огромную Российскую империю, а потому они не виделись ещё почти два года. Все это время Александр пытался помириться, писал, даже лично приезжал, да Михаил оставил его топтаться за стенами Кремля, внутрь не пустил. Чисто теоретически, обращаться так со своей столицей он не имел никакого права, но Саша только поскрипел зубами и уехал обратно в Петербург. Политических препон Москва не создавал, а перед своим возлюбленным Мишей он и правда чертовски виноват, что на него тогда нашло только?.. Словом, все извинения Романова так и остались без ответа и только когда Михаил, по нему соскучившись, решает все же навестить они снова встретились и что по итогу?.. По итогу его, скованного и раздетого, нежно ласкают за грудь и высвобожденный из бельевого плена член, твердо намереваясь выебать. Миша все ещё рвется на свободу, сопротивляется и ругается, но прикосновения тонких музыкальных пальцев Саши к сверхчувствительному органу... мфх... слишком приятны, чтобы их игнорировать. Московский представляет себе разные пугающие и отвратительные вещи, чтобы успокоить возбуждение и крепко сжимает бедра и ягодицы, твердо решив, что живым не дастся. Но Господи, блять, Боже, Сашкина властность, его восхитительный запах, нежность кожи и умелые пальчики... Миша хрипло тяжело дышит, еле удерживаясь от стонов и мысленно ругает свое непослушное грешное тело почём свет стоит, однако обласканный пенис уже выпускает первую капельку предъэякулята, а мышцы поневоле расслабляются и к беззащитной дырочке сразу же крепко прижимается... "Он что, прямо сразу?.." - прибалдел ещё и от такой наглости Москва, чувствуя сильно упирающуюся в его вход головку члена, но тут же почувствовал возле сжавшегося мышечного колечка Сашины пальцы в теплом масле. Что, в общем-то, никак не улучшило положение вещей и Михаил бессильно взвизгнул-взревел, точно раненный зверь: - Саша, если ты сделаешь это, я тебя никогда не прощу! Невероятно, но именно это, похоже, срабатывает. По крайней мере Александр на несколько мгновений замирает, а затем отстраняется, тянется за ключами и расковывает руки любовника. В "благодарность" тут же получает кулаком в челюсть, падает на пол и тотчас оказывается под душащим его Москвой. Трезвость и адекватность к Романову уже вернулись, поэтому он не особо спешит давать сдачи, только пытается отстранить перекрывающие кислород руки. Московский, впрочем, тоже не собирался причинять любовнику боль, просто крыша уже от страха поехала, поэтому сразу их и убирает. Его трясет от ярости, он все ещё дико возбуждён и очень хочет вправить столице мозги, что почти идеально вписывается в концепцию секса, но продолжить дело не успевает: Саша толкает его вверх, поднимается сам и ледяным голосом (который, прямо скажем, не вяжется с красным перекошенным лицом и все ещё направленным в сторону Московского стояком) произносит: - Прочь. Одевайся, я не желаю видеть тебя как минимум до утра, а там и поезжай в свою Москву искать себе другую шлюху. С меня довольно. Столица в ярости и спустя мгновение Московский даже внезапно понимает почему, переосмысливая всю историю их нелёгких отношений. Про триггеры свои ему Москва, понятное дело, не рассказывал, слишком гордый, да и Сашу это все не касается, ему жизнь и так проблем подкинет, Миша только надеется, что раз уж тому повезло успеть вырасти и сформироваться, влияние на психику они окажут не столь сильное. И что Романов имеет в сухом остатке? Первопрестольная почти все детство его едва ли с грязью не смешивала, поскрипела зубами на его внешнеполитические успехи, когда вырос; после признания в любви благосклонно одарила нерегулярным сексом, в котором пусть и старалась удовлетворить потребности любовника, но в любом случае все делала исходя из своих собственных желаний, почти без каких-либо компромиссов и уступок. Словом, Михаил сам понимал, что вел себя как распоследний мудак, ещё и в свиданиях Сашину инициативу крайне редко поддерживал. Ну что ему делать с тем, что их увлечения настолько разнились? Кто-то вот искренне обожает оперу, а кто-то прекрасно обойдется и без нее. Но если про недовольство Романова их сексом можно было лишь догадываться, ловя хмурые взгляды и печальные вздохи, то с менее табуированными в светском обществе темами это так не работало и Михаил был... скажем так, наслышан, что Александра в их отношениях многое не устраивает. Москва все же не был подонком... по отношению к Санкт-Петербургу, по крайней мере. Он просто... неловкий идиот, который не решается даже самому себе признаться в собственных чувствах и абсолютно не понимает, что с этими самыми чувствами делать. Ему нравились их с Сашей отношения в нынешнем их виде в первую очередь потому, что с неопытным влюбленным Романовым легко было напускать на себя вид самоуверенного мачо, который всегда знает, что делает и ни секунды не сомневается в своих решениях, тогда как на самом деле Миша был в едва ли не более невыгодном положении, чем якобы более неопытный Саша, особенно учитывая питаемые к нему чувства и... формат отношений, желаемый Московским, который как раз понимал это и злился на себя за эту слабость, надеясь лишь, что с возрастом сможет зачерстветь, срастись с каменной оболочкой, потому что пока все эти эмоции... гхах... жутко душили и смущали. Итак, Москва прекрасно понимал, что ужасно в своих отношениях лажает и каждый день не уставал благодарить Бога, что Саша слишком влюблен в него, чтобы сразу послать лесом, давая время перебороть себя, исправиться. Миша даже понимал, что то, что сейчас произошло - ни что иное как очередная попытка вытащить его из панциря, мольба открыться, позволить притронуться к обнаженной душе, ведь Москва не единожды клялся, что Романов значит для него все, если не больше, так в чем проблема подпустить его ближе? Саша ведь не был особенно зациклен на перенимании власти в постели; если Мише не нравилось то, что он, краснея, предлагал попробовать - тут же отступался. Если говорить откровенно, сотня лет безмолвной войны с возлюбленным учителем не прошла и для Александра даром. Он постоянно чувствовал себя дико виноватым за то, что носил абсолютно ненужный ему статус столицы, отнятый глупыми людьми у боровшегося за него всю жизнь Москвы, а потому в