Невероятные приключения Бантан в российской глубинке

            «Судьба у каждого человека всегда, конечно, своя:             Кому-то достаются лавры, а кому-то лишь «шишки»…             Мы вам расскажем историю нашу, дорогие друзья,             О русской девушке, приютившей чужого                                                                   мальчишку…»

      

      Пока Маруся с Хосоком добирались до деревни, девушка всю дорогу рассказывала, какой удивительный человек её тётя. Сама Глаша про себя не любила говорить. А деревенские смаковали её историю на разные лады…       Правдой про тётю Глашу с Марусей давным-давно поделился дед Мотылёк — местный пасечник и бывший председатель колхоза, Матвей Матвеевич Мотылёк.

***

История тёти Глаши.

      Тётя Глаша — это тётя Маруси, двоюродная сестра её мамы.       «Когда Глаше было шестнадцать лет, был у неё жених деревенский. После армии на ней жениться обещал. Девушка ждала его, да только не вернулся он в родную деревню. Там, где служил, нашёл себе девушку городскую, да так в городе жить и остался. К тому времени у Глафиры мачеху парализовало, а отец уже шесть лет как умер. Женихов в деревне её возраста не было: кто постарше — все при жёнах, а мелким ещё только лет по десять-двенадцать было. А Глаше уже восемнадцать стукнуло. Больную мачеху не бросишь, в город не уедешь. Да и ладила хорошо Глаша с мачехой. Женщина была к ней добра и любила как свою родную дочь. Глафира прекрасно понимала, что в ближайшую пятилетку не видать ей жениха. А так она девушка добродушная, весёлая, улыбчивая, в общем, мягкая по характеру.

Двадцать три года назад.

