Ballad of the Swallow

Три недели — это ничто, если ты Повелитель Времени, и это вечность, если ты один. Ласточка не считала дни, потому что дни были для людей, которые жили под солнцем и ложились спать, когда темнело. Она жила в ТАРДИС, где свет не зависел от звёзд, а время текло так, как текло, иногда быстро, когда она работала, иногда медленно, когда она сидела у консоли и смотрела на монитор, не видя цифр. Сейчас она занималась тем, что умела лучше всего: картографировала раны, разрывы во временной ткани, оставленные Войной Времени, как шрамы на коже. Монитор показывал карту Вселенной в проекции, которую она сама придумала много сотен лет назад, когда ещё была погружена в специализацию Архива и ещё верила, что всё можно каталогизировать. Красные точки — это активные аномалии, жёлтые — потенциальные, а зелёные — закрытые. Красных было больше, чем она ожидала, и некоторые располагались пугающе близко к обитаемым мирам, где цивилизации ещё не знали, что Вселенная болела. Она не думала об Антонелло Каннаваро по правилу, которое установила себе примерно через шесть часов после того, как он вышел из ТАРДИС. Правило заключалось в том, чтобы не думать о нём, потому что он человек, потому что это был всего один вечер на одной планете, и этот мужчина ничто по сравнению с тем, что она потеряла и с тем, что она должна была делать. Она повторяла это себе, и повторение работало так же, как работало всё, что она повторяла: создавало привычку, а привычка создавала иллюзию контроля. Сейчас она сидела у консоли, скрестив ноги на сиденье кресла, и смотрела на карту. Пальцы левой руки перебирали белое кольцо на указательном пальце с неизвестной гравировкой. Некоторые вещи лучше оставить в неведении, потому что, если их разгадать, они станут правдой, а правда могла причинить боль. ТАРДИС гудела монотонно, дрейфовала в пустоте между галактиками. Гул ТАРДИС был единственным звуком, который напоминал ей, что она не одна в этом бескрайнем пространстве. Внезапно, без всякого предупреждения, гул изменился. Это произошло без каких-либо громких звуков: не было сирен или предупреждающих вспышек на консоли. Просто ТАРДИС начала медленно, но неотвратимо менять курс, и Ласточка увидела на мониторе, как он менялся без её команды или прикосновения. — Ты шутишь, — произнесла она вслух, и её хриплый голос от долгого молчания звучал грубо и не совсем естественно. ТАРДИС никогда не шутила, хотя иногда, в редких случаях, Ласточка думала, что у машины было чувство юмора, но оно было чёрным и сухим. Девушка встала, подошла к монитору и положила ладонь на край панели. Она сразу узнала эту маленькую синюю точку, хотя на карте Вселенной все планеты выглядели одинаково, как цветные кружки с обозначениями. Но эта точка была Земля. — Только не говори, что опять Флоренция, — в её голосе звучала не просьба и не приказ, а что-то среднее между ними, что она не хотела бы называть надеждой. В ответ ТАРДИС издала низкий гул, который прозвучал почти насмешливо. Ласточка не улыбнулась, зная этот тон, который означал, что машина обнаружила нечто более важное, чем всё, чем была занята её пилот, и что спорить бесполезно. Она и не стала. Вместо этого она снова села в кресло, скрестила руки на груди и стала ждать. ТАРДИС материализовалась на плоской крыше с тихим гулом. Она вышла наружу, и ветер сразу ударил в лицо. Крыша была чужой, и это означало, что ТАРДИС даже не пыталась притворяться, что посадка была случайной. Ласточка обернулась и посмотрела на закрытую дверь фургона. — Ты серьёзно? — спросила она вполголоса. — Ты притащила меня сюда, потому что он где-то рядом? ТАРДИС молчала, но молчание было красноречивее любого гудения. Ласточка покачала головой и отвернулась. Она не злилась, потому что злиться на ТАРДИС было так же бессмысленно, как злиться на гравитацию. Машина делала то, что считала нужным, и спорить с ней можно было вечность, но выиграть — никогда. Она подошла к краю крыши. Внизу шумела вечерняя Флоренция, и горизонт разрезала светящаяся башня Антонелло. Ласточка скользнула по ней взглядом и отвернулась, а потом достала звуковую отвёртку и запустила сканирование. Прибор показал аномалию, временную петлю, зацикленный участок в нескольких сотнях метров к востоку. Петля — это серьёзнее, чем ийо. Ийо были хищниками, их можно было заманить и уничтожить. Петля была нарушением самой ткани реальности, местом, где время забыло, как двигаться вперёд. Если её не закрыть, она будет расти. Она убрала отвёртку и уже собиралась спуститься вниз, когда за спиной