личных отношениях старался это хоть как-то компенсировать, позволяя творить с собой все, что душеньке милого угодно. Все эти мысли закружились буйным хороводом в голове Московского, побуждая его упасть перед Питером на колени, начать пылко извиняться и сделать все, чтобы Сашенька его, дурака непутёвого, простил, плевать какими травмами это обернется для хрупкого сознания и, возможно, даже тела. "Хватит, - Миша пытался привести мысли в порядок, - это он виноват сейчас! Это он накосячил. Он ведь едва не..." Но даже мысль продолжить не смог, затошнило, зазвенело в ушах и словно сквозь толщу ваты Москва услышал высокомерное: - Вон! Не уберешься отсюда через минуту - тебя поволокут сразу в колодки. "Он это всерьез!" - дурнота словно по мановению руки отступила, оставив в голове лишь одну паническую мысль и Михаил понял, что должен сейчас же сделать все возможное, чтобы Романов его не бросил. На коленях будет перед ним ползать, лишь бы... Сашенька - лучшее, что с ним случилось за всю его дрянную жизнь и даже если эти чувства безумно пугающие и непонятные, лишиться его... Он не имеет права! Да, сейчас Александр не совсем в себе, но Миша не делает разделения между высокомерной столицей и мягким Сашенькой, это все частицы одного человека - человека, которого Михаил любит до безумия, ради которого готов на все; и если этот человек Мишу отвергнет это не будет "понарошку", нельзя будет забыть словно страшный сон, как Москва собирается забыть о других происшествиях этой ночи, нет, это будет последним гвоздем в крышке его гроба. - Саша... Московский с блестящими от еле сдерживаемых слез глазами потянулся руками к Александру, готовый умолять о прощении, но того это словно бы взбесило больше - оттолкнул его от себя, упал на кровать и тем же ледяным голосом сказал: - Я собираюсь лечь спать, но если в этот момент рядом со мной окажется кто-то посторонний, придется позвать солдат. Московский не помнит как добрался до своих покоев, все моральные силы ушли лишь на то, чтобы не разрыдаться. Плакать - слабость, а он больше никогда не будет слабым. В отличие от него, тот же Романов легко позволял себе слезы как эмоциональный порыв - за ним буквально с рождения стояла такая сила, что сметёт любого посмевшего воспользоваться мгновением слабости столицы в два счёта. Миша же эту силу собирал по крупицам самостоятельно, поднимаясь из грязи и от каждого толчка судьбы больно бухаясь обратно, а потому прекрасно понимал свое шаткое положение у власти и усугублять его не хотел. Тем не менее морально ему уже очень давно не было так плохо. Вернее именно так - вообще никогда. Самое близкое сравнение: когда этот урод отнял звание столицы - самое дорогое, что когда-либо у Миши было, потом и кровью заслуженное. Сейчас же словно кто-то вырывал из сердца вещь куда более ценную, что упала в руки сама и потому должным образом не ценилась, но без которой жизнь абсолютно теряла всякий смысл. Стоявшие в глазах слезы были наименьшей проблемой - было физически трудно даже сделать вдох, разжать челюсти, поверить, что это действительно случилось, но через пару часов Москва все же сумел забыться в беспокойном сне. Просто потому что так было надо - спать. Когда из жизни пропадает ее смысл, ты все делаешь только потому, что так нужно. Впрочем и сон этот не был долгим, а разбудила Михаила какая-то возня над ним и он тяжело открыл будто засыпанные песком глаза. - Мишенька, - от Александра изрядно пахло вином, глаза блестели, пока он осыпал лихорадочными поцелуями лицо Московского, - мой бедный, бедный Мишенька, прости меня, прости, прости, прости... Михаил даже не понимал, сон это или явь, но не воспользоваться шансом - сильнее его, а потому он поднял руки и трепетно зарылся в Сашины кудри. Нежные. Шелковые. Настоящие. Пару минут они делили поцелуй - то ли голодный, то ли любовный, было не понять. Затем Саша отстранился и вновь принялся расстёгивать на нем рубашку, щедро одаривая поцелуями ключицы, не решаясь встретиться с ним глазами, и лихорадочно повторял: - Мишенька, любимый мой Мишенька, прости меня, если сможешь, прости, я такой идиот, я не хотел... насильно, Боже, что я натворил? Господи, ты никогда не простишь, но прошу, только не бойся меня, хорошо? Можешь оставить, можешь ненавидеть, если это придаст тебе сил, но не... Я не... Я сам любого бы убил, любого, кто посмел бы с тобой так обращаться, Боже. Я... я идиот, идиот, прости, прости. - Саша, ты пьян. Ложись спать, - голос Московского дрожал от эмоций. Сашенька простил его, они будут вместе, Господи, как славно, иначе бессмертие стало бы для него воистину проклятием. Александр ответил мутным взглядом дымчатых глаз и выдохнул ему в губы: - Я не смогу заснуть без твоего члена во мне... Именно в этот момент Москва понял сразу три вещи. Во-первых, Саша прямо-таки в говно, иначе не стал бы говорить столь... откровенно. Во-вторых, манипулировать сексом как средством извинения было такой себе идеей с его стороны, только научил столицу плохому. В-третьих, Саша абсолютно точно не догадывается... о том, о чем Москва вообще предпочел бы забыть. Потому что даже такому несведущему в любовных отношениях человеку, как Александр Романов, не пришло бы в голову предлагать секс сразу после обретения такого знания. А впрочем... Миша вновь попался на те же грабли, что и несколько часов назад - Саша не так часто проявлял инициативу в предложении секса, чаще намекал, кокетничал и заставлял себя уламывать и совращать, а поэтому следовало ковать железо пока горячо. Он скользнул рукой под белье выгнувшегося юноши, нащупал абсолютно сухую сжавшуюся дырочку и разочарованно простонал: - Ты не растянут... Вообще-то даже в нынешнем полусонном состоянии у Миши хватило бы терпения обласкать и растянуть Романова, но вот сам Саша... Михаил в красках представил прошлый раз, когда решил, что выливший в себя бутылку вина Александр - отличный вариант для секса, дайте два. Припомнил, как Саша кричал и выгибался от простых поцелуев, а затем, проигнорировав этап с подготовкой, полностью насадился на его член и завизжал от боли. Москва покрылся холодным потом, представив, что возлюбленный тогда испытал и хотел уже силой уложить Романова на подушки рядом и заснуть с ним в обнимку