Ballad of the Swallow

Где-то на далёком конце Вселенной, в точке пространства, которую ни одна звезда не освещала уже миллионы лет, материализовалась машина времени — чёрный фургон с двумя перекошенными фарами и царапиной на левом крыле, оставленной веткой из лондонского парка шестидесятых годов. Внутри, у окна, стояла девушка, чьи пальцы оставляли мокрые следы на металле двери, хотя в кабине было сухо и тепло. Она стояла так уже сорок минут, считая по внутренним часам ТАРДИС, которые показывали галлифрейское время, время планеты, которой больше не существовало. Ласточка не плакала. Последний раз она плакала в первой форме, примерно за семьсот лет до этого, когда ещё не знала, что можно выбирать оставаться. Сейчас глаза были сухие, но зрачки расширены до предела. Она всё ещё видела вспышку, хотя вспышка была уже в прошлом, в миллиардах световых лет отсюда, хотя «уже» и «отсюда» теряли смысл, когда стоишь в машине времени. Она стучала в дверь ладонями, на которые ТАРДИС не отвечала. Машина времени гудела низко, вибрируя, и этот гул говорил: «нет». Не «нельзя», не «опасно», а просто «нет», категорично, по-детски, как ребёнок. Ласточка понимала этот язык, потому что сама так отвечала, когда её учитель спрашивал, зачем она угнала ТАРДИС типа 40, которая была самой медленной моделью. — Ты знаешь, кто это был, — сказала она вслух чужим голосом, будто кто-то другой говорил из её рта. — Ты знаешь, кто закончил войну. Почему не говоришь? ТАРДИС промолчала. Она отошла от двери и посмотрела на кольца на пальцах: чёрное на правом указательном, белое на левом. Это не были её кольца, это не чьи-то, а просто металл, который она нашла в ТАРДИС, когда её угнала. Ласточка села на пол спиной к консоли, потому что пол был холодным, а холод был осязаемым, в отличие от пустоты в груди. ТАРДИС могла сделать пол тёплым, могла сделать всё, кроме одного — вернуться назад. Ласточка знала, что машина времени не летела в прошлое собственного уничтожения, потому что так устроены временные координаты, потому что взрыв Момента создал барьер, потому что… Потому что. — Вдруг кто-нибудь выжил, — повторила Ласточка уже в сотый раз, начиная с момента, когда ТАРДИС вырвала её из орбитальной обороны Галлифрея. Она помнила последнее, что видела перед тем, как машина времени захлопнула двери и ушла в воронку времени. Помнила плохо. Была вспышка, и в этой вспышке была фигура. Она не знала, мужчина или женщина, свой или чужой, живой или уже нет. Фигура подняла голову, и Ласточка подумала, что тот кивнул или покачал, или просто дрогнул от удара. Она не знала имени, не знала, выжил ли, умер ли, существовал ли вообще, или это была галлюцинация от перегрузки датчиков, или от кислородного голодания, или от того, что мозг Повелителя Времени не умел обрабатывать одновременную гибель миллиардов своих. Потом была настоящая вспышка, потом этот гул и тишина. Ласточка сидела на полу и считала. Семнадцать минут назад она перестала чувствовать галлифрейскую телепатическую сеть, которая пропала не сразу, сначала она стала тише, потом прерывистым, а потом и вовсе исчезла. Семнадцать минут назад. Она знала точно, потому что ТАРДИС записала момент в логах, и она видела запись, когда била по консоли, требуя объяснить, что происходит. Сейчас она сидела и думала о том, что семнадцать минут — это слишком долго, что, если бы кто-то выжил, сеть восстановилась бы, что, если бы Галлифрей просто скрылся, как скрывался во время прежних атак, она бы чувствовала, что, если бы это был кто-то другой, не тот, кто использовал Момент, то ТАРДИС сказала бы ей имя. ТАРДИС всегда знала имена, но сейчас ТАРДИС молчала. Она подняла руку и посмотрела на кольца, на которых была гравировка, не её гравировка, и она не пыталась расшифровать и прочитать. Не потому, что не могла, а потому, что не хотела знать, чьи это были. Если это чьи-то обещания, любовь, верность, долг, она не хотела знать, выполнены ли они. Если это чьи-то имена, она не хотелс знать, живы ли они. Кольца были напоминанием о том, что все носители обещаний рано или поздно исчезали, а металл оставался. Она хотела выпить. Алкоголь не помогал, потому что галлифрейская печень перерабатывала этанол за секунды, и опьянение было теоретически возможно только при вливании литров за раз, но она хотела выпить, потому что жест был конкретным, и хотела горького, жгучего вкуса, чтобы хоть немного обострить ощущения. Она нашла бутылку в нижнем ящике консоли, где были медицинские припасы. Это была водка с Земли, купленная, наверное, в одном из трёх её визитов на эту планету, но она точно не помнила. Она открыла бутылку, понюхала этот почти голый спирт и отпила. Горло обожгло и она отпила ещё раз и ещё. На четвёртый раз ТАРДИС щёлкнула каким-то переключателем на консоли. Ласточка услышала это как замечание: «глупо». — Знаю, — Ласточка выразилась вслух. — Знаю, что глупо, но ты не предложила лучше. ТАРДИС щёлкнула снова, и внутри потемнело. Ласточка поняла, что ТАРДИС хотела, чтобы она посмотрела в иллюминатор, но девушка не хотела. Ласточка знала, что там обычные звёзды, может быть, туманность или чья-то родная планета, но не её. Но всё же она подняла голову посмотрела, потому что ТАРДИС редко настаивала. В иллюминаторе была не туманность, а было нечто, что Ласточка сначала приняла за блик, а потом поняла: это была Земля. Не Земля как планета, а Земля как координата, то есть ТАРДИС показывала ей курс. Маленькая синяя точка, к которой они летели, несмотря на то, что Ласточка не задавала курса и кричала «назад», а не «вперёд». — Туда? — спросила она, и голос сломался, потому что она не говорила уже час, а может, больше. — Ты хочешь, чтобы я летела туда? ТАРДИС не ответила, но и не изменила курс. Ласточка смотрела на синюю точку и думала о том, что Землю она посещала трижды. Первый раз — по заданию Архивариуса, чтобы собрать образцы временной эрозии в Стоунхендже. Второй — сама, потому что хотела посмотреть океан. Третий — в начале войны, когда она искала союзников и нашла только испуганных приматов, которые ещё не изобрели телепортацию и считали себя центром Вселенной. Она была там трижды и ни разу она не задержалась надолго. Земля для неё была слишком медленной и слишком уверенной в своей важности, но сейчас, глядя на синюю точку, Ласточка подумала, что, может, это и хорошо. Медленная планета для того, кто больше не торопился, и уверенная в себе для того, кто забыл, каково это, быть уверенным. Она положила бутылку на пол и поднялась сначала на колени, потом, опираясь на консоль, на ноги. Ласточка подошла к двери и положила ладонь на дверь. — Ты знаешь, что я чувствую, — сказала она, потому что ТАРДИС действительно знала лучше, чем она сама. — Ты знаешь, что я не знаю, куда идти. Но ты знаешь. Ты всегда знала, — Ласточка убрала руку от двери и отошла. — Лети туда. Я посмотрю. Она не сказала «помоги мне», «спаси» или «я нужна там», и это было честнее, потому что она не знала, сможет ли что-то сделать, сможет ли вообще быть. Она только знала, что сидеть на полу и считать минуты с момента исчезновения всего, чем жила — это не жизнь. Она пошла к лестнице, ведущей в жилые уровни и остановилась коридоре у зеркала. В зеркале была девушка с зелёными глазами, темноволосая, с густыми бровями. Эта девушка умерла бы вместе со всеми, если бы не эта машина, этот полёт, этот выбор, который она не делала. Эта девушка должна была что-то делать с тем, что осталось. Она осмотрела себя с ног до головы. Восьмая регенерация, если считать правильно. Она считала по формам, а форм было две. Первую она не помнила и не хотела помнить. Эту она сохранила, потому что дед дал выбор, и она выбрала остаться, не потому, что любила себя, а потому что боялась стать кем-то другим, кого придётся ненавидеть. — Лети, — сказала Ласточка, и пошла дальше, вглубь машины, где она хранила вещи, которые могли понадобиться на планете, где люди ещё не знали, что Вселенная только что потеряла одну из своих старейших цивилизаций. — Я приготовлюсь. ТАРДИС зажужжала громче, а двигатели набрали мощность. Вскоре будет материализация, будет воздух, будет гравитация, будет что-то конкретное. Будет возможность начать считать время заново, не с момента смерти, а с момента, когда она решила что-то делать. Ласточка ещё не знала, получится ли, но знала, что получилось у ТАРДИС: вырвать её, улететь, выбрать направление. И если машина, которая была сделана из металла и света и чего-то, что галлифрейцы называли «сердцем времени», могла продолжать, то, может, и она могла.