послышался звук, металлический лязг лестницы пожарного выхода. Ласточка обернулась. На крышу поднимался Антонелло Каннаваро. Он был одет не так, как в прошлый раз: простая кофта с капюшоном, джинсы, кроссовки, а в руках были планшет в защищённом корпусе. Он тяжело дышал после подъёма, и на скулах выступил румянец, но взгляд был цепким. Он не удивился, увидев её, и остановился в нескольких шагах, сунув свободную руку в карман. — Твоя машина выбирает для парковки мои крыши, — Антонелло коротко хмыкнул. — Это уже можно назвать привычкой? Ласточка окинула его долгим взглядом и мысленно отметила, что он не спросил, как она здесь оказалась и почему именно на этом здании. Видимо, он уже понял, что случайностей в её появлениях не бывало, и это избавляло её от необходимости объяснять. Она скрестила руки на груди, и на её лице не было и намёка на дружелюбие. — Ты следил за мной? — Нет, — Антонелло поднял планшет, показывая ей экран. — Я наблюдал за аномалией, а твоё появление стало приятным сюрпризом. Ласточка подошла ближе и взяла у него планшет, не спрашивая разрешения. На экране были записи с нескольких камер: женщины и мужчины входили в дверь старого здания и через час выходили, а потом разворачивались и входили снова. Это были те же люди, те же движения, те же повороты головы. Женщина в красном пальто трижды поправила сумку на плече одним и тем же движением. Мужчина в сером костюме оглянулся у двери и сделал шаг внутрь с одинаковой скоростью. — Я настроил камеры после ийо, — сказал Антонелло, видя, что она с интересом изучала записи и рассматривала людей. — Я хотел понять, повторятся ли странности, и три дня назад камеры это зафиксировали. Сегодня я пришёл проверить лично. — И как, проверил? — Дошёл до двери и понял, что внутрь лучше не заходить. Ласточка оторвалась от экрана и посмотрела на него. Она не ожидала, что человек мог быть настолько сдержанным. Он увидел аномалию, подошёл к её эпицентру, но остановился, возможно, прислушавшись к инстинкту или голосу разума, которые подсказали ему не заходить внутрь. Это решение говорило о нём больше, чем любые слова. — Правильно сделал, — Ласточка одобрительно кивнула. — Это временная петля. Если бы ты вошёл, ты бы застрял в ней и повторял один и тот же час, пока кто-нибудь не вытащил бы тебя снаружи. — Кто-нибудь — это ты? — Других желающих я здесь не вижу. Антонелло слегка наклонил голову. Его лицо оставалось спокойным, но Ласточка уже научилась распознавать за этим спокойствием интенсивную работу мысли, стремительную, как у процессора, который он, без сомнения, сравнивал с собой. — Как закрыть петлю? — спросил он. — Нужны двое. Один входит внутрь, находит центр аномалии и разрывает его. Второй остаётся снаружи и держит контур через ТАРДИС, чтобы петля не расширилась и не затянула первого, когда он будет выходить. — И кто из нас пойдёт? Ласточка, помолчав, ожидала, что он начнёт возражать, скажет, что это её работа, что она Повелительница Времени и именно ей следует отправиться внутрь. Но он задал вопрос так, будто они уже были командой, и теперь нужно было лишь распределить роли. Это было неожиданно и даже немного неприятно, поскольку ломало её привычный образ «я сама». — Ты не пойдёшь, — девушка покачала головой. — Если ты зайдёшь в петлю, она начнёт стирать твои воспоминания. Ты забудешь, зачем пришёл, потом забудешь, кто ты, потом забудешь, как тебя зовут, и будешь ходить по коридорам, как те люди на твоих записях, пока всё не схлопнется. Я не смогу тебя вытащить, если ты потеряешь себя раньше, чем доберёшься до центра. — А ты? — Я повелительница времени. Мой мозг по-другому воспринимает временные искажения. Я могу зайти, найти центр и выйти, не потеряв памяти. — Тогда почему ты стоишь здесь и гипнотизируешь горизонт, а не заходишь внутрь? Ласточка крепко сжала челюсти. Он был прав. Она стояла здесь, потому что понимала: в одиночку ей не справиться. Для работы с петлями такого типа требовалось участие двух человек. Она могла бы войти внутрь и разорвать центр, но тогда некому было бы удерживать контур снаружи, и петля схлопнулась бы вместе с ней. Она не могла доверить управление барьером ТАРДИС компьютеру. Машина могла поддерживать стабильность, но не была способна реагировать на изменения в реальном времени. Необходим был кто-то, кто мог бы находиться у консоли и возвращать её обратно. — Потому что мне нужен второй, как я и говорила, — наконец она произнесла эти слова, и они прозвучали так, словно она признавалась в преступлении. — Кто-то должен быть у