17. Банька, веник, два «ствола».
13 августа 2022 г., 19:00
Искупавшись в озере грязном,
Папуасами стали мы чёрными.
Керосином отмоемся в бане!
Заодно развлечёмся голыми…
Рядом с деревней находились два озера: Лебяжье, где лебеди кормятся и отдыхают, и Грязное — так его прозвали после того, как по пьяни тракторист Сашка-джигит в него с открытой цистерной мазута въехал. Сашку всей деревней тогда оттирали, а озеро стало мазутным, и птицы, даже глупые утки, к нему не приближались. И вот в одну тёплую ночь наши Намджины решили искупнуться, да романтическую ночь провести на природе, так сказать. Ну и перепутали озёра-то. Нырнули в грязное!
— Ерошааааа! Ерошааа! — заорал Намджун, залетая посреди ночи на веранду, где обосновался на ночлег знахарь, и своим криком напугал Ерофея, как говорится, до усрачки.
Ерофей, подскочив на кровати и увидев двух черномазых парней, выдал:
— Твою ж мать! Ёбушки-воробушки! Вы откуда такие явились, граждане папуасы?
— Скорей, Ерофей, помоги! Джина змея укусила. Мы хотели ночью искупаться. А она как укусит! Хуёвище деревенское! — скороговоркой выпаливает Джун на чистейшем русском языке. Что запомнил, то и сказал.
— Тише! Без паники! Если змея укусила — это не беда. Я помогу. Иди, садись сюда, Джинушка, — показал Ерофей на табурет напротив себя.
Джин на трясущихся от страха ногах сделал пару шагов и буквально рухнул на табурет.
Ерофей уложил ступню Сокджина себе на колени и начал делать пассы руками над двумя маленькими ранками на его ступне, при этом нашёптывая какую-то непонятную для парней мантру.
— Ну вот и всё. Не переживайте, всё будет хорошо. Ты, Джин, даже и не заметишь изменений. А теперь пойдёмте, призовём вашу змею! К утру приползёт, и мы её поругаем.
Парни, переглянувшись, потопали на улицу за Ерофеем и наблюдали следующее действо.
Ерофей поклонился на все четыре стороны света, обернулся трижды вокруг своей оси, и, подняв руки вверх, к ночному небу, снова зашептал какие-то магические слова.
Не долго Ерофей шептал, минут десять всего, а потом как ни в чём не бывало сказал:
— Что же я сразу-то не додумался: нужно завтра всем вам защиту от укусов змей поставить. Вот утром росы наберу и сделаю. А теперь — в баньку, отмываться, негритосики! Как же вы не в то озеро-то нырнули? Хоть бы сказали о планах своих. Я бы вам и палатку дал, и пикник устроил, и костерок разжёг, и потом ушёл бы восвояси. И озеро бы вы не перепутали. Ладно, отмывайтесь. Там у меня керосин есть. Пойдёмте, покажу.
или первую?) ступеньку крыльца, только-только починенную Ерофеем, вместе с отвисшей не вовремя нижней губой. И если опустить русский мат, то упал он молча. А если учесть, что выбежавший из избы на звук сирены Гука Чимин, который закатился в беззвучном смехе, то можно считать, что тишина во дворе у Ерофея стояла абсолютная…
после бани) конкретно, через минуту калитка позади него распахнуто щерилась, а парень улепётывал по деревне так, что только волосы развевались.
Зная, что каникулам когда-никогда придёт конец, а его доброе сердечко будет скучать по месту и людям, которые стали дороги, он решил, что не лишним будет оставить себе память… (читай — «оставить о себе память»).
У Тэхёна никогда не было врагов. До этого лета. Поэтому, заглядывая через забор в огород, где жил его единственный, кого он действительно считал своим злейшим врагом, Тэ немного робел. Но отступать было некуда… Он забрался на скамейку рядом со штакетником и, высмотрев Мефистофеля, купающегося в детском надувном бассейне посреди двора, прицелился в него из фоторужья…
Зрение у гусака было как у орла! А через забор он перелетал, не нуждаясь во взлётной полосе… Падая с лавочки, фотоохотник поначалу намертво зажал кнопку спуска, а потом руки начали трястись… Кадры пролетающего над его телом пикирующего бомбардировщика (да! Мефистофель тоже испугался!), Тэхён никогда никому не покажет…
Оконфузившийся беспилотник Мефистофель побрел через калитку к бассейну смывать следы конфуза. А Тэхён, только что из бани, обтирал видимые места лопухами, сорванными по дороге.
— Сука! — с досадой прошипел Тэхён.