***

Италия. Флоренция. Фургон-ТАРДИС материализовался в тени стены у собора Санта-Мария-дель-Фьоре, наклонившись под углом, который делал его похожим на часть строительных лесов. Люди проходили мимо, не замечая, потому что ТАРДИС умела быть незаметной. Дверь открылась с привычным скрипом, который Ласточка знала точно, потому что она пыталась смазать петли, но ТАРДИС вернула скрип обратно, и теперь она не тратила время на споры с машиной, которая вырвала её из орбитальной обороны, не спросив разрешения. Ласточка выпрыгнула, приземлившись на асфальт. На Земле его называли асфальтом, хотя по ощущению это был композитный материал, придуманный человечеством и усовершенствованный до состояния, когда он трещал под ногами точно так же, как каменная брусчатка пятьсот лет назад. Ласточка заправила край бежевой футболки в синие джинсы которая выглядела достаточно земной, чтобы не привлекать внимания, что было единственным критерием при выборе одежды в этот раз. Она перевязала шнурки на кожаных ботинках и натянула куртку, проверив карманы, где лежала звуковая отвёртка лежала в левом кармане. Больше ничего не нужно было, потому что всё остальное ТАРДИС могла напечатать, вырастить или украсть, если спросить вежливо. Ласточка глубоко вздохнула. Вздох был привычкой, а не эмоцией. Прошло достаточно времени, чтобы она перестала просыпаться с криком, достаточно, чтобы научиться заправлять постель в жилом отсеке ТАРДИС, достаточно, чтобы иногда есть, хотя еда была необязательна. «Нельзя было отчаиваться» — эту мысль она повторяла себе, не веря, но продолжая повторять. Она похлопала ладонью по косяку фургона, и тихо хмыкнула, когда ТАРДИС ответила гулом, который означал «уходи, я скучаю по тебе, но не признаюсь». Ласточка улыбнулась уголком рта, не замечая этого, и направилась в неизвестном направлении, потому что ТАРДИС не сообщала координаты приземления, не объясняла, почему Флоренция, а она и не спрашивала. Флоренцию она не знала. Город был не маленький, но и не такой большой. Город с людьми, которых она не уважала особенно, не презирала особенно, просто не тратила на них время. Ласточка шла медленно, потому что ей некуда торопиться, и осматривала переулки. Людей было много, несмотря на позднее время, но сколько бы она ни смотрела, лиц она не различала. Все люди казались ей на одно лицо, одинаковыми и безликими, но где-то глубоко внутри она понимала, что каждый человек уникален, со своей историей. ТАРДИС выбрала Флоренцию, и не могла понять, по какому алгоритму. Машина не делала случайностей, но логика была неочевидна, и это раздражало больше. Несмотря на поток мыслей, она свернула в переулок, который выглядел темнее остальных. Она не искала опасность, просто главная улица была слишком освещена и открыта. Ей был не важен страх, безопасность и риск, никогда особенно не было важно, потому что Повелители Времени умирали иначе, чем люди, и угроза для них носила другие масштабы, а человеческий нож или человеческий кулак не пугали. Не успела она пройти пять шагов по мостовой, которая здесь была влажной от недавнего дождя, как из переулка вышли двое. Один был выше её на голову, в кожаной куртке, а второй ниже, шире, с серьгой в ухе. Ласточка остановилась не от траха, а потому что они перегородили проход. Галлифрейка выгнула бровь и посмотрела на них с интересом, который не предполагал вмешательства. — Добрый вечер, парни, — сказала она без напряжения. Первый парень улыбнулся, и улыбка была не доброй. Ласточка заметила это, но не отреагировала, потому что она не хотела тратить энергию на людей, которых не знала и не планировала знать. — Привет, красотка, — сказал первый парень, подходя ближе, голос был громким, с расчётом на то, что эхо переулка сделает его ещё увереннее, чем он есть на самом деле. Второй, тот что шире, с серьгой, молчал и расстёгивал ремень на джинсах, глядя не на неё, а куда-то мимо, на стену за её спиной. Ласточка поняла, что он не играл в доминирование, а просто ждал своей очереди. Она не пошевелилась и смотрела на них неотрывным взглядом зелёных глаз. Повелители времени умирали от оружия, способного разрывать временные линии, от вирусов, которые действовали на два сердца одновременно, а нож, кулак, человеческий вес были в другой категории. — Ребят, — её голос звучал спокойно, без тени напряжения, ведь напряжение предполагала уважение к опасности, а она не испытывала ни страха перед ней, ни уважения к тем, кто её олицетворял, — я сейчас уйду. Вы можете не мешать или мешать, но результат будет одинаковый, и я не вижу смысла в том, что вы тратите своё время и я трачу своё. Они рассмеялись, первый громко, сразу, второй с задержкой, подхватывая. Ласточка подумала, что это типично для социальных млекопитающих, смех как маркер принадлежности, даже когда угроза была направлена против тебя. Она знала об этом, читала, тогда это казалось ей бесполезным, потому что она не планировала общаться с людьми, а теперь оказалось полезным. Первый сделал шаг, рукой потянувшись к её запястью так собственнически, будто имел право. Ласточка отпрыгнула, потому что прикосновение было неожиданно холодным, но притворялась живой, а притворство всегда раздражало. И в этот момент, когда она уже открыла рот, чтобы сказать что-то нейтральное, за спиной у парней послышался смех, смех человека, который наблюдал за сценой, которую считал смешной, но не удивительной. Ласточка и парни обернулись. Из тени у выхода из переулка вышел молодой человек, который держал бутылку вина. Он был одет так, как одевались люди, которым не нужно было доказывать своё право быть здесь: рубашка, пиджак, брюки, часы. Ласточка заметила часы сразу и подумала, что люди, наверное, всегда носили с собой бесполезные точные вещи, чтобы чувствовать себя контролирующими время, которое они не контролировали. — Вы вдвоём, — сказал он хрипловатым голосом, который не дрожал, что было странно для пьяного человека, — против одной. Это не по правилам. Ласточка посмотрела на него, понимая, что он пьян, и это было очевидно по походке, которой он шёл, удерживая равновесие, по тому, как пальцы сжимали горлышко бутылки слишком сильно, потому что трезвый человек держал бутылку расслабленно, а пьяный боялся, и этот страх он маскировал усилием. Она не знала, что делать с пьяным человеком, не имела опыта. Пьяные Повелители Времени не существовали, алкоголь не действовал на их биологию, и единственный пьяный человек, которого она видела, был под деревом в парке, и он просто спал, не мешая. А этот не спал, он вмешивался, и вмешательство его было непрошеным, а непрошеное вмешательство всегда создавало долг, словно кто-то без спроса положил груз в карман. — Вы его знаете? — спросила она парней, потому что это был единственный вопрос, который имел логический смысл в данной ситуации, ведь, если они знали его, значит, это их территория, их конфликт. Парни промолчали и застыли, пересчитывая силы. Плечи первого напряглись, вес перешёл на заднюю ногу, показывая готовность к отступлению, признавая, что бутылка в руке незнакомца меняла расклад, а второй сжал кулак. — Не злись, — Ласточка похлопала первого парня по плечу, думая, что подобное касание снимало агрессию. Попробовать сейчас это было странно, но не сложнее, чем не попробовать. — Всё хорошо. Она не знала, хорошо ли всё. Просто говорила, потому что устала от решений, которые приходилось принимать то время в ТАРДИС, когда каждый раз был выбор между продолжением и остановкой, и она выбирала продолжение. Первый парень отпустил её плечо, потому что девушка коснулась его так легко, с улыбкой, что сбило его с толку. — Это не честно, — сказал пьяный, облокачиваясь о стену, и Ласточка подумала, что он говорил о чём-то другом, не о ней, не о парнях, а о чём-то, что случилось до переулка, до вина, до этого вечера, и его голос изменился. — Я предлагаю поединок, — он криво улыбнулся улыбкой, которую натренировал до автоматизма. — Вы вдвоём против меня и моей… — он посмотрел на бутылку прощающим и грустным взглядом, и Ласточка не поняла, прощался ли он с вином или с чем-то другим, и не стала разбираться. — Бутылки, — закончил он, и кинул её. Не в парней, в ногу первого, и бутылка разбилась, и стекло, и вино, и крик — всё это случилось одновременно. Ласточка прикрыла глаза рукой на пару от неожиданности. Она опустила руку. Первый парень держался за ногу, второй убегал, а пьяный смеялся, и его смех был не радостью, а напряжением, которое искало выход. Ласточка узнала это напряжение. — Трусы, — крикнул он вслед убегающему. Ласточка подошла ближе, но не чувствовала, что должна благодарить, потому что не просила помощи. Уходить было бы странно, потому что он вмешался в её дело, и она не понимала, чьё теперь это дело — её, его, или общее. — Спасибо, — Ласточка сказала именно это слово, которое люди использовали в таких ситуациях, потому что без этого слова разговор не завершится. — Ой, замолчи, — его голос приобрёл резкость, но не на неё, а на ситуацию, вечер, необходимость объяснять, почему он вмешался, и она поняла, что он тоже не просил, что он вмешался по своей логике, которая ей непонятна. — Из-за тебя здесь чуть люди не пострадали, — он шумно выдохнул и махнул рукой. — Не ходи больше ночью одна. Ласточка моргнула. Её не обвиняли ни в чём уже несколько столетий, даже на Галлифрее, когда она обходила систему, никто не говорил ей, что она в чём-то виновата, потому что она была слишком осторожна. А этот пьяный, шатающийся человек с бутылкой вина только что сказал ей, что из-за неё могли пострадать люди, и сказал это так, будто имел право. Это было неожиданно, как пощёчина от того, от кого не ждёшь. Он сделал шаг и споткнулся о свою же ногу. Ласточка поймала его только потому, что реакция была быстрее решения. Она подумала, что это странно — ловить человека, который только что кидал бутылки, она не помнила, когда в последний раз ловила кого-то. — Держись, — её руки сжались на его плечах, и она чувствовала, как он дышал быстрее, чем она, его грудь поднималась и опускалась. — Антонелло, — он отступил на шаг, произнеся это уже другим голосом, уставшим, но не пьяным. — Каннаваро. Программист, филантроп, гений, миллиардер. А ты? — Ласточка, — сказала она, и это было имя, которое она взяла ещё очень давно, когда была моложе и ещё не боялась стать кем-то другим. — Ласточка? — он выгнул бровь, и это было почти смешно, потому что бровь его двигалась слишком медленно, подчиняясь остаткам опьянения.