консоли и держать временной барьер, пока я внутри. ТАРДИС не справится одна. Ей нужен пилот. — И этим пилотом, — Антонелло сунул руку в карман, — должен стать я? — Нет. Ты вообще не должен здесь находиться. — И тем не менее я здесь. Я знаю это здание, оно заброшено уже два года, там три этажа и подвал, и центр петли, скорее всего, на верхнем этаже, потому что камеры зафиксировали наибольшую активность именно там. Ласточка пристально посмотрела на него. Он снова поразил её своей эрудицией. Пока она сканировала атмосферу, он уже знал планировку здания и примерное расположение центра. Это не было проявлением героизма или попыткой произвести впечатление, видимо, он просто был таким от природы: собирать информацию и применять её на практике. — Ты сможешь стоять у консоли и выполнять инструкции? — Ласточка сама не заметила, как позволила себе высказать эту возможность. — Я управляю компанией с двумя тысячами сотрудников. Думаю, справлюсь с рычагами. — Это не рычаги, это ТАРДИС, и она живая. Если ты ей не понравишься, она тебя не послушается. — Я ей уже нравлюсь, иначе она не приземлилась бы на крышу в тот момент, когда я поднимался. Ласточка не знала, что ответить. Ей не хотелось признавать его правоту, но и отрицать её было бы глупо, а она не любила совершать глупые поступки. ТАРДИС привела её сюда, и если машина посчитала, что этот человек ей необходим, значит, так и было. Ласточка не всегда соглашалась с ТАРДИС, но доверяла её чутью больше, чем своему собственному. — Хорошо, — слово вышло чересчур резким и грубым. — Ты будешь стоять у консоли. Я дам тебе инструкции. Ты будешь делать то, что я скажу, и не будешь импровизировать. Если через десять минут после того, как я войду, маячок погаснет, ты снимешь барьер и уйдёшь. — Уйду? — Антонелло сунул планшет под мышку и посмотрел на неё в упор. — Уйду куда? Пешком до башни? — ТАРДИС высадит тебя у твоего здания. Она знает координаты. — А ты? — А я останусь в петле. Если маячок погас, значит, я не нашла центр или не смогла его разорвать. В этом случае петля схлопнется, и всё, что внутри, исчезнет вместе с ней. Барьер нужно будет снять, чтобы она не затянула ТАРДИС следом. Антонелло помолчал, переваривая. Его лицо не изменилось, но брови свелись к переносице, показывая, что услышанное ему совсем не понравилось. — То есть, я должен стоять и смотреть, как гаснет твой сигнал, а потом развернуться и пойти домой? — Ты должен будешь спасти ТАРДИС. Она важнее. — Для тебя возможно, а для меня-то нет, — Ласточка вскинула голову, готовая возразить, но Антонелло не дал ей сказать: — Я не знаю твою машину, но ты собираешься войти в петлю, которая стирает память и зацикливает время, и если ты не выйдешь, я не пойду домой пить кофе, а зайду внутрь. Дай мне второй маячок, чтобы ты могла отследить меня, как я тебя. Если ты не выйдешь через десять минут, я иду за тобой. — Ты не повелитель времени. Ты потеряешь память через несколько минут после входа. Ты даже не вспомнишь, зачем пришёл. — Значит, тебе придётся выйти вовремя, чтобы этого не случилось. Ласточка несколько секунд пристально смотрела на него. Он стоял, уверенно заявляя, что пойдёт на риск и впадёт в петлю, которая его убьёт, потому что не считает вариант «вернуться домой» приемлемым. Она не знала, как реагировать на его слова. Никто и никогда не отказывался уходить, когда она предлагала это. Никто не говорил «я зайду за тобой», как будто это было само собой разумеющимся. — Ты неразумный, — её голос дрогнул, и это разрушило всю ту презрительность, которую она пыталась в него вложить. — У каждого свои недостатки. Она сделала глубокий вдох. Спорить было некогда. Петля закручивалась, и каждая минута спора только увеличивала её размер. Ласточка достала из кармана второй маячок и протянула его Антонелло. — Если я не выйду через десять минут, нажмёшь. Но если войдёшь и потеряешь себя, я не смогу вытащить нас обоих. — Значит, выходи через десять минут. Иди. Я справлюсь с консолью. Она ещё секунду смотрела на него, потом кивнула и пошла к краю крыши, где в темноте виднелось старое здание с петлёй. Антонелло проводил её взглядом и направился к ТАРДИС. У двери он остановился и положил ладонь на холодный металл. — Слышишь меня? — сказал он негромко. — Я знаю, что ты живая. Она сейчас пойдёт туда, и если ты можешь ей помочь, помоги, а я буду держать барьер. ТАРДИС не ответила, но дверь открылась сама собой. Антонелло усмехнулся и вошел внутрь. Он встал у консоли, положил руки на рычаги и приготовился ждать. Десять минут, ровно десять.