от греха подальше, как тот дьявольски-пьяно усмехнулся и прошептал: - Я все равно заполучу твой член в себя. Помнишь, ты не закончил мое обучение? Я давно не практиковался. И скользнул ниже, снимая с Московского исподнее, устраиваясь своей хорошенькой кудрявой головкой меж разведенных ног. Миша правда хотел только уложить Александра спать, но в горле пересохло и он буквально не мог произнести ни слова, не мог двинуться. Да, было такое некоторое время назад. Михаил был, пожалуй, одним из немногих долбо... кхм... странных личностей, кто предпочитал своего любовника держать на расстоянии от всякой низкой похоти и разврата. Если б не Саша - вообще бы остановил их нежные отношения на этапе платонической возвышенной любви, где б там у него не зудело. Но какая-то су... пер интеллектуальная личность при юном почти невинном Сашеньке проболталась о таком интересном явлении как минет, заставив того пару дней ходить буквально багровым от смущения, что свёкла, затем ещё пару дней заходясь от возмущения высказывать Мише как это мерзко, отвратительно и кто вообще мог до такого додуматься. И в качестве кульминации, конечно же, предложив попробовать. Михаил, у которого при упоминании глотания члена в первую очередь в голове всплывали отнюдь не сексуальные отношения с Казанью, борясь с тошнотой и робостью, отказался. Саша, что было совершенно на него непохоже, настоял, что хочет попробовать пососать. Москве оставалось только охуеть и согласиться. Когда в непосредственной близости от аристократичного лица Романова впервые в жизни оказался мужской половой орган, тот сморщил свой изящный носик и брезгливо изрёк: "Фу, мерзость какая, и придумают же, извращенцы, зачем это в рот вообще брать" (на этом этапе Московский охуел повторно) и тут же заглотил головку. Посмаковал на языке, погладил им же, легонько пососал и прийдя к выводу, что нуууу, чисто физически не так уж и противно, но все равно конечно буэээ, зачем такое делать-то, взял немного глубже. Москва ощутил себя в Раю ещё когда нежной кожи пениса коснулось только теплое дыхание, в данный же момент понял, что ради такого Рая можно сгореть и ещё пару сотен раз (хотя лучше бы, конечно, наоборот - гореть один раз, а наслаждаться прелестями орального секса за это до конца жизни, а?). Неумелый но очень талантливый Сашин ротик заставил его впервые с начала их сексуальных отношений издавать такое количество стонов, при приближении к кульминации все более высоких. Александр, не подстегиваемый командами, экспериментировал, на практике узнавая, как именно возлюбленному больше нравится. Взять глубоко он пока не мог, но даже так реакция Москвы на такие, казалось бы, незатейливые действия не на шутку его увлекла и когда тот вдруг содрогнулся, хватанул ртом воздух и резко отстранил его за плечи, изливая семя на подбородок и ключицы, очень удивился. Брезгливо поморщился и с юношеским любопытством слизнул пару капель с подбородка. Нуууу, на вкус было так себе, но вот лицо увидевшего это Московского... В общем, такая отвратительная вещь как минет пришлась Александру Романову весьма по вкусу. Самое интересное началось в следующий приезд Михаила. В его отсутствие какая-то сволочь (честно говоря, Москва до сих пор не мог понять свое отношение к этому человеку. То ли отпиздить его хотелось, то ли расцеловать) просветила Сашеньку, как лучше ласкать ртом член (опять же, Миша не спрашивал, наверное, Романов додумался выдать свое любопытство за то, чему он обучит свою партнёршу, иначе это наверняка была очень неловкая сцена). И даже подарила книжку. С картинками. Именно по ней Саша, таскавший с кухни то огурцы, то морковку, усердно тренировался несколько месяцев. И именно сейчас жаждет продемонстрировать свои отточившиеся навыки возлюбленному. Михаил, терпеливо выслушавший всю эту увлекательную историю, в который раз выпал в осадок, не зная, ржать ему или продолжить впадать в ахуй. Саша не приминул этим воспользоваться, усадил его в кресло, расстегнул штаны, мундир, приспустил край белья и... Кажется, в тот вечер Московский кончил дважды. Кажется, один раз даже Александру в рот, что заставило того гневно сверкнуть глазами и... проглотить. Понятно, но с чего Саша вдруг вспомнил об этом именно сейчас? Ах да... - Саш, не стоит, - Миша был уверен, что он ещё и один из немногих долбо... кхм... личностей, которые отказываются от почти случившегося минета. Александр охуел не меньше самого Московского, поднял на него пьяные глаза и ждал пояснений. - Тебе не за что просить прощения, и тем более не стоит делать это таким образом. - Я едва не надругался над тобой, - эти слова Романову дались трудно, он едва не плакал, хотя в этой ситуации был не самой пострадавшей стороной, - моим возлюбленным, столицей моего сердца! Я не знаю, что на меня находит... Оно такое... Резкое, яростное, тяжёлое, я не могу и не хочу приходить в себя, когда это случается, но то что я чувствую... Это не худшее, что я могу сделать с тобой, если это продолжится... голова разрывается... Саша шептал-хрипел эти ужасные пьяные признания, осыпая лёгкими поцелуями бедра, тазовые косточки, живот, грудь Московского, поднимаясь к его лицу и глядя совершенно потерянно в изумлённые голубые глаза. - Я так люблю тебя... Но ты не знаешь, ты не можешь почувствовать как сильно я люблю тебя, так безумно... Не смогу жить, если ещё раз причиню тебе вред. Уезжай, пожалуйста, уезжай в Москву, оттуда я не смогу тебя выцарапать, какой бы бред ни одолел мою голову; возьми все что тебе нужно: любых людей, любые деньги, но скройся от меня. Любимый мой, хороший мой, Мишенька, ты же умный, самый умный из всех, кого я знаю, ты сможешь, пожалуйста, прошу... Саша был в говно и Саша был в отчаянии, бредил, поглаживая, перебирая волосы любовника. Миша только несколько минут назад вернул надежду быть с Петербургом вместе и так просто от нее отказываться не желал, вцепился в Романова как в спасательный круг, мертвой хваткой, хотя уже и догадывался, о каких именно приступах ярости он говорит и что это не сулит ему, Московскому, ничего хорошего. - Ну-ну, малыш, - Москва, пользуясь случаем, ласково привлек его к своей груди, на которой стервец тут же охотно устроился, доверчиво прижимаясь, словно не он тут