— Тогда я ястреб. — Это моё имя, — сказала она, и не добавила «настоящее», потому что «настоящее» требовало объяснений. — Я не удивлена, что ты так отреагировал. — Какое странное имя, — туман в его глазах рассеялся на секунду, и она увидела, что за туманом было настоящее внимание, уставшее от того, чтобы быть пьяным. — Хотя плевать. Кого только не встретишь. — Верно, — Ласточка посмотрела по сторонам, потому что переулок опустел, и они стояли одни, и это было ново — стоять одной с человеком, который не был врагом, не был союзником, просто был, и она не знала, как долго так можно стоять, и что должно случиться, чтобы это закончилось. — Зачем пил? — Детский дом, — Антонелло махнул рукой, жест был слишком широким и театральным, и она поняла, что он играл, даже когда говорил правду. — Сносят. Богачи. Налоги. Не важно. — Важно, — сказала она, не зная, важно ли, но повторяя его интонацию, как повторяли слово на иностранном языке, чтобы проверить, правильно ли произнесено. — Не поэтому пил, — его рука легла на её плечо, и она не отступила, позволяя. — Там было ещё много. — Расскажешь? — Проведёшь домой? — Кофе? — Разденешь? — Перебор. — Прости, — Антонелло улыбнулся, и улыбка была наигранной, но наигранность была не ложью, а привычкой, которую он использовал, когда не знал, как быть искренним. — Вино говорит. — Вино молчит, — заметила Ласточка с короткой усмешкой. — Ты говоришь. Он посмотрел на неё, и взгляд его изменился, потому что он увидел что-то, чего не ожидал, и не знал что именно. — Проведёшь? — спросил он снова, и голос уже был мягче, без пафоса. — Да, — Ласточка не стала добавлять «мне всё равно», потому что это было бы правдой, а правда эта казалась ей сейчас неуместной. Они пошли. Он шатался, поэтому она придерживала его, и это было неудобно, потому что их рост не совпадал, и шаги были неровными, и ей пришлось адаптироваться, подстраивая свой ритм под его, и это было странно — адаптироваться к человеку, которого не знала, не хотела знать, а просто шла рядом, потому что он попросил, и она сказала «да» по причинам, которые не могла объяснить. — Ты откуда? Он переступил бордюр и начал переходить дорогу на красный свет, но машины остановились, и Ласточка подумала, что люди останавливались для пьяных, потому что пьяные не остановятся сами, и это было трогательно и глупо одновременно. — Далеко. — Америка? — Дальше. — Не бывает дальше. — Бывает. Антонелло рассмеялся на её туманный ответ, но смех был другим, и она не поняла, как на него реагировать, поэтому просто промолчала и посмотрела прямо. Они шли молча. Он ничего не спрашивал, а она не предлагала, но молчание было не напряжённым, а просто пустым. И тогда, когда они выходили из переулка, из тени, откуда они пришли, послышался визг: не громкий, не свинячий, а визг, который был не звуком, а ощущением, как скрип по стеклу, но внутри, в костях, в том месте, где галлифрейцы чувствовали время, когда оно трещало, и она знала это место, знала это ощущение, и оно было из другой жизни, из тех дней, когда она изучала образцы в архивах и чувствовала холод, который не имел температуры. Антонелло остановился, закусил губу и посмотрел назад, и его глаза, которые она классифицировала как «небесно-голубые» в первые секунды встречи, стали темнее, внимательнее, менее пьяными. — Что это? — спросила она, потому что визг был не человеческим, она знала, что не человеческий, и это было первое интересное событие, которое случилось с момента приземления. — Не знаю, — сказал Антонелло ровным, без хрипоты голосом, и Ласточка поняла, что пьянство отступило, не полностью, но достаточно, чтобы он мог думать так же быстро, как говорил дерзости. — Синее. Холодное. Тает. Так говорят те, кто видел. Я не видел. Мне хватает проблем посерьёзнее ночных призраков. — Две недели, — Ласточка утвердила это без особой заинтересованности, но внутри неё начала просыпаться старая привычка анализировать. — Каждую ночь. И ты не придумал ничего лучше, чем напиться и разбивать о людей бутылки. — Бутылка разбилась о ногу, не о человека, — парировал он, и в его тоне появился тот самый сарказм, который был его бронёй. — Тонкое, но важное различие. — Для кого важное? — Для суда, если дойдет, — он пожал плечом, и плечонеестественно дернулось. — Ты слушаешь, или просто ждёшь, когда я замолчу, чтобы уйти? — Я слушаю. Просто редко слышу что-то, что стоит ответа. Антонелло усмехнулся, но его улыбка была краткой и сдержанной, словно он знал, что его смех мог вызвать раздражение у собеседника, и использовал его как способ защититься. Однако Ласточка не сердилась, просто поняла, что его смех вызван не радостью, а напряжением, которое он не мог выразить иначе, и она знала это напряжение, потому что сама не умела иначе, поэтому выбрала другой путь: молчание, которое многие считали загадочным, но на самом деле оно было проявлением нежелания тратить слова. — То есть, по городу ходит нечто синее, холодное, тающее, — она перечисляла, складывая факты в ряд, — а ты гуляешь ночью один, пьяный, с полной бутылкой вина, которую разбил. — Осталась вторая, — он чуть приподнял край пиджака, и она увидела обрезок стекла в кармане, но не стала уточнять, чтобы не продолжать разговор. — Я готовился. — К чему? — К тому, чтобы не дойти домой. Она впервые по-настоящему посмотрела на него, не как на объект, не как на образец, а как на человека, который только что сказал то, что не говорят незнакомцам, то, что могли использовать против него, и он сказал это ей, не зная, кто она, и это было либо глупостью, либо доверием, и она не знала, что хуже. Антонелло выдержал её взгляд, не отводя глаз, и в его глазах была усталость, которая была старше его самого, усталость, с которой Ласточка не хотела иметь дело, но уже имела. — Люди странные, — сказала она без осуждения. — А ты нет? — Я — другое, — Ласточка отвернулась к переулку, откуда доносился запах, и её нос уловил аммиак, едкий, химический, неуместный в ночном воздухе итальянского города. — Чуешь? — Чего? — он принюхался несколько раз, глубоко, и покачал головой. — Нет. — И не чувствуешь. Ты не должен. Она достала звуковую отвёртку, и та тихо, ровно, с частотой, которую он не слышал, зажужжала, излучая слабый свет, отразившийся в его зрачках. Антонелло посмотрел на штуку в тонких пальцах девушки, понимая, что это инструмент, а не игрушка, и его взгляд стал цепким, оценивающим, как у человека, который привык понимать устройства по одному виду. — Странная штука, — он протянул руку, чтобы прикоснуться. — Не дам, — девушка отошла на шаг, и он опустил руку, но не обиделся, и это было странно, потому что люди обижались, когда их не пускали к чему-то, а он не обиделся и хмыкнул. — Ты не поймёшь, а если поймёшь, поймёшь слишком много, и тогда мне придётся либо объяснять, либо стирать память, и на оба варианта у меня нет желания. — Ты шутишь про память? — Нет. Он посмотрел на неё снова, пересчитывая факты: девушка, ночь, переулок, отвёртка, которая жужжала, и теперь угроза стереть память, сказанная так, что непонятно, шутка ли, и он решил, что не шутка, и принял сказанное всерьёз, потому что что-то в её манере держаться, в прямоте, заставило его поверить, что она говорила правду. — Ты идёшь домой, Антонелло Каннаваро. Я иду сюда. Ласточка двинулась к переулку, откуда шёл запах, уверенным шагом, хотя сейчас она не знала, куда и зачем именно шла. — А если я пойду за тобой? — Тогда я сделаю так, чтобы ты не пошёл, — Ласточка не обернулась, тем самым показав, что возможности у неё были, но она не хотела их реализовывать. — Ты не мешаешь, но, если ты пойдёшь за мной, мне придётся о тебе думать, а я не хочу. Он остановился. Ласточка знала, что он не испугался, — он явно был не из тех, кто пугается, иначе не бросался бы с бутылкой на двоих в тёмном переулке. Он остановился, потому что услышал что-то, что не ожидал услышать: не отказ, не угрозу, а усталость, которая была похожа на его собственную, хотя он не знал, откуда она могла быть у молодой девушки, стоящей перед ним с непонятным инструментом в руке. Она уже стояла у стены, где пятно болотистого цвета медленно стекало вниз, но стекало слишком медленно, и она знала, что это не грязь, не краска, не продукт жизнедеятельности ни одного земного животного. — Я пойду домой, — Антонелло сам не заметил, как его голос стал трезвым, словно пьяность отступила в тугой комок, спрятавшись до следующей ночи. — Или нет. Зависит от того, скажешь ли ты, что это за хрень на стене. Ласточка не обернулась, чувствуя, что пятно под её пальцами было холодным, вязким и неправильным, и этот холод пробирался под кожу, хотя перчаток она не носила. — Грязь, — слово вышло сухим, брошенным в пространство между ними, словно она давно забыла, как украшать ложь правдоподобием. — Ты врёшь, — Антонелло не двигался с места. — Люди, которые врут профессионально, делают это лучше. Ты врёшь плохо, значит, врёшь редко. Значит, обычно говоришь правду. Значит, сейчас тебе некогда придумывать. Ласточка наконец-то обернулась и заметила в его голубых глазах усталость от осознания собственной вовлечённости в ситуацию и от того, что он не мог просто уйти, когда рядом находился человек, который явно знал больше, чем говорил. — Это не твоя проблема. — Моя, — он указал на пятно, и его палец его дрогнул то ли от холода, то ли от того, что он только сейчас осознал, куда ввязывался. — Это мой город. Моя стена. Моя ночь, которую я собирался провести пьяным, потому что думал, что у меня нет проблем посерьёзнее детского дома. А теперь, оказывается, есть. И ты знаешь, что это, и не говоришь, значит, либо ты опасна, либо ты боишься. Я не знаю, что хуже, но мне это не нравится, и когда мне что-то не нравится, я вмешиваюсь. Она смотрела на него, и в груди что-то сжалось от смеха, который она не выпустила, от осознания, что он строил логические цепочки так же, как она строила их, только он делал это на лету, пьяный, и это было одновременно смешным и грустным, как наблюдать за ребёнком, который собрал сложный механизм из обломков, не зная, для чего он. — Ты не пойдёшь за мной, — она говорила медленно, выбирая слова. — Я пойду туда, куда ты не сможешь, и ты останешься один в темноте и без ответов. Ты только что сказал, что не любишь, когда тебе не говорят. Представь себе это в десять раз сильнее, в сто, в тысячу. — Ты пугаешь меня? — Я описываю. Он коротко, сквозь зубы засмеялся, и этот звук вырвался наружу, словно он не смог удержать его в горле, и в этом смехе было и признание её странности, и отказ отступать. — Хорошо, — Антонелло раскинул руки в сдающемся жесте, который не был сдачей. — Я не пойду, но ты придёшь ко мне завтра и расскажешь, что это было. — У меня нет адреса. — У меня есть, — он достал из кармана пиджака визитку. — Башня у площади, она там одна такая, ты её сразу узнаешь. — Я не приду, — сказала Ласточка, но пальцы уже приняли карточку, и она не глядя опустила её в карман, где лежала звуковая отвёртка. — Придёшь, — сказанное не оказалось приказом, а просто предположением, которое он высказал вслух, чтобы самому в него поверить. — Я буду ждать. Если не появишься, приму меры. — Ты шантажируешь меня угрозой своего упрямства? — Да. Антонелло повернулся и пошёл прочь, даже не оглянувшись, и она смотрела ему вслед. Он шёл уже ровно и твёрдо, и она поняла, что он собрал себя за эти минуты. Она осталась одна в темноте переулка и снова посмотрела на пятно на стене, потом перевела взгляд на визитку, которую теперь держала в руке. Буквы были чёткими, золотыми: «Antonello Cannavaro, программист, филантроп, гений, миллиардер» — и всё это было правдой, она чувствовала это по тому, как он себя вёл, по тому, как не отступил. Ласточка коснулась пальцами пятна и почувствовала холод, а потом понюхала. Это был едкий аммиак, тот самый запах, который она помнила из пробирок, которые давали архивариусам перед работой с опасными образцами. Она знала, что это. Существо, которое не должно было существовать на Земле, которое не могло здесь оказаться без повреждений временной ткани — след войны, которая закончилась гибелью её мира, но оставила осколки, разбросанные по всей Вселенной. — Ийо, — сказала она себе шёпотом. Она пошла к ТАРДИС медленным, размеренным шагом, и в голове её уже складывались схемы, старые знания, которые никуда не делись. Визитка лежала в кармане, и она знала, что не выбросит её, потому что этот человек был первый, кто вмешался без просьбы, первый, кто не отступил, первый, кто, возможно, сможет помочь, хотя ей не нужна была помощь, но что-то внутри неё, то, что ещё не умерло, знало, что одной идти в этот бой будет неправильно. Завтра она придёт к нему и расскажет, что это было, но не потому что он просил, а потому что ей нужно было кому-то рассказать, и он оказался единственным, кто не побоялся слушать.