***
Оставшись одни, парни огляделись… Прихватив канистру и намочив пару полотенец, не жалея жидкости для снятия мазута с их немаленьких тел, принялись оттираться. Запашище стоял такой, что впору противогазы надевать. Истопленная банька ещё не остыла, а от дурманящего запаха керосина стало и вовсе нечем дышать. Намджун, решив запустить с улицы свежего воздуха, потянулся к ручке окна, с силой повернул её и сильно дёрнул на себя. — Ой! — и в руке у Джуна осталась оконная ручка. Он резко обернулся на Джина, стоявшего в позе цапли и достававшего с полки бритвенный станок, ими доселе невиданный, не иначе как со времен царя Гороха завалявшийся в баньке у Ерофея. — Сойдёт ноги побрить. Открой окно, дышать уже нечем, — да вот только взглянув на собрата по несчастью, увидел крепко зажатую в руке ручку, и сразу понял, что если уж они не угорят, то, нанюхавшись керосина, мультиков точно насмотрятся… — Намджун, блять, ты как всегда в своём репертуаре! Ваши руки не для скуки? Ладно, пока я ноги брею, ты мне спину ототри, — Джин подал ему хорошо смоченное в керосине полотенце, а сам открыл дверь в предбанник, и поступающий свежий воздух позволил парням хоть немного продышаться. Поставив одну ногу на лавку, Джин нагнулся, сбривая тупым лезвием слипшиеся от мазута волоски. Намджун, увидев откляченную задницу Джина, хотел уже было к ней пристроиться втихаря, но вдруг заметил пиявку, присосавшуюся аккурат на его копчик. — Рыбка моя! Тебе сзади ничего не мешает? — хихикнул Нам, потыкав пальцем в измазанную мазутом живность, больше похожую на маленький хвостик. Она чуть пошевелилась, а потом бессильно повисла между аппетитными половинками. — Похоже, дичаешь ты, Джин-и, на деревенском-то свежем воздухе. У тебя хвост растёт, головастик ты мой широкоплечий! — Джун звонко пошлёпал обеими руками по его круглой заднице. — Какой ещё хвост? Что там тебя смущает? Раньше вроде никаких претензий не было! — Джин покрутился вокруг себя, пытаясь разглядеть свою задницу. Ничего толком не увидев, он прикоснулся рукой к пояснице. — Пониже руку опусти, — Джун изо всех своих лидерских сил старался сдерживать смех, но это у него плохо получалось. Он начал тихо подхрюкивать. Джин, двинув рукой вниз, наткнулся на прибалдевшую от паров керосина пиявку, резко распахнул глаза и, широко разинув свой красивый рот, оглушительно завизжал… — Блять! Сними с меня эту извращенку! Голубой кровушки захотела, сукааа! — он схватил за плечи Намджуна и тряс так, что челюсти того начали выстукивать мелодию из балета «Щелкунчик», а руки тюленьими ластами зашлёпали по влажным голым бёдрам. — Если ты меня отпустишь и выключишь «сирену» я попробую её керосинчиком напоить! Может тогда сама отвалится, — с широкой улыбкой ответил «спасатель». Красавчик отцепился от его крепких плеч, заметив уже наливающиеся синяки от своих объятий, резко захлопнул рот, покорно повернулся спиной и наклонился, оперевшись руками о полок. Джун щедро плеснул керосина на уголок полотенца и прижал к висящей закопчённой верёвочкой пиявке. Через минуту та отвалилась от драгоценного тела, так и не поняв, чем же таким ароматным её опоили. — Фууу, полный отсос! То есть отстой! — Джун выбросил её в открытую дверь. Теперь Намджуну нужно было сосредоточиться на оттирании спины красавчика, а не на своём медленно, но верно поднимающемся достоинстве. Он быстренько сдобрил две мочалки гелем для душа и тщательно взбил пену, принимаясь натирать одной рукой спину, не оставляя без внимания сладкие персиковые половинки Джина, а другой намывал себе грудь, живот и… да, яростно намывал. — Джин-а, я, как Юлий Цезарь, могу два дела одновременно делать: тебя мыть и себя, — тёр и неотрывно пялился на выставленные аппетитные булочки. Красавчик не оборачиваясь, продолжал брить ногу: — Да я смотрю, ты и попиздеть ни разу не любишь, как Юлий! Так вот, учти, Цезарь, если моя задница останется немытой, то я на тебя, как Брут, покушение устрою. — Рыба моя, не злись, всё будет в лучшем виде! — он быстренько зачерпнул в ковш воды и смыл пышную пену, оголяя сверкающую чистотой пятую точку парня. — Хорошо стоишь! — Джун огладил упругую попку Джина, в которую тут же упёрся своим стояком. — Что? Торкнуло уже? — посмеиваясь через плечо, Сокджин посмотрел в затуманенные от возбуждения глаза Джуна и вдруг почувствовал, как тот уже тычется ему в