пару секунд назад настаивал на расставании, - ты преувеличиваешь. В последнее время на твою долю выпало так много войн, ты ещё так юн, и ты устал, ты раздражён, я понимаю. Не кори себя, я знаю, тебе хочется... хочется получить меня таким образом, но я... пока не готов, понимаешь?.. За последние пару фраз Миша тут же отругал себя: Саша ведь точно станет уточнять, когда он будет готов, не отцепится. Но мальчишка пригрелся у него в объятиях, его словно разморило от тепла, и он просто блаженно жмурился, казалось, не особенно вникая в смысл слов. Хорошо бы. Миша попробовал этим воспользоваться и закинуть его безумию крючок адекватности: - Тебе бы отдохнуть от политики, друг мой, ведь ты света белого уже давно не видишь вне стен дворца, развеяться, сходить в театр, империя держится не на тебе одном... - Не на мне одном? - голос "разморенного" Санкт-Петербурга стал совершенно нешуточно стальным, тогда как взгляд остался обманчиво-мягким, - Может, в трудный момент ей помогут эти отщепенцы от дворянства, объединяющиеся в клубы по интересам, где решают, как именно править страной, которая им и не принадлежит и о нуждах которой они не имеют ни малейшего понятия? Или немытая безграмотная чернь вдруг возьмётся за налаживание отношений с иностранными державами? О... - Питер притворно округлил глаза, словно понял истинный смысл слов Московского и схватил его за плечи, - Или ее планируешь удержать ты, любовь моя, вернув себе наконец статус столицы, отодвинув меня на задворки страны, где я тебе и не сдался вовсе, а сам распоряжаться, стараниями моего отца, империей? Тогда ты выбрал совершенно неверную тактику, следовало сначала раздвинуть ноги, чтобы усыпить мою бдительность и лишь затем... - Саша, я пошутил, успокойся, - уверенно и осторожно обронил Михаил. - Я понял, - бескомпромиссно заявил Александр. Все было дерьмово. Самое дерьмовое же было в том, что Москва понимал это, понимал, что вот-вот ему придется драпать, сверкая пятками и буквально воевать с Петербургом за диаметрально противоположные интересы, но не желал в это верить, отрицал, как последний глупец, до последнего надеялся, что обойдется, не мог отказаться от Саши, что стал важнее воздуха, важнее собственной шкуры, чуть ли не важнее страны для Миши. Какая же эта блядская любовь больная!

***

Когда Миша думал обо всей этой несправедливости, ему хотелось совершенно по-детски захлюпать носом. Вот уж никогда он не думал, что его мужчина будет принуждать его заниматься тем, чем ему абсолютно не хочется. Справедливости ради не то чтобы он когда-то предполагал, что у него появится мужчина. Сначала, перенеся все муки и страдания юности и детства, он желал остаться в гордом одиночестве на вершине, держа в своих руках всю возможную власть. Затем, претерпев множество сражений (на поле боя, на политической арене, в спорах и в постели) с Казанью, он решил, что возможно эта женщина, ставшая ему хорошим другом, достойна находиться рядом с ним, ведь она вернула ему смелость и решительность, благодаря ей он никогда больше не позволит обращаться с собой как с тряпкой! А, нет, позволит. Сашеньке Романову, как оказалось, он позволит все. Вообще-то, конечно, он сам согласился. Миша старается не пропускать обиженную мысль, что и выбора-то у него по сути не было. Прежде нежно любимый мальчик Саша пугал его с каждым днём всё больше и больше. Нет, Московский как и прежде готов был ножки ему целовать, напрягало только, что этот Александр охотно бы такой жест принял со словами: "Изволь, презренный смерд". Он становился все более неуправляемым, резким, властным, надменным, и это отнюдь его не красило. Михаил даже не знал, как будет хуже - если, высокомерно не уследив за ежесекундно меняющимся окружающим миром, Питер оступится и покатится вниз с крутой вершины, на которую забрался или... если получит ещё больше влияния и пьянящей разум власти? Москва как-то поймал себя на мысли, что начинает Романова не на шутку бояться. И одновременно с этим продолжает любить. Поистине отвратительная гремучая смесь, и Михаил был уверен, что ничего подобного он испытывать не хочет. Но так или иначе, это было его решением - отдаться Саше, сам предложил, теперь нечего жаловаться. Он старается не слышать подленького шепотка в душе, мол, ага, предложил, чтобы только подлизаться к столице, поскольку в последнее время у Александра в фаворе вовсе не любовник, а его собственное монархическое безумие. "В очередной раз продал свою шлюшью жопу за неприкосновенность и привилегии, ммм, а что ж ты ещё умеешь кроме этого," - даже для самого Москвы, привыкшего быть резким и критичным к себе и окружающим, его собственные мысли звучат слишком ядовито, нечего и думать, что Саша бы с ними согласился, но не мог не терзаться угрызениями совести, что он пошел на это не ради того, чтобы доставить удовольствие возлюбленному, а чтобы усмирить его гнев и получить толику ласки. Всё-таки Миша надеялся, что раз уж с времён монгольского владычества прошло очень много времени, раны на душе поджили и это не будет так больно и ужасно - Саша ведь любит его, он не станет делать ему плохо... наверное... Хотя... ну чего тут уже строить из себя невинность - происходящее между ними в покоях Петербурга может и являлось своего рода таинством, недоступным обычным людям, актом священной неугасаемой любви, если обращаться только к чувствам и эмоциям, с точки зрения физиологии же все до безобразного просто - сброс сексуального напряжения, обыкновенный процесс для получения оргазма. И Мише казалось... Миша надеялся, что если у Саши... если Саше становится хорошо от... определенных действий, то и для него самого это должно сработать, разве нет? Сам же Александр был в восторге - наконец он получает то, чего хочет, что принадлежит ему по праву. Они оба были разгорячены после многообещающего свидания и совместного принятия ванны, Питер уложил любовника в собственную постель и покрывал его тело нежными поцелуями, стремясь успокоить. Миша нервничал, это было очевидно, был слишком зажат и напряжен, хоть и, судя по лицу, сам не понимал, что что-то идёт не так. Что ж, вполне понятно. - Ты ведь ещё... Ммм, - Саша озорно, игриво ему улыбнулся, - ... девственен в таком плане? Хоть ситуация ни разу