***

Ночь в ТАРДИС тянулась бесшумно, если не считать ровного, как дыхание спящего, гула консоли. Ласточка стояла, опираясь ладонями о холодные края центральной панели, и смотрела на монитор, где бежали строки анализа, то есть проба той самой слизи, которую она соскребла со стены несколько часов назад. Цифры и символы на галлифрейском складывались в цепочки, которые она понимала без перевода, и чем дольше она смотрела, тем глубже становилась складка между её бровей. Запах аммиака всё ещё стоял в памяти, чужой этому городу, этой планете, этому веку. Анализ завершился. Ласточка наклонилась ближе, вчитываясь в результат, и её губы беззвучно повторили название, которое она не произносила вслух уже несколько сотен лет. Не «невероятно» — это слово было из лексикона людей. Она подумала другое: «невозможно, но факт». Существо не просто было здесь, оно охотилось, и судя по сигнатуре, делало это не хаотично, а подчиняясь какому-то циклу, который ещё предстояло расшифровать. Ласточка выпрямилась и провела ладонью по волосам, ощутив, что они чуть влажные. В ТАРДИС было тепло, но её тело реагировало на стресс так, как реагировало всегда: холодными пальцами, напряжёнными плечами и пульсом, который она считала безошибочно, потому что у Повелителей Времени пульс был двойным и никогда не сбивался, а сейчас чуть-чуть сбился. Она посмотрела на время. До рассвета оставалось около трёх часов. Можно было лечь, но сон не шёл уже давно, не от бессонницы, а от привычки заполнять пустоту действием. Ласточка опустилась в кресло у консоли и закрыла глаза, но вместо темноты увидела переулок, пятно на стене и голубые глаза человека, который бросился в драку, не зная, с кем имел дело. Антонелло Каннаваро. Она повторила имя мысленно, пробуя его на вкус, и подумала, что он, в сущности, был первым за долгое время, кто не отвернулся и не убежал.

***

Утро во Флоренции началось с солнца, которое залило улицы светом. Ласточка покинула ТАРДИС, когда город ещё просыпался. Она шла по центральной улице быстрым шагом человека, который знал, куда шёл, но на самом деле просто двигалась, не давая мыслям замереть. В правой руке она держала небольшое устройство, собранное на скорую руку из того, что нашлось в ящиках ТАРДИС. Это был датчик, настроенный на частоту распада органики, характерную для Ийо. Устройство тихо попискивало, но сигнал был нулевым: ни запаха, ни эха, ни следа. Днём существо не проявляло себя, что соответствовало архивным данным, но Ласточка всё равно проверяла, потому что не доверяла данным, которые не подтвердила лично. Она перебежала дорогу, заставив притормозить маленький синий автомобиль, и махнула рукой в знаке, который у людей означал извинение, хотя извинения она не чувствовала, но просто не хотела конфликта. Устройство в кармане куртки продолжало молчать, и Ласточка остановилась посреди тротуара, глядя в небо. Обходить весь город бессмысленно. Нужна была зацепка, точка, откуда существо начинало охоту, а такую точку мог дать только очевидец. И единственный очевидец, которого она знала, жил в башне, что возвышалась над площадью. Она не хотела искать его по городу, но и не хотела доставать визитку — это было бы признанием, что он оказался прав, когда сказал «придёшь». Ласточка потратила около получаса, опрашивая прохожих: продавца газет, баристу, двух туристов с картой, пожилую синьору с собачкой. Все они, едва услышав фамилию «Каннаваро», кивали с разной степенью осведомлённости и показывали в сторону площади. Башня была ориентиром, который знали все, и Ласточка, сдавшись собственному раздражению, всё-таки вытащила визитку из кармана, пробежала глазами по адресу и сунула обратно. У входа в башню она остановилась, оценивая систему охраны: камеры, датчики движения, многослойное стекло, которое, судя по блику, было пуленепробиваемым. Всё это было бы бесполезно против Ийо, но для человека вполне разумно. Ласточка нашла звонок, встроенный в панель у ворот, и нажала. Прошло пять минут. Десять. Она нажала снова, потом ещё раз, потом просто держала кнопку, глядя на стайку воробьёв, которые дрались за крошку на газоне. Терпение не было её добродетелью, и ожидание всегда казалось ей пустой тратой времени, которого у неё, несмотря на столетия, было катастрофически мало. Наконец двери открылись, и на пороге показался Антонелло Каннаваро. Он был одет так, будто не ждал гостей и не собирался никуда выходить: светлая рубашка без галстука, приталенные брюки, дорогие туфли, а его лицо выражало смесь раздражения и любопытства, причём раздражение явно происходило от того, что любопытство оказалось сильнее. — Ты, — сказал он вместо приветствия и облокотился плечом о косяк, скрестив руки. — Я думал, что твоё «я не приду» было искренним. — Оно и было искренним, — Ласточка опустила руку со звонка и посмотрела на него со спокойствием, которое давалось ей легче, чем улыбка. — Но обстоятельства изменились. Или, скажем так, моё любопытство перевесило мою невежливость. — Значит, ты всё-таки умеешь быть невежливой, — Антонелло чуть склонил голову, и в его голосе прорезался тот самый сарказм, который вчера был притуплен вином, а сегодня стал острым. — А я уж решил, что ты решишь коллекционировать мои визитки. — Только одну, — девушку вытащила визитку из кармана и покрутила в пальцах. — Хорошая бумага. Плотная. Твоя личная? — Моя. Как и башня. — Я заметила, — она спрятала визитку обратно и подняла голову, оглядывая фасад, уходящий в небо. — Долго строили? — Несколько месяцев. Но, судя по твоему взгляду, ты пришла не за архитектурной критикой. — Нет, — Ласточка снова встретила его взгляд и позволила себе лёгкую усмешку, не тёплую, а скорее признающую. — Я пришла, потому что ты единственный человек в этом городе, который видел нечто и не убежал. И, возможно, единственный, кто не задаёт глупых вопросов. — Пока не задаю, — поправил Антонелло, отступая вглубь холла и делая приглашающий жест. — Заходи. Если уж ты здесь, есть смысл продолжить разговор не на пороге. Ласточка шагнула внутрь. Интерьер башни полностью соответствовал её представлениям: дорогой, изысканный, но не вызывающий. Антонелло закрыл дверь и прошёл вперёд, вызывая лифт, который плавно поднял их на верхний этаж. За время подъёма они не сказали ни слова, но молчание было наполнено взаимным оцениванием: она чувствовала, как он смотрел на неё, пытаясь понять, кто она такая, а он видел, что она не отводила взгляд. Это не было флиртом. Офис наверху оказался просторным помещением с панорамными окнами во всю стену. Рабочий стол, заваленный бумагами и планшетами, большой экран на стене, кожаный диван — всё говорило о человеке, который привык работать в одиночестве и не нуждался в лишних предметах. Ласточка подошла к окну и остановилась, глядя на Флоренцию, раскинувшуюся внизу, как детальная карта. Город дышал, двигался, жил, и в нём пряталось нечто, что не имело права здесь находиться. Антонелло встал рядом, заложив руки за поясницу, и тоже посмотрел в окно. — Красиво, — это слово было единственным, которое она могла подобрать, не впадая в ненужные описания. — Знаю, — ответил он без бахвальства. — Я выбрал эту точку не только ради охраны. Они замолчали, и в этом молчании Ласточка почувствовала странное сходство: он тоже смотрел на город сверху, отстранённо, как наблюдатель, а не участник. — Что ты знаешь о том, что гуляет по ночам? — спросила она, не отрываясь от пейзажа. Антонелло выдержал паузу. — Синее, холодное, тает, — он произнёс это с такой интонацией, будто зачитывал инструкцию по использованию сложного программного обеспечения. — Оставляет слизь. После жертв — ничего. Даже пепла. — Федералы сказали? — И они тоже, но у меня есть свои источники, — он чуть повернул голову к ней. — А ты, судя по твоему тону, знаешь больше. — Знаю, — Ласточка наконец повернулась к нему и встретила его голубые глаза, в которых читался азартный вызов. — И я знаю, как его выследить и остановить, но для этого мне нужен тот, кто не задаёт много вопросов и способен быстро бегать. Антонелло выгнул бровь, и его губы тронула та самая улыбка, которую он тренировал перед зеркалом, но сейчас она была почти настоящей. — Ты предлагаешь мне стать твоим напарником? После одной встречи в переулке и десятиминутной беседы? — Я предлагаю тебе выйти из этой башни и увидеть что-то, что стоит миллиарда твоих сделок, — парировала Ласточка с ноткой высокомерия, которая была не от превосходства, а от уверенности, что она права. — Ты вчера сказал, что готовился не дойти домой. Я даю тебе шанс дойти до чего-то, что имеет значение. — Ты говоришь так, будто знаешь, что имеет значение, а что нет. — Я знаю, что это, — она кивнула в окно, подразумевая не город, а то, что в нём пряталось, — не имеет права здесь находиться. И если я его не уберу, жертв станет больше. А ты можешь сидеть здесь и смотреть на это сверху, делая вид, что тебя это не касается. Антонелло помолчал, но его взгляд стал жёстче, трезвее, собраннее. — Ты манипулируешь, — сказал он без осуждения. — Да, но я также предлагаю тебе выбор, — девушка отошла от окна и направилась к лифту. — Я иду сегодня ночью. Если хочешь, догоняй. Она не оглянулась, но услышала, как он хмыкнул и через пару секунд последовал за ней. В лифте они снова стояли молча. — У меня один вопрос, — сказал Антонелло, когда двери открылись на первом этаже. — Задавай. — Если всё, что ты говоришь, правда, то