зад членом. — Сукааа! Убью! — парень взвыл от неожиданной попытки проникновения, — Ты куда свой хобот тычешь, слон! Совсем, блять, сдурел! Ты ж без смазки! — вырвавшись из рук Намджуна, орал Джин и отмахивался от него бритвенным станком как шпагой. От такого завывания, разносившегося по округе, соседские собаки, прижав уши и поджав хвосты, ломанулись в свои будки-убежища и дружно завыли. — Прости, мазут смыл, а смазку я с собой в баню не ношу, — ржал Джун, прикрывая своё возбуждённое достоинство, — Рыба моя, ну виноват, каюсь — не удержался! Уж очень красиво ты стоял! — оправдывался и извинялся лидер, продолжая пятится назад, не видя валявшегося и уже расквашенного куска мыла, в которое и наступил… Поскользнувшись и на мгновение зависая в воздухе в позе руки-ноги-голова-жопа, звучно шлёпнулся на уже отмытую от мазута пятую точку и покатился по мокрому и скользкому от пены полу, хватаясь по пути за всё, что попадалось под руки, пытаясь затормозить. Джин звонко смеялся над лидером, наблюдая как с грохотом падают тазик с ковшом. Берёзовые веники, баночки с ароматическими маслами сыпались с полочек и разливались, придавая ему ускорения в скольжении. — Йохууу! Фигурное катание на заднице заказывали? — выпалил Джун, смеясь и глядя на обалдевшего от происходящего с одной побритой ногой красавчика. Остановился голожопый фигурист, аккурат уткнувшись носом в начисто выбритый пах Джина. — Открой ротик и скажи: «Ааа!» — прищурившись и ехидненько улыбаясь, попросил Джин. — Ты правда этого хочешь? — расплывшись в лёгкой улыбке, спросил охрипшим от возбуждения голосом Джун. Красавчик в ответ лишь закивал головой. Такого Сокджина хотелось касаться, ласкать, целовать его пухлые приоткрытые губы и прижимать к себе… А находиться между его разведёнными длинными ногами было уже слишком. Этот жгучий брюнет занимал все мысли Намджуна. Он видел его во снах, даже тогда, когда спал с ним в обнимку. Он был влюблён в него без памяти, до самых кончиков пальцев на ногах. Две горячие ладони легли на упругие бёдра, сжимая и ближе притягивая к себе. Языком проведя от основания до головки, Джун аккуратно погрузил член Джина себе в рот. — Ммм… — красавчик слегка толкнулся, проникая глубже, и снова гортанно застонал. А у Джуна волна ледяных мурашек пробежала по телу от такого трепетного и жаждущего его ласк Джина. Лидер смотрел на своего парня и не мог оторвать взгляда. Он нежно гладил его по пояснице, посылая вибрации по его разгорячённому телу, крепче сжимал бёдра и не давал парню отстраниться, когда почувствовал, что его движения участились и разрядка близка. — Боже, дааа! — Джин отчаянно забился в оргазме, толкаясь по самое основание, кончая тому в рот, выгибаясь в спине и прижимаясь ближе пахом. Джин, отстранившись и тяжело дыша, рухнул на слабеющих ногах в объятия Джуна. Лидер смотрел на красавчика и думал: «Никогда прежде он не был так прекрасен, как сейчас». Рэпер нежно касался его губ своими, а в низу живота всё горело… У него натурально ехала крыша от желания обладать Джином. Два сплетённых тела растянулись на полу. Намджун, обхватив крепкой рукой талию своего парня, притянул поближе и в ту же секунду подмял его под себя, а тот лишь тихо, едва слышно, простонал. Он хватал ртом воздух, цепляясь за плечи своего секс-монстра. Лидер же, нависая над ним, смотрел просящим взглядом и тянулся к его губам за поцелуем. — Ты такой… Такой… — не смог подобрать слов Джун. — Ну какой? — с нескрываемой улыбкой смотрел в его глаза с поволокой Джин. — Охуенный! — наконец на выдохе смог сказать по-русски Джун, вспомнив выражение Ерофея. Он подхватил валяющуюся под боком баночку с облепиховым маслом, макнул в неё пальцы и прошёлся ими по всей длине стоящего члена, щедро его умасливая. — Не могу больше терпеть, прости, — и медленно толкнулся в узкое нутро, — Ты сильно сжимаешь меня, расслабься, любимый, — шепнул Джун на ему ухо. Вид лежащего под ним красавчика заводил его ещё больше, заставляя сильнее сжимать его подрагивающие от возбуждения бёдра. — Быстрее, прошу, — сдавленно прошептал Джин, еле сдерживаясь и понимая, что он вновь близок к оргазму. Ему хотелось кричать, и он кричал, потому что ему было хорошо так, как никогда ещё не было. Джин кончил себе на живот, тяжело дыша от удовольствия. А Намджун снова и снова толкался в упругую попку… Через несколько