не была смешной, Москве вдруг отчаянно захотелось хохотать. Ну да, в один из моментов, когда дурман любви заставлял откровенничать больше положенного, Миша вдруг решил признаться Питеру, что он единственный мужчина, с которым у него были такие отношения. Но право слово, лучше бы мальчишка ничего не уточнял, особенно в момент, когда барьер, защищавший хрупкое равновесие Московской психики от дурных воспоминаний, был так тонок. Вообще, было бы хорошо. Если бы Мише пришлось выбирать, он бы с радостью отдал свою девственность Саше, пусть и пришлось бы подождать этого каких-нибудь семьсот лет. Если бы до Саши никто не смел его касаться, он бы, пожалуй, смог преодолеть и юношеский интерес к этой теме, и влечение, и все что угодно, даже чувства Камалии бы оставил без ответа, если бы не... не... - Я буду очень нежным, обещаю, - Саша видит эту красноречивую смену эмоций на лице, но скорее принимает ее за волнение, выцеловывает соски Москвы, слушая сорванные вздохи и разговаривает с возлюбленным терпеливо и ласково, успокаивая. Миша в свою очередь делает вид, что успокаивается, а сам ловит следующую паническую мысль: если Саше это понравится... а ему это понравится... он захочет заниматься таким постоянно! Один раз Миша, черт бы с ним, выдержит, но это... Но Московский не мог возразить, оттолкнуть, сам не знает, почему. Язык немел, не воспроизводя возражения, руки обессилели, и непонятно, что послужило тому причиной: раньше Михаил вполне бодренько ускользал от Сашиных поползновений, то сводя все к шутке, то кокетливо отодвигая неизбежное на потом, мол, пока не хочу, не готов, давай не в этот раз и тому подобные отмазки, так и не решаясь на серьезный разговор. Да ну и о чем им там говорить? Саша охнет, пожалеет его (будто он нуждается в чьей бы то ни было жалости!), снова пообещает и пальцем не трогать, а потом очередной приступ параноидальной ярости "Ты не любишь меня? Не уважаешь? Ты не хочешь быть со мной, Миша? У тебя есть кто-то другой, Миша? Я тебе не нравлюсь? Может ты просто играешь со мной? Собираешься подсидеть меня, Москва? Презираешь свою столицу? Не веришь в меня? Не веришь мне?" и тушите свет. Когда Саша в адеквате он и так относится к Мише безумно трепетно, не лезет куда не надо, даже если такое развитие событий ему не сильно нравится, а когда не в адеквате, его бы не остановило даже если бы Москву на его глазах изнасиловало все монгольское войско. Теперь он не мог сказать и слова против потому что вроде как сам точно согласился?.. Или боялся вызвать гнев Петербурга? Или не хотел его ранить очередным отказом и "Я передумал"? Или хотел отвлечь Сашу от выжимающей из него все соки политики хотя бы на одну ночь и самому получить от него хоть немного внимания впервые за последнее время? Неважно, Миша вдруг почувствовал прилив храбрости: ну что такого Саша сможет сделать ему за пару часов? Ему, который не единожды горел практически дотла, который был вынужден проводить в шатре у Орды по несколько суток напролет, ему, которого не остановили ни жутчайшие сибирские морозы, ни вооруженные до зубов "хозяева" (ха-ха) завоевываемых им земель? Конечно, Миша крайне сомневается, что результат этой ночи ему понравится, но вынести это в сравнении с остальным - легче лёгкого, а отвертеться от продолжения уж он найдет способ! И вообще, быстрее начнут - быстрее закончат. На волне самоуверенности Московский притягивает Александра за волосы к себе, зарываясь в шелковистые волнистые пряди и целует глубоко и мокро. Романов от неожиданности не выдерживает напора, падает на него сверху, но на поцелуй отвечает весьма резво, притираясь к любовнику всем телом, обозначая свое возбуждение. Мишу это едва, но тревожит, хоть он и понимает, к чему все идёт, невольно смыкает ноги, чтобы никто между ними не пристроился, но сладкими губами Саши не на шутку увлекается и приходит в себя только когда тот сидит аккурат между ними. Но этого столице мало: он закидывает одну коленку любовника себе на плечо и начинает покрывать ее поцелуями докуда дотянется, другой рукой захватывая и поглаживая Мишину сильную ладонь. - Пожалуйста, скажи мне, если тебе будет неприятно, - Саша смотрит в его глаза пристально, серьезно, дожидается кивка. "Неприятно!" - хочет громко сказать Московский, но не может вымолвить ни звука и даже не понимает что именно неприятно. Сашины прикосновения, его поцелуи сами по себе отвращения не вызывают - они приятные, лёгкие, любящие, даже чуть-чуть возбуждающие. То что он находится у Миши между ног? Да нет, во множестве моментов, когда они баловались (ничего пошлого, честно! нет) - щекотали друг друга, тискали - им приходилось находиться и в более неловких позах; да и во время прелюдии Миша ничего не имел против нахождения Саши в любом положении по отношению к нему, главное, чтобы непосредственно кожа к коже (ну как не имел против: старался не паниковать раньше времени и поскорее перекладывать Сашу в более комфортное положение). То, что они собираются сделать уже заранее неприятно? Пожалуй, да, только скажите на милость, как об этом заговорить, когда сам предложил попробовать? Саша между тем отслеживает по лицу любовника все эти противоречивые эмоции, но мысли он читать все ещё не может, а никакого явного отторжения не замечает, поэтому рискует продолжать. Одной рукой подхватывает Московского под ягодицу, придвигая, располагая его удобнее для себя, чувствуя неуверенную дрожь Первопрестольной, другой всё-таки (эх, не время пока!) спуская коленку с плеча и взамен легонько обхватывая головку члена Москвы, подвигая подушечкой пальца крайнюю плоть и лаская пока совсем невесомо и медленно. - Миша, все в порядке? Я могу продолжать? - Александр пристально смотрит в бесстыжие голубые глаза. Михаил в ответ жмурится, то ли от приятных ощущений, то ли не желая ловить его взгляд, не в состоянии отвечать достаточно искренне. - Да, пожалуйста, быстрее уже, - Миша говорит это четко и уверенно, памятуя, что это все ещё его идея и подбадривая себя всеми предыдущими лозунгами своих мыслей по кругу. Да и полно, Саша, ничего пока такого не делает, кто ж откажется, чтоб ему продолжили надрачивать? Саша ласково сжимает его руку и игриво сжимает его член, практически лишая воли к