кто ты такая? Ласточка остановилась у выхода и обернулась. Солнце било ей в спину, очерчивая контур невысокой фигуры, и её глаза в этом свете казались не зелёными, а почти золотыми. — Пока — просто Ласточка. Остальное узнаешь, если не отстанешь. Она толкнула дверь и вышла на улицу, а Антонелло, задержавшись на секунду, последовал за ней, потому что отказываться от такого предложения было не в его правилах. Они вышли из башни в утреннюю Флоренцию, и солнце ударило по глазам. Антонелло прищурился, а Ласточка даже не моргнула, словно её зрачки подчинялись другим законам. Она шла впереди, не оглядываясь, но точно зная, что он следовал за ней, а потом занял место справа и чуть позади. Он не привык быть ведомым, но сейчас позволил. — Так ты говоришь, что знаешь, что это за синее и холодное существо, которое тает? — Антонелло поравнялся с ней, засовывая руки в карманы брюк, а в голосе проскользнула нотка скепсиса, за которым прятался интерес. — Знаю, — девушка не замедлила шаг, ловко обходя туристов, застывших с картами посреди тротуара. — Но встречалась только косвенно. Архивы, пробирки, лекции. Лицом к лицу никогда. — Архивы? Пробирки? — Антонелло тихо хмыкнул, выражая недоверие, желание получить объяснение и раздражение на себя за то, что он вообще воспринимал этот бред всерьёз. — Звучит так, будто ты училась на инопланетного биолога. — Архивариуса, — поправила Ласточка без тени улыбки. — Высшего разряда. Специализацией были забытые временные линии, но биология тоже входила в курс. Антонелло сбился с шага ровно на одну секунду, потом нагнал её снова, и она боковым зрением заметила, как его челюсть сжалась от усилия переварить информацию, которая не укладывалась ни в одну из его ментальных схем. Он был программистом, а программисты ненавидели баги в логике. — Ладно, — произнёс он медленно, растягивая слово, как резину. — Допустим, я на секунду поверю, что ты не сумасшедшая. Что это за существо? Ласточка свернула в боковую улицу, где тень от старых зданий делала воздух прохладнее, и негромко заговорила: — Ийо. Сгусток энергии, который не обладает разумом в привычном понимании, но действует по инстинкту, и инстинкт этот — поглощение. Оно ищет живых существ, потому что живое — это энергия, а энергия для ийо рост. Ты слышал визг? — Антонелло кивнул, и она продолжила: — Это не голос. Это резонанс, который возникает, когда ийо находит цель. А запах аммиака — это продукт распада после того, как цель поглощена. Они касаются жертвы, и жертва исчезает. Не умирает, а именно исчезает. Остаётся только слизь, которую ты назвал противной, и ты был прав. — То есть вчера в переулке… этот визг… — он осёкся, и Ласточка поняла, что он прокручивал в голове момент, когда они услышали тот звук, и осознал, как близко они были. — Вчера оно охотилось где-то рядом, — подтвердила она. — Возможно, ты спугнул его бутылкой. — Бутылка спасла мне жизнь? — Антонелло коротко, нервно хмыкнул. — Надо будет выпить за это. — Ты и так вчера выпил. — За вчерашнее я уже выпил. Теперь нужен новый повод. Антонелло замолчал на несколько минут, а потом остановился, и Ласточка остановилась тоже, обернувшись. Он стоял посреди мостовой, и на его лице боролись две эмоции: та, что требовала рассмеяться и уйти, и та, что помнила вчерашний переулок, пятно на стене и её глаза, которые не лгали. — Идиотизм, — произнёс он наконец, но слово вышло каким-то неубедительным, как будто он уже сам в него не верил. — Возможно, — Ласточка позволила себе короткую и почти дружескую ухмылку. — Но это не делает его менее реальным. — Ты понимаешь, как звучишь со стороны? — Антонелло снова двинулся вперёд, и теперь он шёл не позади, а рядом. — Инопланетные сгустки энергии, которые высасывают мозг и органы, оставляя слизь с запахом нашатыря. Ты хоть понимаешь, что это звучит как сценарий дешёвого фильма ужасов? — Понимаю, — Ласточка посмотрела вперёд, где в просвете между домами уже виднелся знакомый силуэт чёрного фургона, и её пульс чуть ускорился от предвкушения. — Но я не сценарист и видела вещи пострашнее, чем сценарий дешёвого фильма. Антонелло проследил за её взглядом и увидел фургон. Чёрный, с двумя перекошенными фарами и царапиной на левом крыле, он стоял у стены собора так, будто был частью архитектуры, и одновременно чем-то глубоко чуждым. — Это твой? — в его голосе прорезалась нотка брезгливого удивления. — Мой. — Фургон? — Антонелло прищурился, обходя машину по дуге, как обходили незнакомую собаку. — Мне по статусу не положено кататься в фургонах. — Тебе по статусу не положено даже смотреть на этот фургон, — Ласточка подошла к двери и положила ладонь на металл, чувствуя ответное тепло: ТАРДИС узнала её и приветствовала. — Но ты уже смотришь, — она открыла дверь, та скрипнула всё тем же знакомым скрипом, который она когда-то пыталась убрать, и повернулась к Антонелло, посмотрев на него горящими от предвкушения глазами. — Запрыгивай. Когда Антонелло впервые заглянул в ТАРДИС, вокруг растянулась тишина, которая была громче уличного шума. Ласточка осталась стоять у открытой двери, опираясь плечом о косяк, и не торопила, потому что реакция человека на внутренность ТАРДИС была единственным зрелищем, которое всё же вызвало у неё что-то похожее на интерес. Антонелло заглянул внутрь, и его зрачки расширились, рот приоткрылся, но звука не последовало, ни возгласа, ни ругательства, ни того нервного смешка, которым люди часто маскировали испуг. Он стоял и смотрел, а его мозг словно работал на пределе, пытаясь сопоставить внешние размеры фургона с тем, что открывалось за дверным проёмом. Однако это было невозможно, потому что не существовало алгоритма, который мог бы справиться с таким противоречием. Он отступил на шаг. Ласточка достаточно разбиралась в языке тела, чтобы отличить страх от попытки перезагрузить собственное восприятие. Эта растерянность настигала человека, когда реальность отказывалась подчиняться законам физики, а законы физики единственное, на чём держался его мир. Антонелло обошёл фургон по кругу дважды. Первый раз медленно, касаясь пальцами металла, второй раз быстрее, почти агрессивно, словно надеясь, что угол обзора изменится и иллюзия разрушится. Он постучал костяшками по боковой панели, но стук вышел глухим и обыкновенным, ничем не выдающим того, что пряталось внутри. Когда он снова заглянул внутрь и наконец повернулся к ней, его лицо было открытой книгой. Ласточка прочитала её без усилий. Когнитивный диссонанс — так это называлось у людей, а у галлифрейцев для этого состояния было более точное слово, означавшее разрыв между тем, что знал, и тем, что видел. Антонелло выглядел так, словно кто-то выдернул из-под него фундамент, а он ещё не решил, падать или учиться летать. — Он… больше внутри. Голос прозвучал хрипло, и в нём не было восторга. Ласточка не улыбнулась. Она помнила, как сама впервые вошла в ТАРДИС, не в эту, а в другую, много столетий назад, и помнила, что в тот момент ей не хотелось, чтобы кто-то улыбался. Это было слишком серьёзно, момент, когда пространство переставало быть надёжным. — Так и есть, — сказала она ровно, без насмешки и без попытки смягчить удар. — Снаружи это фургон, а внутри машина времени. И то, и другое правда. — Но этого не может быть, — Антонелло не спорил, а скорее проговаривал мысль вслух, проверяя, не изменится ли что-то, если облечь её в слова. — Это противоречит… вообще всему. Геометрии. Логике. Здравому смыслу. — Здравый смысл — это просто привычка думать определённым образом, — Ласточка оттолкнулась от косяка и встала прямо, загородив дверной проём. — Он не имеет отношения к истине. Она замолчала, давая ему время. Антонелло смотрел на фургон, потом на неё, и в его глазах шла та самая внутренняя борьба. Люди были предсказуемы, но этот человек был чуть менее предсказуем, чем остальные, и именно поэтому она всё ещё стояла здесь, а не закрыла дверь и не улетела в одиночку разбираться с ийо. — Ты хочешь, чтобы я туда зашёл, — произнёс Антонелло наконец, и это был не вопрос. — Нет, — Ласточка покачала головой, и это было честно. — Я не хочу, чтобы ты заходил, не хочу, чтобы кто-то вообще заходил. Последний раз, когда кто-то заходил в эту машину кроме меня, это было… — она запнулась, поймав себя на том, что чуть не сказала «до войны», и это было бы правдой, но правда требовала объяснений, на которые у неё не было ни времени, ни желания. — Давно. Очень давно. Антонелло прищурился, и она увидела, как его программистский мозг ухватился за эту заминку, проанализировал и сделал вывод, который Ласточка не хотела бы, чтобы он делал. — Ты боишься, — сказал он тихо, и это не было обвинением. — Нет, — девушка ответила слишком быстро, и сама это услышала. — Я не боюсь. Я просто не привыкла… — она оборвала себя и выдохнула, глядя не на него, а куда-то поверх его плеча, на крыши Флоренции. — Я не привыкла, чтобы кто-то был внутри. Это моё место. Единственное, которое у меня осталось. Повисла не просто неловкая пауза, а пауза, наполненная особым напряжением, которое возникало, когда два человека, не привыкшие говорить правду, вдруг открывали её друг другу. Антонелло не отводил взгляда, и Ласточка почувствовала, что он мысленно решал не математическую задачу, а что-то другое. Возможно, впервые за долгое время он решал вопрос не умом, а своим чутьём. — Я зайду, — это прозвучало почти буднично. — Не потому что ты меня уговариваешь, а