      Мимо деревни цыганский табор проходил. Цыганки по дворам ходили, гадали да еду выпрашивали. Одна цыганка пристала к Глаше:       — Дай, милая, погадаю, да всю правду расскажу.       Глаша руку подала. Цыганка говорит:       — Ох, не лёгкая у тебя судьба. Сирота ты. Будешь счастлива после сорока лет. Но… ребёнок у тебя вот-вот будет, на подходе уже.       Глаша рассердилась на такой расклад. Ей всего восемнадцать, к тому же она всё ещё девственница. Какой ещё ребёнок? Врёт нагло цыганка. Дала ей Глаша яиц десяток, да прогнала со двора. «И так дел полно, некогда тут попусту разговаривать.»       Ушёл табор в неизвестном направлении.       Пока Глафира бельё на речке полоскала, да потом руки озябшие в бане в тёплой воде отогревала, успели цыгане у неё курицу украсть. Соседка видела, что в сарай зашли, шуганула ружьём цыган, они и сбежали.       А Глаша у себя на крыльце ребятёнка нашла… Чуть живого.       Ребёнка в избу занесла, на кровать положила. А он горит весь и даже голоса не подаёт.       Побежала Глаша в медпункт. А по пути и знахарку оповестила, и старосту деревенского. Всех домой привела.       Медсестра какой-то укол сделала… Баба Маня (знахарка) отварами дитя отпаивала… Глава думал: «И что теперь с этим дитём делать?»… Спала к вечеру температура у мальчика, и он стал звать: «Чимин, чимин.» Больше ничего из его слов разобрать не могли. Бредил что-то малец на языке тарабарском. И на цыганский не похож… Никто так и не понял, что за язык.             Деревенский глава говорит:       — В райцентр везти дитя надо, в милицию сдавать.       Женщины запротестовали. Вылечить мальца сначала нужно. Кашляет сильно ребёнок, простудили его цыгане.       Всей деревней мальчика на ноги ставили. Кто жир гусиный принесёт, кто молочка козьего, кто носочки ему свяжет, кто игрушку принесёт, да одежду хорошую, что мала своим детям стала. За месяц поставили ребёнка на ноги. Кашлять перестал, щёчки пухленькие наел, улыбаться стал, на вид годика три ему было.       А мальчонка хорошенький: губки пухленькие, глазки — чёрные смородинки, только узкие. Азиатских кровей ребёнок оказался… Как улыбнётся — не ребёнок, а солнышко.       Прикипела душой Глаша к мальчику. На деревенском сходе попросила ей дитя оставить. Сыном, мол, ей будет, иначе не видать ей радости материнства. Рожать-то не от кого. Не чужих же мужиков отбивать у жён.       Голосовали. Против только председатель был. Боялся, что вернуться за дитём цыгане. Но против большинства не попрёшь. А вопрос с бумагами только он да глава деревенский уладить могли. Уговаривали всей деревней председателя Матвея Мотылька. Уговорили общими силами. А главе деревенскому, чтобы ребёнка как Глашкиного сына записать, пришлось телёнка нужным людям отдать. Да и получается, что родила девушка его в пятнадцать лет. И глава затребовал, раз он столько сил и времени на это дело положил. Да ещё и сговор всей деревней совершили. Бычка-то с колхозной фермы отдали — считай, украли (и не важно, что он себе каждый год бычка с фермы забирает — сам же учётчик)… Потребовал, чтобы у дитя отчество было Иванович, ведь сам-то глава — Иван. Глаша согласилась, а куда было деваться-то?             И стал мальчик:       Ноябрь Иванович Добродеев. (В ноябре нашли-то его).       А так как все помнили, как он говорил «чимин-чимин», так мальчонку и прозвали — Чим Чимыч. Да по сей день так и зовут. Уже двадцать три года с тех пор прошло… Все и забыли уже, что он Ноябрь.       Чим Чимыч знает, что он приёмный, но маму свою любит. Глаша всю свою любовь и нежность ему подарила. Вырастила, выучила. И теперь Чим Чимыч — ветеринар местный. Деревенской живности прививки делает, кастрирует, лечит умело… Хороший парень вырос.       Самостоятельно корейский язык выучил. Даже жену свою Раечку тоже научил корейскому языку. И они, плохо ли, хорошо ли, но между собой разговаривали. Раечка смеялась, что у Чима за блажь такая — лучше бы английский выучил, и то пользы больше было бы, чем от корейского. В их краях отроду корейцы даже мимо не проезжали. Мужу Раечка не перечила. Она его буквально боготворила: непьющий, ласковый, заботливый, а уж красивый какой, не смотря на то, что не известно, каких кровей в нём намешано… Узкоглазый же — может, казах, а может, киргиз или монгол. А уж если улыбнётся, у Раечки сердце трепещет. Не жалеет, что город бросила и за парнем в деревню поехала. Познакомились они, когда Чим Чимыч учился в городе на ветеринара.       Чим жену тоже очень любит, а уж в своих дочках-близнецах, Машеньке и Дашеньке, души не чает. Раечка в деревне библиотекой и клубом заведует.       А Глафиру теперь тетей Глашей на деревне зовут. Она же уже молодой бабушкой стала, в сорок один-то год. Женщина всё такая же весёлая, озорная хохотушка, не изменил её возраст, разве что телом посправней стала. Внучки её «бусинка» зовут. И ни разу Глаша не пожалела, что усыновила Чимыча. Пока его растила, научилась самогон варить. Мужчины же в доме не было, а огород вскопать и по хозяйству помочь за деньги никто не хочет, а за чекушку — пожалуйста. Вы не подумайте, Глафира мужиков не спаивала, за самогон они ей помогали, а вот оплату она жёнам отдавала. И самогон без записки от жён или матерей не продавала. Самогон тёти Глаши называется «глашевка». Научилась его она разный делать: и апельсиновый, и клюквенный, и брусничный, и на травах — целый ассортимент. Поэтому и славится её самогоночка в округе. Лучше всякого магазинного алкоголя будет!»       — Вот такая судьба у тёти Глаши. — Маруся задумалась, закончив рассказывать примолкнувшему Хосоку историю жизни своей родственницы.       — Вот приедем, я тебя со всеми познакомлю! В деревне хорошие люди живут…

***

      Когда пара добралась до райцентра, там их уже ожидал Сашка-тракторист на своей машине, посланный заботливой тётей Глашей.       — Маруся! Здравствуй! — кинулся обнимать девушку Сашка.       — Ну, здравствуй, джигит! — Маруся тоже обняла мужчину, — Как дела? Как семья?       — Живём помаленьку. Я смотрю, ты с ухажёром? Знакомь, давай! — Санька внимательно осматривал парня.       — Саня, познакомься — это Хосок, мой любимый человек. — Марусины слова вызвали в Хоби такую гордость, что он выпятил грудь колесом.       «Словно индюк» — подумал Саня, но руку протянутую охотно пожал и сам представился, — Александр. На что Маруся прыснула, повторив:       — А-ЛЕК-САНДР!!! Не верь ему, Хоби. Санька-джигит он!       И пока они по сельским колдобинам до тёти Глаши добирались, Маруся рассказала, почему Сашку джигитом называют.