***

Ласточка почти всегда справлялась сама и привыкла надеяться только на себя, но эта встреча с Антонелло явно была не случайной. Она не стала даже размышлять над тем, почему впустила его сейчас в ТАРДИС за консоль. Она спустилась по пожарной лестнице на этаж ниже, туда, где в тёмном проёме отсутствовали стёкла, и, уперевшись ладонями в раму, перебралась внутрь, спрыгнув на пол. Петля ощущалась сразу, как давление на сознание. Она выпрямилась и осмотрелась, видя, что коридор перед ней уходил в полумрак. Ласточка сделала шаг вперёд и тут же почувствовала, как давление усилилось. Петля пыталась зацепить её сознание, чтобы заставить повторяться, но она остановилась и закрыла глаза на секунду. Мозг повелителя времени работал иначе, чем человеческий, он не поддавался внушению так легко, но это не значило, что он был неуязвим. Если задержаться надолго, даже она начнёт забывать. Ласточка пошла вперёд, но не сделала и десяти шагов, как навстречу ей из бокового коридора вышла женщина в красном пальто. Она шла ровно, глядя перед собой отсутствующим взглядом. Ласточка посторонилась, пропуская её. Женщина прошла мимо, не заметив, и скрылась за поворотом. Через минуту она появится снова из того же коридора. Девушка поднялась на второй этаж, и давление усилилось. Петля не была разумной, но она пыталась проиграть свою единственную запись на любом, кто в неё попадал. На третьем этаже она увидела уже сам центр — сгусток света, похожий на застывшую молнию, которая пульсировала и имело свечение бело-голубого цвета. Вокруг центра стояло около десяти человек, смотря на сгусток с одинаковым выражением лица и не двигаясь. Она достала звуковую отвёртку и покрутила в пальцах, но понимала, что обычным методом, то есть настроиться на частоту аномалии и подавить её встречным импульсом, здесь не работал. Временная петля была слишком плотной, потому что успела втянуть в себя слишком много жертв. Ей нужно было войти в прямой контакт, поэтому она подошла ближе. Сгусток запульсировал чаще, почуяв присутствие того, кто не подчинялся его ритму. Ласточка протянула руку и на пару секунд замерла в таком положении. На мгновение на её сосредоточенном лице скользнули растерянность и нервозность. Петля заговорила с ней образами, показывая Галлифрей и то, чем она занималась до войны, и предлагала ей остаться не в реальности, а в этом образе и памяти, которая будет проигрываться снова и снова, чтобы больше никогда не чувствовать боли. Ласточка закрыла глаза, зная, что это иллюзия, но знать и чувствовать были разными вещами. Где-то в груди на уровни сердец что-то дёрнулось и сжалось. Она позволила себе одну секунду, чтобы посмотреть на Галлифрей, а потом открыла глаза и резко разорвала образ руками. Сгусток вспыхнул и рассыпался, а свет от него ударил во все стороны, и Ласточка упала на пол. Зал вокруг неё был пуст, а люди, стоявшие вокруг центра, исчезли, вернулись в нормальное время, откуда их и забрала петля. Девушка осталась лежать на спине, глядя в потолок, чувствуя, как в ушах звенело. Она не смогла посчитать, сколько времени прошло с момента, когда она коснулась центра, но нащупала маячок в кармане и нажала. Прошло еще несколько минут, и Ласточка поднялась с пола, а потом дошла до окна и выбралась на лестницу. Только схватившись за края железной лестницы, она почувствовала дрожь в пальцах, поэтому пришлось крепко сжать перила. Когда она поднялась на крышу, Антонелло уже стоял у двери ТАРДИС, облокотившись о дверь спиной и сложив руки на груди с таким видом, будто без него здесь вообще бы всё прошло прахом. Ласточка потёрла ладони, оттряхивая грязь и пыль и посмотрела в голубые глаза в ответ с не менее многозначительным взглядом. — Я уже начал думать, что ты решила остаться там на второй заход, — Антонелло отошёл от двери ТАРДИС и убрал руки в карманы штанов. — Спасибо за помощь. Она прошла мимо него в ТАРДИС, но мужчина словно считал её намерения, поэтому зашёл следом и закрыл дверь. Ласточка опустилась в кресло у консоли и выдохнула, быстро принимая тот факт, что она справилась, потому что Антонелло держал временной барьер, и, если бы не он, петля схлопнулась бы вместе с ней. И этот факт оставлять