сопротивлению. Он может и не совсем специально, по крайней мере сам Саша очень хочет в это верить, ненавязчиво и неотвратимо обрубает своему визави любые пути отступления: показывает поддержку, поглаживая костяшки пальцев и тут же, одновременно, едва-едва демонстрирует свою силу в данной ситуации, трогая куда более нежные и уязвимые места, давит на то, что соблюдение его интересов поможет им обоим привести эту ситуацию к взаимному удовольствию - все как по методичке, написанной со слов мудрого учителя Михаила Юрьевича, разве что применяет Саша эти знания теперь не только на дипломатических встречах, но и в такой, довольно неоднозначной ситуации. Удручает только реакция собственно Михаила Юрьевича - Петербург однозначно видит, что тот не получает удовольствие, только подстраивается и будто готовится терпеть все неприятные вещи, которые будут делать с его телом. Романова это злит - Боже правый, он ведь не насильник, к чему только такие переживания?! Хочется прижать Москву за горло к постели, связать его и отыметь как следует, грубо, но чтоб больше не скулил, будто его насильно здесь держат, чтоб знал, как к нему и его выходкам пока милостивы! Александр, еще находясь в почти полной адекватности эти мысли обрывает - какая ересь, ему только не хватало срывать постоянно преследующую его в последнее время ничем не мотивированную агрессию на собственном любовнике, ещё и в такой ситуации, конечно, чтобы думать так о своей столице у того появились веские основания! Да и вообще - Миша мальчик нежный, за полвека их отношений Александр уяснил это достаточно четко. Его попервой вводило в заблуждение вечное сучье выражение лица Московского, да воспоминания о вполне себе едком и обидном юморке его бывшего наставника (пустая коробка в день их знакомства порой казалось совершенным пустяком на волне свежих негативных эмоций), но реальность была такова: с Мишей нельзя обращаться даже капельку грубо. Конечно, будь они на самом деле врагами, Саша нашел бы не один способ лишить иголок этого ёжика, ощетинивающегося на любое неоднозначное замечание в его сторону, но в нынешних реалиях Питер предпочитал его покой от таких замечаний только охранять. Нельзя сказать, что ему было не жаль: его юношеское тело и все ещё бушующие гормоны требовали максимального разнообразия в близости, хотелось перепробовать все и сразу, однако куда лучше, если в этом участвует разнеженный и априори на все согласный Михаил, а не запуганный и напряжённый. Вот и сейчас, спустя всего несколько минут аккуратных ласк Москва все же расслабился, откинул голову в сторону, предлагая и дальше доставлять ему удовольствие и тут же жестоко обломался: - Ты готов? Продолжаем? - Саша не мог сдержать себя от того, чтобы сделать интонацию утвердительной, даже повелительной, будто общался с каким-нибудь Константинополем или Парижем и продавливал своего оппонента. Отпустил его руку и пальцами легонько нажал на местечко под мошонкой, не доходя до ануса, пока только намекая. На этот раз Мише потребовалось больше времени, чтобы ответить согласием, однако мысли, убеждающие его в надобности происходящего понеслись по очередному кругу, а Саша, после двухсекундного перерыва для осмысления вопроса, вновь начал ласкать головку, помогая определиться с выбором. - Да, все хорошо. Ничего нахуй не хорошо, когда Саша пододвигает поближе флакон с маслом (он все время стоял на кровати? как они его только не опрокинули и не залили все вокруг?) и пока только обмакивает пальцы. За пару секунд, пока он подносит их к крошечному входу и промазывает и его, Миша старается максимально расслабить тело, но судя по всему, несмотря на все свои невероятные усилия не преуспевает, потому что слышит: - Ох, ты... Ммм... Миша, расслабься немного. Тонкий пальчик Саши входит внутрь с небольшим трудом и поглаживает тугие сжавшиеся вокруг него стенки изнутри, пока Москва старается погасить зарождающийся приступ паники. Сильная тонкая ладошка ласкает чувствительный член так хорошо и правильно, вот бы Романов ещё не трахал его пальцем в этот момент, ммм... Но этого ему кажется мало и, не дожидаясь, пока Миша окончательно расслабится (чего, в общем, и не произойдет), второй смазанный палец Саша медленно, но неотвратимо проталкивает вслед за первым. Москва охает, широко распахивает глаза и замирает в состоянии какого-то шока. - Тшшш, я не буду пока больше вставлять, Мишенька, потерпи, котенок, мой милый, мой хороший мальчик, - Саша вновь расцеловывает щеки и лоб любовника: Миша бледный как смерть и одновременно с этим какой-то лихорадочно горячий, дышит с присвистом, но не отталкивает, вообще почти не двигается. У Саши в глазах темнеет от похоти, он до этого только представлять мог как там туго, горячо и хорошо, теперь же, чувствуя болезненно пульсирующие вокруг его пальцев мышцы, едва сдерживается, чтобы тут же не заменить их своим членом. Даже будь Миша к этому моменту достаточно растянут, все равно бы не рискнул это сделать, не в этом эмоциональном состоянии - ждал, пока первый шок чуть отступит, чтобы хотя бы двинуть пальцами внутри. Михаилу плохо. Или нет. Волны жара и холода приливают одна за одной, он не может даже понять, что чувствует, но когда ощущает первое движение у себя внутри забывает сделать вдох и цепляется за локоть Саши ослабшими пальцами. - Подожди, Сашуль, подожди немного, - шепчет быстро, лихорадочно, сбиваясь, словно боится не успеть, словно вот-вот произойдет нечто плохое, впервые за этот вечер решаясь немного остановить любовника. Александр действительно замирает, затем требовательно целует Московского в губы, привлекая к себе внимание и спрашивает: - Ты в порядке? - спрашивает, впрочем, так же, как спрашивал и до этого, с совсем не вопросительной интонацией и Москва внезапно думает, что что бы ни произошло Александр уже не остановится, он почувствовал под собой слабого, почувствовал, что трахнет его этой ночью и не прекратит уже ни при каких обстоятельствах. Мысль, хоть и бредовая, удручает, но чуть не скулит Миша совсем не из-за нее. Почему же ему так хреново-то? Не физически даже, за несколько минут он вроде бы даже понял, как именно нужно наладить дыхание, чтобы так не сжиматься, понял бы сразу - проникновение всего лишь двух тонких