минут он закрыл глаза, издав хриплый рык, и сделав, наконец, несколько финишных движений, замер и излился глубоко внутрь. В это время Ерофей сидел на крыльце, подперев руками подбородок, слушая, как его банька издавала ругательства, сладкие стоны, гремела тазами, замолкала, заходилась от смеха и снова стонала. — Это вам не скрипучая душевая кабинка! Эта всё выдержит! Эх, хорошо ж дирижируют, окаянные, — крякнув, усмехнулся в бороду Ерошка, встал и отправился в дом, чтобы попытаться заснуть под лающе-воющую симфонию. В эту тёмную ночь вся ушасто-блохастая добродеевская служба охраны, дружно солируя, не дала выспаться местному населению: лаяла и завывала в унисон разносящимся стонам и скулежу из баньки Ерофея. Романтика, мать её! А утром Ерофей разбудил Намджинов словами: — Вот ваша змея, приползла, родимая. Только зря всех переполошили! Это ужик оказался… Видимо, Джинушка, ты ему на хвост наступил, вот он тебя и укусил. Просто так уж не укусит — только защищаясь, — Ерофей поглаживал в руках ужа, а Джин снова завопил как ужаленный, и спрятался за спиной Джуна. — Не ори! — приказал Ерофей, — Животинку напугаешь. Если к живности относится с любовью, то и она тебя не обидит. Готовьтесь! Сегодня я вам устрою романтическую ночь на озере, всё будет по высшему разряду. Ранним утром гуляющая неподалёку от баньки курица, увидев выброшенное ночью Намджуново «угощение», косолапо подбежала, схватила его клювом и проглотила. Почти… Через секунду она широко разинула клюв и, вывалив мазутно-керосиновую пьянчужку на землю, остервенело закопала её поглубже. Ну и гадость же эта ваша «заливная пиявка»!***
Чуть позже Ерофей, вспомнив, как слушал вчерашнюю «музыку», доносившуюся из бани, решил порадовать гостей настоящей русской баней. — Сегодня организую я вам, голуби мои, баню, — сказал Ерошка парням за завтраком, — С дубовыми и берёзовыми веничками, с мятой, с ледяной купелью, с медовыми натирками, ну и друг к дружке притирками. Намджуну, как самому мускулистому, Ерофей доверил коромысло, два ведра и велел с озера натаскать в баню воды, показав все ёмкости, которые надо заполнить. — С мостков воду черпай осторожно! Вёдра мне не утопи! И по тропинке в баню носи… Одёжу с себя сними — изгваздаешь. А на ноги, вон, калоши обуй — новые они, второе лето только ношу… — Ерофей ведь мужик бережливый. Сняв с себя всю одежду и оставшись в белых боксерах, Намджун надел калоши, к которым ноги за время, проведённое в деревне, стали привычными и пошёл за водой по тропинке, указанной Ерофеем…***
Ёнджун, которому вчера из Сеула позвонила мама, решил найти брата и поделиться с ним семейными новостями, которые ему пришлось выслушать от словоохотливой родительницы с мельчайшими подробностями, да ещё и по два раза. На крыльце раскорячился Ли Куй, мешая Ёнджуну спуститься: — Что ты расселся-то так, хён? Тебя не обойдёшь! — возмутился мужчина. — Легко вам с небольшими мужскими органами и сидеть, и бегать. А меня вот природа наградила! Так и сижу, и хожу, и живу теперь на «широкую ногу», — бахвалился Куй новоприобретённым достоинством. — Видели мы эту «природу»! Чонгук даже на видео снял этот «божий промысел»! — Ёнджун, наконец, перебрался через примолкнувшего Ли Куя, который вдруг вспомнил, что в тот день, когда он стал «большим» мужчиной, Чонгук взялся настраивать его фоторужьё… И откуда только вдруг прыть такая взялась! На четвереньках, перебирая руками и ногами, Куй рванул в избу, чтобы уничтожить порно-улики.***
Умучившись вусмерть, пока зачерпывал воду в вёдра, нацепив их на гнутую палку, которую выдал ему Ерофей, Намджун из своего IQ смело отминусовал десять баллов. И если в один из моментов он подумал, что справился, то глубоко ошибался… Начерпал он не только в вёдра, но и себе в калоши. Попытки идти в горку в мокрой резиновой обуви, с прилипшей от пота чёлкой и неся на вытянутых руках гнутую деревяшку с полными вёдрами, которые мотались как перпетуум-мобиле, оказались провальными. Братец, который увидел восьмую или девятую попытку Джуна преодолеть пригорок, остановился наверху, разглядывая ноги брата, которые начинались зелено-коричневым, прикрывающим срам, куском ткани и заканчивались хлюпающими калошами. Упорства лидеру было не занимать. Он лишь на минуточку остановился, чтобы отдышаться. — Ты что делаешь, Нам? —заинтересовался Ёнджун. — Воду в баню