потому что я уже увидел. А если я что-то увидел, я должен понять, как это работает. Ласточка посмотрела на него долгим взглядом, в котором читалось раздражение, так как он не собирался отступать. — Ты не поймёшь, — произнесла она без тени вызова. — Ты можешь провести здесь год и не понять, но, если ты зайдёшь, обратной дороги не будет. — Обратной дороги? — Антонелло выгнул бровь. — Ты говоришь так, будто я продаю душу. — Нет, — Ласточка отступила в сторону, освобождая проход. — Просто после этого всё остальное покажется тебе… маленьким. И ты никогда не сможешь забыть, что пространство — это не то, чем кажется. Антонелло сделал шаг вперёд, и его плечо слегка коснулось её плеча. Он замер в дверном проёме, ещё не переступая порог, но и не оставаясь снаружи. Она заметила, как напряглась его спина, а пальцы сжались на косяке. Его дыхание было глубоким и ровным, словно он готовился к прыжку в воду, не зная, будет она холодной или тёплой. — Ласточка, — произнёс он, не оборачиваясь. — Что? — Там, внутри… Оно живое? Она помолчала, потому что вопрос был неожиданно точным, а точность она уважала. — Да, — сказала она наконец. — Она живая. И у неё есть характер. Антонелло издал короткий смешок, в котором не было и тени сарказма, и шагнул внутрь. Ласточка на мгновение задержалась у открытой двери, вглядываясь в солнечный день, наблюдая за птицами и замечая всё, что казалось таким обыденным и понятным. Но затем она последовала за ним, ведь было недопустимо оставлять человека одного в ТАРДИС, даже если этот человек сам напросился. Дверь за ней закрылась с тем самым скрипом, который она перестала ненавидеть лишь потому, что он был неотъемлемой частью дома. Он уже стоял посреди помещения ТАРДИС и медленно поворачивался вокруг своей оси, впитывая каждую деталь: колонны, провода, рычаги, кнопки, уходящий вверх потолок, который, казалось, не имел конца. Ласточка наблюдала за ним от консоли, и в её груди шевелилось что-то непривычное, какое-то напряжение, похожее на то, какое испытываешь, когда впустил в дом незнакомца и ещё не знаешь, что он сломает. — Это… — начал он и осёкся, потому что слова не поспевали за мыслями. — Машина времени и космический корабль. — Ласточка провела ладонью по краю консоли. — ТАРДИС. Машина Моментального Пространственно-Временного Перемещения. Может доставить нас в любую точку времени и пространства, если быть вежливым. — Вежливым? С машиной? — Антонелло подошёл ближе, и его взгляд упёрся во временной ротор, который медленно двигался в своём стеклянном цилиндре, и в этом движении была гипнотическая плавность, завораживающая даже тех, кто не понимал его природу. — Это главный двигатель? Как в автомобиле? — Временной ротор. Его движение индикатор работы двигателей, — Ласточка подняла голову и встретила его взгляд, в котором теперь горело жадность познания. — А автомобили, к твоему сведению, не путешествуют во времени. Антонелло протянул руку к консоли, но Ласточка перехватила его запястье быстрее, чем он успел моргнуть. Её пальцы были холодными, а хватка неожиданно крепкой для такого тонкого запястья. — Руки пока держи при себе, — произнесла она без угрозы, но с той границей в голосе, которую не хотелось проверять. — Она тебя не знает. И я, если честно, тоже. Антонелло не стал вырываться. Он опустил руку, но посмотрел на неё с новым выражением, не обидой, а переоценкой. — Значит, ты… — он осёкся, пересчитывая факты в голове, собирая куски в картину, которая пугала своей чужеродностью. — Ты не человек. — Я повелительница времени, — Ласточка произнесла это спокойно, но внутри что-то дрогнуло, потому что она никогда не говорила этих слов человеку. — С планеты Галлифрей, которой больше не существует. Я последняя из своего вида, насколько мне известно, и прямо сейчас в твоём городе прячется существо, которое не должно здесь находиться, и если мы его не остановим, люди начнут исчезать. Не умирать, исчезать, Антонелло, без следа, без памяти, без будущего. Последовала долгая и напряжённая тишина, наполненная гулом ТАРДИС. Антонелло смотрел на неё, и его лицо менялось. Исчезала ироничная маска, рассеивался скептицизм, растворялись все поверхностные чувства. Оставался только человек, который внезапно осознал, что Вселенная гораздо шире и страшнее, чем он предполагал. И эта странная девушка с именем птички была его единственным проводником в этой новой реальности. Ласточка наблюдала за этим превращением и ощущала, как внутри неё что-то меняется. Это было не столько чувство радости или облегчения, сколько тихое осознание того, что она наконец-то перешагнула черту, которую сама же и провела. — У меня от вопросов голова взорвётся, — его голос прозвучал почти нормально буднично, и это было самым удивительным, потому что любой другой на его месте уже кричал бы или смеялся. — Пусть взрывается потом, — Ласточка достала из кармана звуковую отвёртку и покрутила в пальцах, возвращая себе привычную сосредоточенность. — Сейчас у нас есть проблема посерьёзнее. Ийо охотится по ночам, но цикл может измениться, если оно почувствует угрозу. Нам нужно опередить его. — «Нам»? — Антонелло выгнул бровь, и в этом движении было столько сарказма, что Ласточка невольно усмехнулась. — Ты предлагаешь мне, программисту и миллиардеру, охотиться на инопланетного монстра? Без подготовки? Без оружия? — Оружие у меня есть, — она подошла ближе, и её глаза в полумраке ТАРДИС действительно отливали золотом. — А подготовка… Ты вчера бросился с бутылкой на двоих. Этого достаточно. — Бутылка разбилась о ногу, а не о монстра. — Монстр будет посложнее, — Ласточка выдержала его взгляд и не отвела глаза. — Но принцип тот же. Ты вмешался, не думая. Сейчас мне нужно, чтобы ты вмешался думая, но быстро. Если я пойду одна, мне придётся одновременно быть приманкой и атаковать, а это снижает шансы. Ты можешь снизить этот риск. Антонелло провёл ладонью по лицу, и этот жест выдавал его усталость. Он только что принял решение, которое могло изменить его жизнь. И он сделал это не потому, что его уговорили, а потому, что увидел в этом смысл. — Ладно. Что нужно делать? Ласточка опустилась на колени и достала из-под консоли небольшое устройство — круглое, с несколькими кнопками, похожее на гибрид компаса и пульта. Она собрала его за те часы, что провела без сна. Девушка протянула прибор Антонелло, и тот без колебаний взял его в руки. Он сразу начал осматривать его, вертеть в пальцах и оценивать. В его действиях чувствовался профессионализм человека, который привык разбираться в устройствах по внешнему виду и не доверял тому, чего не понимал. — Это приманка, — Ласточка поднялась и отряхнула колени, заметив, что он уже нашёл синюю кнопку и держал палец рядом с ней. К счастью, он не нажимал на неё, и это было замечательно. — Ийо реагируют на определённую частоту, которую я запрограммировала на основе их энергетической сигнатуры. Если нажать синюю кнопку, устройство начнёт издавать шум на их уровне. Они услышат и придут. — И что потом? — Антонелло держал устройство с таким страхом, будто оно могло взорваться, но в его глазах уже горел тот самый азарт, который вчера заставил его метнуть бутылку в ногу незнакомца. — Я стою в тёмном переулке, нажимаю кнопку, и ко мне летят голодные сгустки энергии? Отличный план. Мне нравится. — Я буду рядом, — она достала из-под консоли второй прибор, излучатель, созданный на основе старого медицинского оборудования, которое обнаружила в отсеке и модифицировала за час до рассвета. — Ийо боятся высокой температуры. Это не просто огонь, это направленный тепловой импульс. Когда они соберутся на зов, я активирую его, и они распадутся. Теоретически. — Теоретически? — Антонелло перевёл взгляд с излучателя на её лицо и обратно. — То есть ты не уверена? — Я уверена в теории, — Ласточка проверила заряд и хмыкнула. — Практика будет через час. Это лучшее, что у нас есть, если ты не хочешь ждать, пока ийо найдёт новую жертву. Антонелло взвесил устройство на ладони, и Ласточка заметила, как его адамово яблоко дёрнулось — единственный признак волнения, который он не смог скрыть. — Тепловой импульс против сгустков энергии, — произнёс он задумчиво. — Звучит как что-то из видеоигры. — Реальность часто звучит как видеоигра, пока не столкнёшься с ней лицом, — Ласточка убрала излучатель в карман куртки и встала у консоли, положив руки на рычаги. — Я нашла место на другом конце города, заброшенный склад, никого вокруг, минимум помех для теплового луча. Мы переместимся туда, ты активируешь приманку, я разбираюсь с ийо. Всё просто. — Просто, — Антонелло покачал головой, но в его голосе уже не было иронии, только мрачная готовность. — Кроме того, что я всё ещё не до конца верю, что это происходит. — Поверишь, когда увидишь, — галлифрейка взялась за главный рычаг и на секунду задержала на нём взгляд. — А теперь советую за что-нибудь держаться. Полёт будет коротким, но ощутимым. И не хватайся за консоль без необходимости, ТАРДИС не любит, когда в неё вцепляются, как в поручень в автобусе. Она резко нажала на рычаг. ТАРДИС содрогнулась всем корпусом, и Ласточка, расставив ноги и слегка согнув колени, привычно удержала равновесие. Она знала каждый толчок этой старой машины, как всадник знал характер норовистой лошади. Антонелло охнул, схватился за край консоли и вцепился в него так сильно, что побелели костяшки пальцев. Его губы беззвучно произнесли