в стороне было невозможно. Она подняла взгляд на него и облокотилась на спинку кресла. Антонелло стоял на пороге, не решаясь войти без приглашения. Однако по его виду было очевидно, что он и не нуждался в приглашении, словно кто-то уже заранее решил, что он должен был здесь стоять. — В последний раз ты говорила, что наша встреча может что-то означать, — Антонелло разрушил тишину и окинул взглядом помещение ТАРДИС. — Что я первый, кто зашёл сюда. — Сказала, — Ласточка не любила неопределённости и всегда стремилась сразу внести ясность в ситуацию. — Я не из тех, кто превращает ТАРДИС в проходной двор. — Тогда ты из тех, кто говорит одно, а делает другое? — он не сдержал самодовольную улыбку. Ласточка даже не улыбнулась и посмотрела на него долго, холодно, с тем выражением, которое использовала на Галлифрее, когда хотела, чтобы собеседник понял, что он перешёл черту, но она ещё не решила, что с этим делать. — Я из тех, кто меняет правила, когда правила перестают работать. Антонелло не мог отвести взгляд от её глаз, пытаясь найти в них что-то определённое и явственное. Он видел и понимал, что эта девушка не из тех, кого можно прочитать с первого раза, как он читал других людей. — Тогда запиши новое правило, потому что я явно исключение, которое ты не можешь объяснить, — он самодовольно приподнял подбородок. Девушка не сразу, но отвела взгляд в сторону монитора, на котором мелькали записи, понятные только ей. Она понимала, что он говорил правду, но его самоуверенность в своём исключении вызывала смешок. Она нажала кнопку на клавиатуре, и на экране появилась примерная карта временных и пространственных аномалий. Антонелло вопросительно посмотрел на неё и, подойдя ближе, заглянул в экран монитора, но для него там были лишь разноцветные точки разных размеров. — Считаешь себя исключением? — Ласточка окинула рукой монитор. — Посмотри масштаб: ты песчинка. Антонелло медленно утратил свою самоуверенность, осознав, насколько обширными были её слова, хотя он и сам три недели назад осознал, что Вселенная намного больше, чем он думал. Он смотрел на экран, и его лицо было открытой книгой. Разноцветные точки, пульсирующие, мерцающие, каждая — мир, город, планета. Он увидел это три недели назад, внутри этого самого фургона, и тогда подумал, что осознал масштаб, но сейчас понял, что не осознал. — Песчинка… — повторил он тихим голосом, рассматривая экран с кучей точек. — Хорошо, ладно, я «песчинка», которая помогла тебе дважды, — Ласточка подняла голову, но он смотрел не на неё, на точки, на карту, на бесконечность, которую она выставила напоказ, чтобы его унизить, оттолкнуть и вернуть контроль. — Я «ничто», к которому ты вернулась, потому что так решила твоя машина, значит, мы оба ничто. Ласточка молча повернулась к консоли и нажала на небольшую кнопку, и дверь ТАРДИС медленно открылась, нарушая тишину между ними. — Уходи, — она произнесла эти слова с абсолютной уверенностью, без какого-либо намёка на приказ или просьбу. Антонелло не пошёл к двери, а остался стоять, наблюдая за её спиной. Он смотрел на руки, лежащие на рычагах, и на то, как напряжены её плечи. Ему показалось, что он заметил в её глазах что-то такое, что заставило его произнести два слова: — Ты боишься. Ласточка замерла, потом медленно, очень медленно обернулась, а в зелёных глазах было то, чего он не ожидал увидеть. В её глазах была столетняя усталость, которую она не стала скрывать. — Я не боюсь, — Ласточка шагнула к нему, заставив его отступить к двери. Он сделал это не из-за испуга, а потому что она заняла слишком много места. Он не привык отступать, но умел чувствовать, когда стоял перед непробиваемой стеной. — Я устала от тех, кто думает, что вселенная — это приключение, в которое они хотят попасть, потому что им скучно. Уходи, — повторила она грубее и резче. — Не было никаких «мы» и не будем. Антонелло внимательно посмотрел на неё, а затем кивнул, но не в знак согласия, а просто принимая её условия. Он вышел из комнаты, и дверь за ним закрылась. Ласточка осталась стоятт у консоли, её руки лежали на рычагах, но она не двигала их. Она смотрела на дверь и думала о том, что он сказал. «Ты боишься»… Но она не боялась.