таскаю! — Зачем? — Нууу, чтобы мыться… — А ты не пробовал поменьше пачкаться? — ржёт Ёнджун. — Ой-ой-ой, шутник какой нашёлся! Помоги лучше! — Джуну давно уже было не до смеха. С заданием-то ведь он не справился… — Ладно, — пожалел брата старши, — Протяни мне вон ту корягу, — кивнул он на коромысло, — Я тебя вытяну. Сказано — сделано! И в мыслях уже празднуя победу, Намджун, проклиная так полюбившиеся ему калоши, поскользнулся, почти добравшись до вершины… Две одновременно взятые ноты и бас хрустнувшего коромысла не слышали в доме Ерофея только те, кому «медведь на ухо наступил». То есть… Все услышали! Все и прибежали на звук пукающего «пионерского горна», который издавали неконтролирующие себя во время свободного полёта и феерического приземления братья Ким. Джун и Ёнджун валялись на мостках, раскидавшись вместе с гнутыми вёдрами. Колорита картине добавляло коромысло, которое они по инерции продолжали тянуть каждый к себе. — Ах, вы ж твиксы обкусанные с разных, етить, фабрик! — в растерянности Ерофей развёл руками, — Иди, погляди на своего, — толкнул он замершего Джина в плечо, — У него, кажись, вся начинка в калоши стекла…***
Воды в баню натаскали общими усилиями. Оба-два потерпевших, искупавшись в волшебном озере, под конец даже присоединились к остальным, подавая вёдра по цепочке. А Тэхёну было очень интересно следить за всеми делами, которые Ерофей называл «подготовкой бани». — Если у тебя баня готова за час — это не баня! — вещал Ерофей, нашедший «свободные» уши таскавшегося за ним по пятам Тэхёна, — Главное, чтоб камни прогрелись! Им часа три-четыре надоть! Мы ж не мыться в бане будем. Вот с этого момента Тэша слушал, уже не пропуская ни слова из рассказа Ерохи. — В русской бане, красивый ты мой, парятся! А откуда в бане пар, спрашивается? — строго посмотрел учитель на своего ученика. Техён облизал губы и повторил за Ерофеем: — А откуда в бане пар? А тому только этого и надо. Начав рассказ про то, кто и как ему каменку клал, с кем он в город за баком ездил, да в какое время веники нужно заготавливать... Ерошку было уже не остановить. И только разведя в ведре щёлок и объяснив, для чего он нужен, Ерофей задумчиво взглянул на Тэ… Тот, в выданных Ерофеем (самое то, так сказал знахарь) трусах, расстёгнутой рубашке (в бане было уже жарко) и в сбитых на задниках ботинках от Testoni, всё так же маялся, стесняясь спросить о «наболевшем». — Можно, — махнул рукой Ерошка, отвечая на неозвученный вопрос парня, — Я тебе отвару из герани дам. Плеснешь на каменку и узнаешь, как должон у мужика орган работать… На износ! Прикусив большой палец на руке и застенчиво улыбнувшись догадливому Ерошке, Тэхён, шаркая в спадающих ботинках, пошустрил к дому, чтобы собрать свои и Гука мыльно-рыльные принадлежности и всякие разные пузырьки-флакончики-бутыльки, которые макнэ скупал в неимоверных количествах на всякий случай. — Гук-ииии! — Тэхён в нетерпении скакал рядом с макнэ, — Мы пойдём в баню самые первые! Шевелись! Пока Джин с Джуном калоши Ерофея отмывают на озере! — А куда нам спешить? — Чонгук, не отрываясь, смотрел в телефон, боясь проиграть в Piano Tiles. У Тэхёна расплёскалась обида в зрачках, и он, забирая узелок, который приготовил с собой в баню, вышел, высоко задрав голову, чтоб ничего не пролить из обиженных глаз. В бане Ерофей дал Тэ последние указания и вручил обещанную бутыль с отваром герани. — А щёлоком вот голову ополаскивайте! Волосы мягкие будут. — напоминал Ерофей, прикрывая за собой дверь предбанника. Злой Тэхён разделся и… прошёл в баню!***
Чонгук спохватился после того, как услышал, что Джин ругает лидера на крыльце за то, что тот (случайно же!) проломил одну ступеньку… Поискав Тэхёна в доме и вокруг дома, макнэ вспомнил, наконец, про баню. Понимая, что проебался в очередной раз, попытался придумать, как искупить вину перед Тэ. Он практически влетел в предбанник и увидел вещи Тэхёна, которые были сложены в аккуратную стопочку. Значит, он точно здесь! Макнэ по-быстрому разоблачился и с довольной миной вошёл в парилку. Его лицо обдало жаром и приятным ароматом. Он несколько раз глубоко вдохнул, наслаждаясь выраженной зелёно-травяной горчинкой… Напрягся оттого, что не помнил, чтобы у Тэ был такой гель для душа. Озираясь вокруг и разгоняя пар руками, Гук увидел, что его парня в парилке нет… «Как так-то? Вещи есть, а