ругательство. Временной ротор загудел громче, и всё помещение наполнилось особой вибрацией, которая означала переход через временную воронку. На несколько секунд мир сжался до размеров этой гудящей, дрожащей кабины. Ласточка мельком взглянула на Антонелло, который крепко держался за консоль, но его глаза были открыты, и в них, несмотря на явный дискомфорт, горел азартный голод. Через несколько секунд всё стихло так же резко, как началось. — Ужасное ощущение, — Антонелло разжал пальцы и встряхнул кистями, разгоняя кровь. — Как американские горки, только без ремней безопасности и без предупреждения. — Привыкнешь, — Ласточка убрала руки с рычагов, и слово вылетело раньше, чем она успела его осмыслить. Оно было машинальное, брошенное через плечо, как бросали «будь здоров» чихнувшему. Она уже шагнула к двери, когда смысл сказанного настиг её и заставил замедлить шаг. Привыкнешь. Это предполагало, что он останется, что будет второй раз, третий, что полёт через воронку станет для него частью рутины, как для неё самой. Она не собиралась этого говорить, более того, она не собиралась этого допускать. Она вообще не планировала никого брать с собой дальше этого вечера, дальше этого склада, дальше охоты на ийо, которая была проблемой его города, а не её вселенной. Но слово уже прозвучало, и Ласточка почувствовала, как ТАРДИС тихо, почти незаметно вибрировала под ногами то ли соглашаясь, то ли посмеиваясь над её неловкостью. Антонелло услышал это «привыкнешь» и на секунду замер. Он уже понял, что эта девушка не разбрасывалась словами, даже когда хотела казаться легкомысленной. Его поразило то, как она произнесла эти слова, словно уже видела его здесь в будущем. Как будто она уже определила для него место в этом гудящем, невероятном пространстве. И от этого внутри него возникло ощущение, которое сложно описать словами: не радость, не тревога, а странное тепло, как будто кто-то случайно назвал тебя по имени в городе, где ты никого не знаешь. — Или нет, — она добавила это слишком поспешно, пытаясь затереть предыдущее. — Это не для всех. — Я не для всех, — пробормотал Антонелло, поправляя рубашку, и в его голосе не было обиды. Он пошёл за ней, а его шаги звучали по металлическому полу ТАРДИС гулко и непривычно, хотя это пространство столетиями знало только её поступь. Ласточка чувствовала, как что-то внутри неё сжималось в ощущении потери контроля над ситуацией, которую она всегда держала в руках хотя бы тем, что никого в неё не впускала. Антонелло же, рассматривая колонны, ощущал, как его внутренний скептик, словно захлёбываясь, умолкал. Его место заняло стремление понять и осмыслить замысел этой вселенной, которая только что расширилась до невероятных размеров. У двери он остановился. Ласточка уже взялась за ручку, готовая толкнуть дверь и выйти в пыльный сумрак заброшенного склада, когда его голос остановил её. Он был негромким и не резким, но каким-то слишком спокойным для человека, чей мир только что рухнул и был восстановлен заново. — Один вопрос, — Ласточка замерла, её ладонь лежала на холодной металлической ручке, но она не нажала на неё. Она стояла к нему спиной, и это было удобно: ей не нужно было видеть его лицо, чтобы читать выражение, и не приходилось тратить силы на то, чтобы сохранять маску. — Ты сказала «мы». Зачем тебе я? Ты явно справлялась без людей. Ты могла бы сделать всё сама. Могла бы даже не говорить мне ничего, просто улетела бы, разобралась и исчезла, но ты пришла ко мне утром. Зачем? Вопрос повис в воздухе. Ей хотелось ответить что-то резкое, отталкивающее, что-то, что вернуло бы между ними безопасную дистанцию, например, что ей просто нужен был приманочный идиот, и он подвернулся под руку. Это было бы легко, привычно, но было бы ложью, а врать она не любила. Не из моральных соображений, а потому что ложь требовала памяти, а её память и без того была перегружена. Она обернулась. На секунду её лицо потеряло свою обычную маску уверенности, и Антонелло увидел то, что пряталось под ней: усталость и одиночество, и не отвёл глаз. Антонелло смотрел на неё и видел то, что видел каждое утро в собственном зеркале, когда забывал надеть привычную улыбку: одиночество, которое не лечилось ни деньгами, ни успехом, ни башней с панорамными окнами. Он не знал, откуда оно у неё, не знал, что такое Галлифрей и сколько ей лет на самом деле, но он знал, каково это — быть последним, кто остался, даже если вокруг толпа. Она не просто странная, она такая же. — Потому что я не хочу быть одна, — её голос прозвучал тише, чем она ожидала, и она сама услышала в нём ту уязвимость, которую обычно старалась скрыть за иронией и высокомерием. — Не в этот раз. Может быть, потому что это первый раз, когда я могу кому-то помочь, может быть, потому что ты вчера бросился с бутылкой, хотя не знал меня, и я подумала… — она замолчала, не закончив, и поняла, что сказала уже больше, чем кому-либо за последние несколько сотен лет. — Ты первый, кто вообще зашёл сюда, первый человек, и, наверное, это что-то значит, даже если я не понимаю, что именно. А я не люблю не понимать. — Я тоже не люблю не понимать, — произнёс он наконец, и угол его рта чуть дрогнул. — Честно говоря, полчаса назад я собирался провести день, разбирая почту и жалея себя. Так что, наверное, это что-то значит и для меня тоже, — он помолчал, потом перевёл взгляд на устройство в своей руке, и его лицо снова стало деловым. — Тогда идём, у нас там синие сгустки и заброшенный склад. Она толкнула дверь ТАРДИС. Где-то вдалеке, за ржавыми воротами склада, Флоренция жила своей обычной жизнью, не подозревая, что в её тенях прятался голод, не имевший названия на человеческих языках. Антонелло вышел следом и глубоко вздохнул. Он чувствовал себя странно: страх и азарт смешались в груди в гремучую смесь. — Куда мне встать? — в его голосе не было ни страха, ни бравады. В нём звучала лишь холодная и собранная решимость человека, который настроен довести дело до конца. — В центр, где темнее всего, — Ласточка достала излучатель и проверила настройки, чувствуя, как привычная сосредоточенность возвращалась в тело, вытесняя лишние мысли. — Ийо любят тень. Когда они появятся, не двигайся. Стой на месте и считай. Когда я скажу «сейчас», падай на землю. Быстро. — Падать я умею, — Антонелло лишь слегка улыбнулся, но внутри его все сжалось в тугой узел. Он знал, что этот узел не распустится, пока всё не разрешится. Он вошёл в темноту склада, держа устройство перед собой. Ласточка проводила его взглядом. В глубине её сознания, там, где ещё теплилось то, что не смогли убить ни война, ни столетия одиночества, шевельнулось чужеродное чувство удивления. Она крепче сжала излучатель и шагнула в тень, занимая позицию. Впереди была охота, и думать о том, что только что произошло между ней и этим человеком, было некогда. Антонелло вышел из склада через дальний проём и оказался на вершине невысокого холма. Он остановился, сунул свободную руку в карман брюк и посмотрел вперёд. Флоренция лежала внизу, и отсюда, с другого конца города, она казалась мирной. Антонелло закусил губу и прищурился, вглядываясь в очертания знакомых зданий. Где-то там его башня, его офис, его жизнь, которая ещё вчера казалась ему пределом возможного, а теперь съёжилась до размеров точки на карте. Он почувствовал, как внутри шевельнулась горечь, но горечь была не от того, что он потерял, а от того, что он только сейчас понял, насколько всё это было маленьким. — Антонелло, иди сюда! — тишину нарушил резкий и требовательный голос Ласточки, и он, вздрогнув, вернулся в реальность. Обернувшись, он заметил её у подножия холма, рядом с фургоном. В руках она держала излучатель, который слабо светился. Этот свет был неестественным, не похожим ни на пламя, ни на электрический. Антонелло, не задумываясь, побежал вниз, чувствуя, как трава скользила под подошвами его дорогих туфель, которые он даже не подумал сменить. Остановившись перед ней, он слегка запыхался. — Начинаем, — Ласточка протянула ему маленькое устройство. — Встань в центре поляны и нажми. — Я помню, — он взял устройство, и на мгновение их пальцы соприкоснулись. Её кожа была холодной, и это напомнило ему о том, что она не человек, хотя и выглядела как человек. Это несоответствие всё ещё казалось ему странным. — А ты успеешь? Погибать вот так я не намерен. — Доверься. Это слово прозвучало обыденно, без излишнего пафоса или тепла, но Антонелло почувствовал, как внутри него что-то шевельнулось. Ему редко говорили «доверься» — обычно он сам требовал доверия от окружающих, поскольку так было проще для него. А сейчас он стоял на заброшенном холме рядом с инопланетянкой, держал в руках устройство, которого не понимал, и должен был довериться человеку, с которым знаком меньше суток. Ласточка повернулась к ТАРДИС и слегка похлопала ладонью по двери. — Уходи отсюда, милая. Здесь может стать жарко. ТАРДИС издала низкий гул и начала медленно, почти незаметно для глаз, исчезать, теряя свои очертания. Вскоре от неё не осталось и следа. Антонелло, глядя на пустое место, где только что стоял фургон, ощутил, как к горлу подступило что-то среднее между смехом и ругательством. — Иди, времени мало. Антонелло вскинул подбородок и криво усмехнулся и зашагал в центр поляны. Ласточка проводила его взглядом, затем развернулась и побежала к груде больших камней на краю поляны. Присев за ними, она проверила