пальцев было бы ещё менее болезненным. Нет, то не слишком приятное, что он испытывает, вполне ожидаемо - Миша за прошедшие несколько столетий там себя никак не стимулировал, мышцы не привыкли и тело не знает, как реагировать, но откровенно говоря, даже на повседневной основе ему доводилось испытывать более сильную боль. Но эмоционально... даже в шатре с Ордой не было так плохо. Было тяжело, мерзко, больно, унизительно, но не... не так. Может потому что то были пытки, которые хочешь не хочешь нужно было вынести, а сейчас любимый Мишин мальчик обласкал его, разнежил, поманил за собой обещанием неземного блаженства, а когда Миша по-детски повелся - по самую белобрысую макушку окунул в старую травму. Вот так, вдох-выдох, рационализм вновь вернул все на круги своя, получилось совладать с собой, а ещё нельзя было всю ночь находиться где-то в отлете, нужно было что-то говорить, как-то двигаться и Михаил неожиданно робко для себя прошептал: - Можешь двигать... Но осторожно, хорошо?.. Саша вместо ответа оставил несколько поцелуев на веках любовника и чуть-чуть попробовал двинуть пальцами глубже - Миша выдохнул довольно резко, но вроде все было в порядке. Романов не мог перестать наслаждаться ощущениями, пусть пока только пальцами. Конечно, с Мишей оказалось много мороки, и это они ещё даже с подготовкой не закончили, но Саша напоминал себе, ради чего это все затевалось и предвкушал то удовольствие. К тому же, их любовь и не нуждается в подтверждении страстью, это просто приятное дополнение, верно ведь? Московский не знал, что он чувствует во время подготовки: воспоминания удалось на какое-то время взять под контроль, а по поводу просто двигающихся пальцев у него в заднице, если оценивать трезво, он испытывал не так много эмоций - и не приятно особо и не больно. Саша очень помогает (хотя если так посмотреть, помогает он только себе) не переставая дрочить его член как только рука не устала, принося мммассу... приятных... ощущений, ох. Но когда Романов вдруг попытался просунуть внутрь ещё один палец всё-таки сжался и воспротивился: - Саш, куда? Не надо... Саша смотрел на него очень голодно, потемневшими от страсти а может просто от тусклого света глазами. Как ему только терпения хватало не выебать Мишу сию секунду? Москва может и старался не замечать Питерский каменный стояк, упирающийся ему в бедро, но все же не выходило. - Мишенька, любимый, надо, - поцеловал беспомощного любовника в уголок губ и всё-таки вставил что хотел, пережидая, пока тот выгнется волной от нахлынувших чувств и подуспокоится. Три. Нужно хотя бы три. Этого хватит чтобы качественно растянуть вход, чтобы внутрь мог безболезненно проникнуть чл... Кха-кха. На последней мысли Московский даже закалялся, успел за время своих медитаций снова подзабыть к чему все идёт. Он снова и снова проговаривал у себя в голове, что это необходимость, чувствуя гибкие пальцы, растягивающие, трахающие его. Саше хватило пары минут, чтобы наиграться, хотя как раз Саша считал, что дал Мише уж слишком много времени, чтобы привыкнуть к ощущению вторжения. Петербург дрожал и от нетерпения даже забыл в очередной раз уточнить готов ли Миша - справедливости ради, навряд ли бы он услышал отрицательный ответ, но Московскому все равно стало неприятно. И малость страшно. Александр подтянул его к себе за белые бедра, перехватил под коленками и развел ноги в стороны, устраиваясь между ними, услышав тихий, долгожданный удивленный вскрик. Ухватил Москву за затылок, прижался к губам, готовя к инопланетному вторжению и наконец направил свой член в рястянутую дырочку. Миша чуть протестующе? дернулся, но тут же затих, себя сдерживая и замер, принимая пока лишь головку. Саша дрожал от напряжения с каждой секундой все сильнее, покрываясь потом, желая только толкаться сильнее, ну же, ведь почти уже. Сначала все равно мягко поцеловал Московского. И ещё. И ещё, пока не добился осмысленного взгляда любовника, разрешения двигаться. Убрал его прядь волос за ухо и сделал первое медленное поступательное движение. Миша на самом деле был неплох, сравнивая с тем, как он реагировал до этого буквально на каждый шорох, теперь воспринимал движения внутри довольно благосклонно, растекаясь под Александром и вроде даже в обморок при этом не падая. Саша входил в Московского очень медленно, глядя ему в лицо, чтобы отследить момент, в который тот может почувствовать что-то неприятное. Он и сам был в напряжении, едва сдерживаясь от быстрых движений, но оказавшись полностью внутри почувствовал себя хорошо как никогда: никаких слов его многогранного словарного запаса не хватит, чтобы описать то, насколько ему было хорошо: его чувствительный орган плотно со всех сторон облегали стеночки горячего нутра его возлюбленного, который тоже был в возбуждении и ждал, пока тот начнет двигаться, кроме того, под ним не кто-нибудь, под ним Москва, величественная гордая Первопрестольная столица, покорная ему, покоренная им, кто бы ещё мог похвастать подобным?.. Миша чувствовал себя странно с членом Саши внутри. Не плохо, а именно странно, непривычно, но даже когда тот начал двигаться - это никак не было похоже на то, что делал с ним Есугей, вообще ни разу. Миша все ещё не мог воспринимать то, что они делают спокойно, но и плохо ему от этого не было. Даже... в целом... вот он ещё обхватит собственный член у основания и задвигает рукой... Ох, просто заебись. Все изменилось буквально в секунду, будто кто-то щёлкнул переключателем - на самом деле досадная случайность, пока один под шумок решил увеличить амплитуду движений, другой в это же мгновение случайно резко дёрнул бедрами и от последующего болезненного толчка Мишу буквально накрыла паника, снова стало больно и плохо, как несколько минут назад, только в разы сильнее. В отличие от прошлых раз чувство не утихало, а только разгоралось, а Саша ещё и добавил в этот костер полений, продолжая двигаться, не сразу осознав, что что-то пошло не так. У Москвы в голове набатом усиливается сигнал тревоги, а тот ни дернуться не может, ни подать голос, слишком тошно, больно, плохо. Не получается даже сосредоточиться на ощущениях физических - так громко звенит в голове. И из-за этого же звона, из-за помутнения сознания совсем не