Тэши нет? Напарился и испарился? Чудеса!» Не бросивший тренировки макнэ, и единственный, кто не набрал лишних килограммов в хлебосольном доме Ерофея, прикрыв глаза, стоял посреди парилки, продолжая принюхиваться к волнующему запаху и прислушиваться к ощущениям, происходящим с его нижней частью тела. Собственно, Гук стоял здесь уже не один, а вдвоём со своим стояком. В этот момент ему в ухо прилетело громкое «ГАВ», и парень сейчас готов был побить новый мировой рекорд книги рекордов Гиннесса по взятию самой высокой ноты, на которую только способен тенор-альтино Тэхён зажмурил глаза и заткнул уши… Ерофей, бежавший с ведром по своим делам в огород, так и замер, забыв, за чем шёл. А Намджун, поднимаясь по лестнице в дом и держа в руках отмытые до зеркального блеска калоши, готовые принять любой вид жидкости, уже занёс было ногу над следующей ступенькой, да так и замер в позе задумчивой цапли, подняв глаза к небу и нашёптывая что-то быстро шевелящимися губами. — О, «до диез» во второй октаве! Высоко берёшь макнэ! — и громко рассмеявшись, зашёл в дом. Ерофей краем уха услышал звон, да не понял, где он… Отмерев, спросил у рядом стоящего Джина: — Если он так «до» высоко берёт, то что будет «после»? — и, пожав плечами, двинулся восвояси, бубня себе под нос, — Ну надо же, вот так «до» — это даже не «после»! Вот так геранька! Самому, что ли, попробовать? — задумчиво почесал затылок травник. Прооравшись, Гук звонко и со всей дури шлёпнул Тэ по его оголённому плечу ладонью, — Ты, блять, дурак, Тэхён?! У меня с перепуга чуть яйца через уретру не выскочили! На несколько секунд Тэ подвис, закатывая глаза, очевидно представляя эту картину, а после разразился таким смехом, что аж из глаз брызнули слёзы. Гук схватил с полки шапку, изготовленную из войлока на манер будёновки, и натянул на голову, пытаясь взгромоздится на второй уровень полатей, прикрывая от удовольствия глаза. Не холодно, не жарко. В самый раз! По нему было видно, что обижен, но Тэ продолжал своё веселье. Забравшись на полок, он вплотную присел рядом с Гуком, а тот продолжал делать вид, будто не слышит и не видит. Тэ, заглядывая в его обиженное лицо с надутыми губами, запустил руку меж его ног, не сильно сжимая мошонку и поигрывая яичками. Макнэ во второй раз за четверть часа испытал испуг… Шок… Что? Потрясение? Хотел снова заорать, но: — Дёрнешься — без яиц останешься, — и Тэ для убедительности сильнее сжал ладонь. — Что за ху…? — Гук снова дёрнулся и слегка отодвинулся назад. Широко раскрывшимися от неожиданности глазами он смотрел в сумасшедшие, озорные и наполненные желанием глаза Тэхёна, — Проверяю, всё ли на месте? А то, ишь, сказочник: «через уретру!» — Тэ хитренько улыбнулся, нависая над Гуком. — Тэхен, блять, с тобой всё в порядке? Ты меня пугаешь! — Да, заюш, сегодня настала твоя очередь пугаться… Тэ быстренько уложился на спину и потянул на себя макнэ. А тот уже не сопротивлялся, потому что вид Тэхёна, распаренного, с бисеринками пота, которые выступили на лице от жара, его тоже заводил. Страсть плескалась в глазах, а разрешение обладать этим мужчиной растекалось сладкой патокой по телу. Гук без лишних слов, уверенным гибким движением оседлал бёдра Тэхёна. Голова пошла кругом от сладких поцелуев… От чарующих горьковатых ароматов, которые он так и не распознал… От всхлипов Тэ… Раскалённый воздух, втягиваемый сквозь сжатые зубы, протяжные стоны, плавные движения вверх-вниз… В моменте неспешное течение времени меняется и, торопясь за стремительно меняющимися картинками, невесть откуда взявшимися под прикрытыми веками, заставили его двигаться быстрее, резче, глубже… И удерживали его только до боли знакомые крепкие руки на бёдрах, и тонкие пальцы, впивающиеся в твёрдые накачанные мышцы… — Ну что, Гук-и, — Тэ почувствовал , что приближается пик их близости и, обхватив член младшего, подстроился под заданный им ритм. — Исполнишь для меня ещё разок, на бис? Вторая октава… «Ля бемоль»? И наездник в будённовской шапке взорвался, широко раскрывая рот и вещая миру о своём личном рекорде, взяв эту проклятущую ноту… Ерофей, накопавший картошки на ужин, шел не торопясь с огорода. И вдруг со стороны бани взвыла сирена, накрывшая его своей оглушающей мощью… Он заметался с полным ведром по грядкам, а потом и вовсе его выронил. Но, придя в себя и подняв указательный перст к небесам, сам себе на радостях сказал: — Ооо, вот это я понимаю, «после»! — ухмыльнулся и принялся собирать разбросанную картошку. В это время в доме задребезжали все стекла, и расслабленные мемберы переглянулись меж собой. — Юнги, а что это сейчас было? — поинтересовался приподнявшийся с кровати Чимин. — Ааа, это наш макнэ голосовые связки прочищает. Давно не пел петушок наш золотой.***