***

      «Сашка — «джигит» — тракторист (прозвали джигитом ещё в детстве, потому что он верхом на свинье катался). Подружка-хрюшка у него была, звал он её «Звёздочка»… Дрессированная была, могла всякие предметы приносить, даже калоши. А ещё вальс умела танцевать. Сашка даже для деревенских с ней представления устраивал. Когда пришло время зарезать свинью, Санька её заколоть не дал, в лес увёл, да там и оставил… Потом деревенские мужики в лесу кабанят видели розовых вперемешку с полосатыми. Видимо, нашла себе Звёздочка дружка лесного — кабана.»       — Да! Было такое дело, — засмеялся Санька, — Друзей предавать нельзя, иначе себя уважать перестанешь.       Хосок понимающе закивал и поднял вверх большой палец. Мол, уважаю.       Когда Сашка подвёз их к дому тёти Глаши, та уже стояла на крыльце с хлебом-солью и по-русски встретила гостей. Как полагается с поклоном, и троекратными поцелуями.       Хосоку такая традиция понравилась. Как и полагается, хлебушек, отщипленный от каравая, он от души макнул в соль, от вкуса которой потом аж зажмурил глаза.       Тётя Глаша рассмеялась и пригласила их в дом, поскорее водички испить гостю заморскому.       — Тётя Глаша, а где Чимыч? — спросила Маруся.       — Они с Раечкой и детьми на море поехали отдыхать. Вернутся уже на днях. Давайте я вас накормлю, отдохнёте, а потом ты своего корейчика с местностью познакомишь. На озёра его своди, деревню покажи, с соседями познакомь, — предложила женщина.       — Да. Хорошо, так и сделаю. Хоби, ты не устал? Прогуляемся по деревне? — спросила Маруся.       Хоби только довольно закивал. Сначала из стороны в сторону, что означало «нет, не устал», а потом сверху-вниз, соглашаясь, что «прогуляться он не против».       Тётя Глаша накрыла стол. С Марусей они пригубили настоечки, а Хосоку предложили попробовать «глашевки». Мужчина деревенский алкоголь оценил, сравнив его с очень крепким соджу.       — Всё, друзья мои, идите, гуляйте! А мне к соседке нужно — мы с ней платья шьём. А потом на луг пойдём, сено переворачивать. А ты, Маруся, вечером корову мою, Раду, в хлеву запри, там открыто. Она сама домой придёт, тебе останется только дверь закрыть. Ну, можешь подоить её, если помнишь, как это делается, — подтрунивала над Марусей тётя.       — Конечно, помню! Если умеешь, разве можно разучиться? Подою, конечно, — пообещала Маруся.       — Хорошо. Ведро с марлей найдёшь на кухне. Хлебушка чёрного Раде дашь. Она любит, моя кормилица. Хорошо вам погулять, — пожелала женщина и, прихватив цветастую тряпочную сумку, видимо, с тканями и фурнитурой, вышла из дома.       Маруся прибрала со стола и позвала Хосока на Лебяжье озеро искупаться, пообещав, что вечером, после дойки коровы, они попарятся в деревенской баньке…

***

      Поздно вечером, после ужина, баньки и посиделок с тётей, Маруся, прихватив ватное одеяло, потащила Хосока на крышу сарая, где, расстелив его, предложила мужчине «смотреть на звёзды». Конечно они смотрели на эти огромные и яркие звёзды в чёрном небе, но только после того, как жарко нацеловались и…

***

      Хоби наблюдал за созвездиями Большой и Малой медведицы, дышал деревенским воздухом, пахнувшим свежескошенной травой, сеном, парным молоком и чуть-чуть, совсем немножко, когда ветерок дул в их сторону — навозом. (Но это не важно).       «Вот где жизнь настоящая, а красота-то какая кругом…» — думал Хосок и неожиданно выдал реп:                         «На тёплой крыше с тобою лежим                         И звёзды на небе считаем яркие,                         Увидеть «падающую» мы хотим,                         Чтоб вместе загадать желание…»       — Марина! Давай ребятам сообщим как тут классно. Пусть прилетают. Они точно это место оценят, — предложил Хосок.       — Я только «ЗА»! Прошла неделя, а я уже соскучилась по ним. Мы столько времени провели вместе. Люблю их, как свою семью. Завтра договоримся о том, куда их поселим, и вечером ты позвонишь, пригласишь их. А сейчас пошли спать в дом, на мягкую деревенскую перину! Спать будешь как младенец! Я тебе обещаю. — Маруся подхватила одеяло, и они, спустившись с крыши, отправились спать.       А вдалеке слышались переливы гармони и песни о любви, которые женщины, отдыхающие от дневных забот, пели на вечерних посиделках.