слышит, что говорит Саша, хотя уплывающим взглядом видит, как его губы двигаются. Как он себя чувствует, наверное, спрашивает, что ещё, но Москва только звон в ушах слышит и пытается отдышаться, прийти в себя. Нервы сдали, Московский резко выдохнул прямо в губы любовника, понимая, что если это продолжится, он просто-напросто выпустит разрывающий лёгкие крик и позорно разрыдается под Александром, чего он себе позволить уж точно не мог. Плевать, он думал, что сможет, но это так... так... Если Романову в отместку захочется всыпать ему плетей, пусть, но это выше его сил. Слабыми руками упирается ему в грудь и Саша вроде даже останавливается, что-то спрашивает снова, но Москва его в любом случае не слышит, одну из разведенных ног поднимает, прижимает стопой к животу столицы и с усилием в ослабших мышцах толкает, поворачиваясь на живот, заставляя член выскользнуть из него, становится на четвереньки и собирается быстро ползти с огромного ложа к спасительной двери, пока в голове пульсирует только одна мысль: "Бежать!" Но Александр не понимает, что происходит, он захвачен страстью и своим безумием, прижимается к его спине сверху, пылко исследуя шею мокрыми поцелуями и шепчет: - Mischa, où vas-tu, mon amour? А у Миши словно уши заложило, только грохот сердца отдавался в воспаленном сознании, он хрипло и тяжело дышал, больше пораженный ситуацией. Он, скованный льдом беспомощности на четвереньках стоит на кровати, пока мужчина сзади него прижимается к его промежности тяжелым налитым кровью членом, обжигая ухо горячим дыханием. Эта ситуация так напоминала ту, что даже спустя несколько столетий, прошедший огонь, воду и медные трубы город, покоритель множества уголков земного шара, известный своим дерзким и невыносимым характером, снова слаб и бессилен, словно котенок, дрожит, не в силах сопротивляться, отдаваясь во власть победителя. Хочет закричать "Не надо!", но изо рта вырывается только невнятное хрипение. Хрипение, которое можно интерпретировать очень по-разному, и Саша делает это совершенно неправильно: скользит руками вниз по его телу, сжимая, лаская, обхватывая член и это действие на полсекунды позволяет Московскому прийти в себя: он совершенно непочтительно спихивает столицу и пытается отползти в сторону, но ноги снова будто подкашивают слабость и апатия, он падает лицом в простыни, умоляя Господа, чтобы Александр больше к нему не лез, просто исчез из этой комнаты: сил на сопротивление больше нет. Саша обижен такой реакцией, собирается возмущённо развернуть Михаила за плечо обратно к себе, когда слышит более однозначно трактуемый звук - сухое рыдание. Что? Но почему? Если было плохо, сказал бы сразу, что происходит? Растерянный раздраженный взгляд скользит по дрожащей спине Москвы, вдруг цепляясь за едва заметные при слабом освещении уродливые шрамы от плетей. И как-то так не?удачно вдруг вспыхивает свечка, что внимание сразу привлекает доселе ни разу не замеченный (Миша ему свои шрамы давать подробно разглядывать не любил) след на самом загривке, явно оставшийся от... человеческих... зубов?.. Скорость, с которой рождённая сознанием догадка пробуждает в нем неистовствущую взрывную ярость, напугала бы самого Александра, если бы вся его кровь не бурлила с такой силой, что не осталось ни крупицы самоконтроля. КАК?! КОГДА?! КАКОЙ УБЛЮДОК СМЕЛ?!. Москва принадлежит Романову, никто и никогда больше не должен был его касаться! Тем более делать то, что, судя по всему сделал какой-то подонок! Разворачивает к себе крупно дрожащего Мишу, властно берет за подбородок и восклицает: - Назови мне имя и эта мразь захлебнется в собственной крови. Миша отворачивается, его все так же трясет, но не плачет, он никогда не позволяет себе плакать. Попытался что-то выдавить, но губы так сильно дрожали, что не стал унижаться ещё раз, смолк. А Сашу тоже трясет. От бешенства. Он поверить не может, что какая-то гнилая сука смела... Вот только... Смела что? То, что уже давно, несмотря на явное Мишино несогласие пытался сделать он? Укол от собственного сознания ненадолго отрезвляет и Александр, досадливо фыркнув, ненадолго отступает от Москвы, свернувшегося калачиком на огромном ложе. Подходит к дорогому французскому шифоньеру, выбирает одну из своих ночных рубашек, что, теоретически, будет впору Михаилу; накинув халат выглядывает в коридор и передаёт одному из охранников наказ через пару минут принести ему кружку горячего молока с медом, Романова не волнует, как это будет исполнено; возвращается к кровати, разворачивает Московского к себе, напяливает на него белье и прижимает к своей груди. Его бы конечно, помыть, хотя бы ополоснуть прохладной водой, но ведь не дастся, а сам не в состоянии. Мишу приходится оставить ещё на несколько секунд - принять у оторванной от стирки служанки молоко и попеременно дуя и пробуя, вновь к нему вернуться. За пару минут тот практически успел прийти в себя и теперь, судя по всему, занял глухую оборону, ничего не собираясь рассказывать. Ну и пусть с ним, как в его любимом фольклоре сказано - утро вечера мудренее, пытать его на ночь глядя Петербург не собирается, раз уж секс на неопределенное время откладывается, сейчас имеет смысл только успокоить Москву и уложить спать. Саша садится к Михаилу, прижимает его к себе и, уже почти успокоившегося, отпаивает молоком, поглаживая по бедовой голове и бормоча укоризненно: - Дурак ты, Миша, почему сразу не сказал? Тот глядит из-под полуопущенных пушистых ресниц устало, недоверчиво - полагает, что тема не закрыта и про его предыдущий "сексуальный" опыт его ещё допросят с пристрастием? Ах, какой молодец, вправду самый умный город, что знает Петербург. Утром его не выпустят из покоев, Александр лично не сможет ни есть, ни пить, пока не узнает, какой конкретно бляди он оторвёт член, заставит проглотить и отрубит голову. Как вообще кому-то в голову пришло делать такое... такое, с великой российской бывшей столицей, тем более пользующейся безусловным расположением столицы нынешней? Это не останется безнаказанным, причем под наказанием Александр подразумевает кровавую резню, не меньше. Но пока на дворе ночь, пусть и светлая, укладывает убаюканного любовника в свою постель, нежно целуя в уголок губ на сон грядущий.