Звуковой волной смело с полюбившегося ему крыльца и Ли Куя, который был увлечён просмотром недавно отснятого Чонгуком материала, где в главной роли набирал мощь его растущий мужской орган. А привычка придерживать своего «оловянного солдатика» сыграла с ним дурную шутку. Скатываясь с крыльца с фоторужьем в одной руке и зафиксированной под резинкой треников другой, он, оглохший и ослеплённый (а кто не зажмуриться от страха?) оставил беззащитной ещё одну выступающую часть тела… Нос! Его-то он и стесал о последнюю (
***
Намытый, как новенькая вона, Чонгук чистил картошку, накопанную Ерофеем к ужину и передавал клубни помогавшему ему Тэхёну, который складывал их в большую кастрюлю. Работали слаженно и молча, потому что. Потому что Чонгук сорвал-таки голос, а Тэ не отвечал на неприличные вопросы которыми осыпали подкалывающие их парни. Ерофей колдовал над раненым Ли Куем, накладывая ему на нос и губу мазьку собственного приготовления. И когда Лихуюшка, с теперь уж точно «несчастным» лицом, забыв фоторужьё, ушёл в дом, Ерофей задумался ненадолго, приглаживая бороду, а потом и выдал: — Крыльцо освятить бы надо, — и, услышав смех и звон тазов со стороны бани, решил, — А на баню теперь флаг повешу! Если выстоит… — потому как увидел, что уже голый Юнги затаскивает в предбанник такого же голого Чимина, который, по всей видимости, пытался от этого Мой-До-Дыра сбежать… Чимин, ступив в парную, вдохнул полной грудью, до предела насыщая лёгкие целебным духом, и тут же попятился назад, выставив перед собой руки, потому что на него надвигался Юнги, машущий, как крыльями, распаренными берёзовыми вениками, интенсивно разгоняя густой пар. — Уууух, отпарю я тебя и твои булочки за милую душу! — А ты доберись сначала до моих булочек! Прелюдию какую-нибудь сбацай, что ли… — захихикал Чимин. — А ты что, хочешь, чтобы я тебе сначала на гармошке сыграл, как егерь? — расплылся в ехидненькой улыбке Юнги. — Да уж, от тебя дождёшься, — Чимин споткнулся о тазик, и тот звонко покатился по полу. — Ооо, а я на барабанах могу тебе прелюдию сбацать, — сощурил глаза Мин. — Где ты барабаны здесь увидел? — оглянулся по сторонам Чимин. — А кто сказал, что тазик — не ударный инструмент? — Юнги поднял таз, перевернул его и начал энергично настукивать по дну. Чимин моментально подстроился под ритмичные звуки импровизированного тамтама. — Это что ещё за грузинские напевы? — Ерофей опять с удивлением посмотрел в сторону бани, а улыбка, которая расползлась на лицах остальных присутствующих, говорила о том, что они на секундочку в красках представили, что же там происходит. На сей раз поэтическое озарение снизошло на Тэхёна, который молниеносно представил сей ударный инструмент именно в руках Мина: Звонко Мин по тазу бьёт, Ритм движенью задаёт! Под такие звуки, правда, Можно танцевать ламбаду… Чимин выскочил в центр парилки и, широко расставив ноги, принялся за те самые движения: размашисто подавался вперед-назад; совершал круговые движения бёдрами; в прыжке поворачивался спиной к Юнги и, прогибаясь в спине, тряс своими аппетитными булочками перед его носом; снова поворачивался и взлетал, пытаясь сделать в воздухе шпагат (жаль места маловато), звонко хлопал в ладоши; закидывал руки за голову, плавно покачивая бёдрами влево и вправо… Его попеременно возбуждающееся достоинство то резко шлёпало по животу, то снова опускалось вниз. Гибкий от природы, он извивался, как тонкая лоза… И в моменте был невыразимо прекрасен! — Ну, как тебе я «динь-динь дон»? — слегка запыхавшись, спросил Пак, когда его голожопая танцевальная практика была закончена. Медленно и грациозно двигаясь на Юнги, подойдя в плотную, завершил своё «ударное» выступление движениями из Baepsae. — Так вот ты какая, волшебная дудочка Нильса! — загробным голосом протянул Юнги, чуть не захлебнувшись собственной слюной и ловя рукой своё готовящееся к побегу из грудной клетки сердечко. Парень снял со своих колен тазик, и очаровательный вид, открывшийся на его возбуждённое достоинство, заставили Чимина гулко сглотнуть, а потом вдогонку ещё и громко присвистнуть. «Дудочка» Юнги готова была солировать! Неожиданно наступившая тишина заставила напрячься всех сидящих во дворе… Через невыносимо долгие две минуты до ушей внимательных слушателей донеслись еле слышные сначала маты Юнги, звонкие смешки Чимина, а потом и задушевные стоны. Все с облегчением отмерли и засуетились, принимаясь выполнять каждый свою работу, уже не обращая внимание на то, как жарко стонала и поскуливала банька…***