излучатель. Корпус нагрелся сильнее, и она почувствовала, как тепло расходилось по ладони. Она не была уверена, что это сработает. Ийо, даже молодые, могли мутировать, адаптироваться, и её излучатель был собран на скорую руку из того, что подвернулось. Но другого плана не было, а ждать значило дать им ещё одну ночь. Мужчина, стоя посреди поляны, опустил взгляд на устройство и покрутил его в длинных пальцах, чтобы занять руки. Вторая рука, которая висела вдоль тела, чуть дрожала, и он заметил это с отстранённым удивлением, потом сжал кулак и разжал, но дрожь не прошла. Тогда он насмешливо, зло хмыкнул и нажал синюю кнопку. Ни звука. Он ожидал гудения, писка, хоть чего-то, но устройство молчало, и только через несколько секунд он понял, что оно вибрировало. Для него это было ничто, а для ийо это был сигнал, который они не могли проигнорировать. Ласточка прищурилась, вглядываясь в сторону города. Прошло пять минут. Десять. Тишина. Она уже начала сомневаться. Может, ошиблась с частотой, может, ийо ушли из города, может, они умнее, чем она думала? Но на десятой минуте с дальнего конца поляны показалось синее, мягкое и холодное свечением. Ласточка сразу ожила и положила палец на спусковой крючок излучателя. Её пульс участился, но дыхание осталось ровным. Антонелло увидел свечение почти одновременно с ней и на секунду забыл, как дышать. Он видел его раньше, но всегда издалека, а теперь оно приближалось. Это были существа — синие, полупрозрачные, перетекающие из одной формы в другую, они издавали звук, который он сначала принял за ветер, но потом понял, что это тот визг. У него пересохло во рту, ноги хотели отступить, но он заставил их стоять. Ийо приближались. Ласточка считала: пять, десять, пятнадцать особей, больше, чем она ожидала. Успели размножиться за те дни, что охотились в городе. Они двигались быстро, но не прямо, и их свечение становилось ярче по мере того, как они чуяли живую плоть. Запах аммиака усилился, стал едким, и Ласточка привычно подавила рвотный рефлекс, а Антонелло закашлялся, прикрывая нос рукой. Она медленно, плавно вышла из укрытия, стараясь не привлекать внимания, и двинулась в сторону сгустков, держа излучатель наготове. Ей не хотелось убивать ийо, хотя она испытывала к ним жалость. Просто уничтожение любого существа, даже такого, было очередной строкой в списке потерь, который она вела помимо воли, но выбора не было, потому что они ни не договаривались, а только ели. — Антонелло! — крикнула она резко. — Сейчас! Он не раздумывал, бросился вправо и упал на траву плашмя, закрыв голову руками. Ийо дёрнулись к нему, но опоздали — белый луч вырвался из излучателя Ласточки и ударил в центр стаи. Она не была уверена, что сработает. Ийо, даже молодые, даже слабые, могли оказаться устойчивее, чем в архивных данных. Но когда луч попал в ближайший сгусток, тот вспыхнул и начал таять, распадаясь на холодные капли, и остальные завизжали так пронзительно, что Ласточка зажмурилась на секунду, а Антонелло, лёжа на земле, зажал уши ладонями и выругался сквозь зубы. Она не отпускала крючок. Луч шёл широким конусом, захватывая одного ийо за другим, и каждый распадался с тем же визгом, пока воздух не наполнился дымом и едким запахом аммиака, от которого слезились глаза. Через пару минут всё стихло. Ласточка опустила излучатель и посмотрела в дым. Антонелло медленно поднялся, отряхивая траву с рубашки, и встал, чуть пошатываясь. В ушах ещё звенело, и он потряс головой, пытаясь избавиться от звука. — Закончилось? — Да. Ласточка уже шла вперёд, прищурившись, чтобы разглядеть остатки. Она остановилась у того места, где только что висели сгустки, и опустила взгляд. На земле растеклась густая слизь болотистого цвета. Она присела на корточки и помахала рукой, разгоняя дым. — Видимо, это был молодняк, — проговорила она тихо, скорее себе, чем ему. — Простые по структуре. Слишком легко развалились. — Это важно? — Антонелло подошёл сзади и встал над ней, брезгливо разглядывая слизь. Ласточка пожала плечами и выпрямилась. Важно было другое, то, что ийо вообще здесь оказались, то, что временная ткань после Войны истончилась сильнее, чем она предполагала, то, что это могло быть не последним сюрпризом. Но говорить об этом вслух она не стала. Не с ним. Она посмотрела на город внизу, затем обернулась и увидела, как в нескольких метрах позади снова материализовалась ТАРДИС. — И что сейчас? — Антонелло посмотрел на неё с долей надежды, которую сам не осознал. — Ничего, — она встретила его взгляд и на секунду задержалась на нём, а голос прозвучал спокойно и даже холодно. — Ты возвращаешься в свою башню, а я возвращаюсь в ТАРДИС. — Вот так просто? — Антонелло удивлённо моргнул и выгнул бровь. — Мы только что вместе охотились на инопланетных монстров, а теперь ты говоришь «ничего»? — А чего ты ждал? — Ласточка скрестила руки на груди и с вызовом посмотрела на него, однако этот вызов был скорее привычкой, чем искренним стремлением оттолкнуть его. — Что я предложу тебе ключ от ТАРДИС и позову путешествовать? Ты человек, у тебя здесь жизнь, бизнес. — Но ты не ответила на вопрос, — Антонелло шагнул ближе, а в его голосе прорезалась резкость. — Зачем ты пришла ко мне утром, если я тебе не нужен? Ласточка выдержала его взгляд, но внутри у неё что-то дёрнулось. — Потому что я не люблю оставлять дела незаконченными, — сказала она наконец. — Ты был свидетелем и знал о существе. Я решила, что будет проще, если ты поможешь. Ты помог, спасибо, теперь всё. — «Спасибо»? — Антонелло усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Ты не похожа на человека, который легко говорит «спасибо». — Я не человек, — напомнила она сухо. Они оба были упрямыми и не привыкшими уступать. Ласточка понимала, что должна сейчас развернуться, зайти в ТАРДИС и закрыть дверь, но она не двигалась. — Ты хочешь увидеть ещё что-то? — вопрос вырвался раньше, чем она успела его остановить. Антонелло долго смотрел на неё, и в его взгляде читалось сразу несколько эмоций: недоверие, азарт и та самая жадность, которую она заметила ещё в переулке. — А ты хочешь мне показать? — Не знаю, — Ласточка пожала плечами. — Я не вожу людей, ты первый, кто вообще зашёл внутрь моей ТАРДИС. Прямо сейчас я не готова брать тебя с собой, но, если ты хочешь зайти и просто посмотреть, пока я не улетела… — она не закончила и махнула рукой в сторону ТАРДИС. Антонелло не заставил себя ждать и направился к фургону. Ласточка последовала за ним, испытывая смешанные чувства облегчения и тревоги. Облегчение, потому что он не стал настаивать и не попрощался, а тревога, потому что она сама только что приоткрыла дверь, которую столетиями держала закрытой, в отличие от повелителя времени, который держал эти двери открытыми. Внутри ТАРДИС Антонелло снова осматривался, но теперь медленнее, спокойнее, словно пытался запомнить. Ласточка прошла к консоли и опустилась в кресло, вытянув ноги. Она устала, но не физически. — Не верится, что это машина времени, — проговорил Антонелло, опускаясь на соседнее кресло и откидывая голову. — Мы можем отправиться в любое время и пространство. Это… — он замолчал, подбирая слово, и не нашёл. — Это не игрушка, — закончила за него Ласточка. — И не экскурсионный автобус. ТАРДИС — это ответственность и опасность. Сегодня ты увидел молодых ийо, а есть вещи гораздо хуже. — Я не напрашиваюсь, — сказал он через минуту. — Ты сказала «нет», и я услышал. Но если когда-нибудь ты передумаешь… — он не закончил, оставив фразу висеть в воздухе. Ласточка повернула голову и взглянула на него. Он сидел, расслабленно откинувшись на спинку кресла, но в его глазах горел тот самый огонь, который она помнила по себе несколько сотен лет назад, когда она угнала эту ТАРДИС и осознала, что Вселенная гораздо больше, чем ей рассказывали. — Посмотрим, — Ласточка поднялась и подошла к консоли, положив ладонь на холодный металл. — Мне пора, Антонелло Каннаваро. Он встал, поправил рубашку и направился к двери, но у самого выхода обернулся. — Ласточка. — Что? — Если я понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти, — Антонелло самодовольно усмехнулся и вышел, не дожидаясь ответа. Дверь закрылась, и Ласточка осталась одна, глядя на то место, где только что стоял Антонелло Каннаваро. Подойдя к консоли, Ласточка пробежала пальцами по клавишам и вывела на монитор спектральный анализ остаточной энергии ийо. Молодняк не появлялся там, где не было трещины. Если временная ткань над Флоренцией истончилась настолько, что пропустила даже этих слепых сгустков, значит, повреждения после Войны были глубже, чем она рассчитывала. Сейчас, когда сиюминутная угроза исчезла, следовало заняться тем, что она умела: найти разрыв и понять, можно ли его закрыть, прежде чем через него полезет что-то похуже. Ласточка не знала, был ли прилёт на Землю случайностью или замыслом старой машины, но решила пока не списывать планету со счетов. Не ради людей, ради чистоты данных. Антонелло не просился в компаньоны и не требовал объяснений, но его присутствие почему-то оставило после себя след. Она потянула рычаг. ТАРДИС вздрогнула, временной ротор загудел, и через несколько секунд холм за дверью перестал существовать. Машина взяла курс не на спасение миров, а туда, где временная ткань истончилась сильнее всего. Ласточка откинулась в кресле и закрыла глаза. Впереди была работа, и она была одна, как всегда. Почти как всегда.