Забытое фоторужьё на крыльце скучало недолго, потому что попалось на глаза неугомонному Тэхёну. Сначала он просто подобрал его, чтоб не валялось, и повесил на столбец, к которому крепились перила крыльца. Но, не успев преодолеть и пары ступенек, Тэ обернулся и, почувствовав внутренний диссонанс, не поленился и перевесил его на забор около калитки. Но, так как зудело у него в одном месте (***
Все парни восхищались Лебяжьим озером с того самого момента, как впервые его увидели. Но вот любовь к нему Чимина была «за гранью». После бани не спалось и «булочка» уговаривал Юнги сходить с ним на озеро, нашептав тому на ухо «воз и маленькую тележку» всяких разных, даже не совсем выполнимых обещаний. Деревенские улицы уже давно накрыли густые вечерние сумерки, а светящиеся окна всех до единого домов салютовали окончанию трудового дня. Лениво перекликались между собой собаки, не слышно было птичьего гомона, лишь изредка протяжно мычала чья-то молодая тёлка, и был слышен голос какого-то пьяного мужика, орущего со всей дури матерные частушки… Отказать Чиме в прогулке к озеру не было никакой возможности, и рэпер, как раб, которого ведут продавать на невольничий рынок, обречённо опустив голову, плёлся за скачущей «любовью всей своей жизни»… Огонь яркого костра на берегу они заметили издалека, а уже подойдя ближе, разглядели и компанию, сидевшую вокруг него и громко смеющуюся в ответ на чью-то меткую шутку. Деревенские мальчишки, вскочившие на ноги с их приближением, расслабленно, но неловко заулыбались и, почему-то решив, что Чимин с Юнги не понимают по-русски, жестами стали приглашать их присоединиться к ним — мол, «милости просим к нашему шалашу». Хмыкнув, парочка бантан не стала развеивать миф о знании ими русского языка, но к костру всё же приблизились и уселись рядом со всеми. — Я уж думал, что Чимыч нас засёк с картохой, — выдохнул паренёк с тёмными следами вытертых о неё рук на футболке. Другой, щербатый мальчишка лет семи, повернул бейсболку козырьком назад и, мешая прутиком угольки по краю уже затухающего костра, храбрясь, произнёс: — Не ссы, прорвёмся. Чимин смотрел на своего притворяющегося безмятежно-непонимающим «кота» и театрально изображал на лице букву «о» с закрытым ртом и приподнятыми вверх немного выгоревшими под солнцем бровями. И вот уже ворованная (у брата!) картошка, испечённая в золе и посыпанная солью из спичечного коробка, казалась Чимину шедевром высокой кухни. А Юнги… не мог оторвать глаз от перепачканных золой щёчек своей булочки. Наступал время страшных историй. И Чимин жался к рэперу, пока мальцы, тараща глаза и устрашающе жестикулируя руками, рассказывали про нечисть и покойников… По закону жанра к затухающему костерку со стороны деревни приближалась тёмная фигура. А у страха, как известно, глаза велики! И когда к притихшей компании подошла старуха и остановилась, опираясь на облезлую сучковатую палку, паренёк в кепке замогильным голосом возвестил… — Бабка, ты зачем пришла? Старуха промолчала. — Твоё место, вон, на кладбище! А ты по деревне шастаешь! — глумился нахалёнок… Бежали парни к дому Ерофея быстро. Нуу, как бежали? Бежал Юнги, волоча за руку летяще-вопящего за ним Чимина. А так как сорвались они от костра в тот момент, когда бабка занесла над озорниками клюку, то так и не узнали, что бабка была Павлушкина — мальчишки в бейсболке козырьком назад, которая была глуховата и пришла загнать непослушного пострелёнка домой. В остывшей бане мылись втроем. Тэ, Юнги и Чима. Молча. А о чём тут говорить… И так видно, что день выдался трудный. Вот и смывали с себя «груз» тяжёлого дня. На этом и можно было бы закончить банный день и поставить, наконец, жирную точку. Но тут Чонгук, потерявший Тэхёна, внезапно посветил в окошко бани фонариком с телефона…