***

Уже больше двух месяцев, если отсчитывать время по земным меркам, ТАРДИС путешествовала сквозь бескрайние просторы межгалактического пространства, не встречая ничего примечательного на своём пути. Вибрирующий гул оставался единственным, что удерживало Ласточку от ощущения полной, абсолютной тишины. Она сидела в кресле у консоли, поджав под себя ноги, а на коленях лежал планшет, на котором она раньше, ещё пару недель назад, до того как внутри окончательно выгорело желание упорядочивать чужие катастрофы, фиксировала каждую пространственную трещину, описывая её подробными комментариями. Теперь экран оставался тёмным, потому что Ласточка поймала себя на мысли, что буквы больше не имели значения, а цифры координат не способны заглушить то безмолвие, которое заполнило ТАРДИС с тех пор, как телепатическая связь её погибшего вида превратилась в пепел. Машина пыталась её расшевелить: то выставляла на мониторы проекции заснеженных вершин, которые Ласточка когда-то любила рассматривать, то внезапно меняла температуру в консольной комнате, но девушка только глубже зарывалась лицом в складки своей куртки, игнорируя эти электронные знаки внимания, пока ТАРДИС не сменила тактику и не выдала совершенно иной, короткий и резкий звуковой сигнал. Ласточка неохотно выпрямилась и, подойдя к консоли, скользнула взглядом по экрану, ожидая увидеть очередной банальный разрыв, оставленный термоядерным ударом или хвостом пролетающей кометы, но вместо этого датчики зафиксировали пустоту, провал во временном пространстве, как будто в огромном полотне кто-то хаотично разом вырезал целый кусок полотна, оставив тишину. Глубокое сканирование развернуло перед ней карту внешнего человеческого поселения Новый Милан, затерянного в секторе двадцать третьего века под искусственным куполом, защищающим обитателей от ядовитой атмосферы. Среди этих данных Ласточка выцепила цифру «двести семьдесят три»… Поразмыслил, она поняла, что именно столько детских организмов синхронно перестали развиваться, застряв в одном и том же биологическом моменте. Это не было ни болезнью, ни генетическим отклонением, потому что сквозь строки отчётов Ласточка отчётливо видела знакомый до дрожи, уродливый радиационный след, оставленный старым галлифрейским двигателем, который перемещал время. Это был божжённый кусок обшивки, который какой-то контрабандист откопал на свалках послевоенного мусора и попытался запустить, не понимая, что эта технология, лишённая контроля Повелителей Времени, просто замкнётся, превратив детские тела в живые стабилизаторы для повреждённого ядра. Но самым удивительным было не это, а то, что дети, уже несколько лет запертые в аномалии, не просто выжили, но и научились адаптироваться к её условиям. Они создали из остаточных телепатических импульсов сломанного прибора нечто, похожее на коллективный разум, который назвали «Тихим Другом». Эти дети доверяли этой смертоносной галлифрейской игрушке свои страхи, секреты и сны. Ласточка положила ладони на холодный металл консоли, чувствуя, как внутри неё поднималась волна бессильного гнева на вселенную, которая продолжала кровоточить обломками её уничтоженного дома, и она понимала, что могла прямо сейчас прыгнуть туда, выжечь это ядро одним точным направленным импульсом, но тогда этот «Тихий Друг» схлопнется с такой силой, что ментальная отдача просто выжжет разум этих двух сотен детей, чьи мысли намертво переплелись. Им нужно было объяснить, их нужно было заставить отпустить аномалию добровольно, но Ласточка с пугающей чёткостью осознала, что она не была способна подобрать ни одного живого слова для напуганного человеческого ребёнка, который держится за свой единственный источник безопасности в пустом мире. Ей был нужен кто-то, кто умел дышать этой атмосферой, кто умел врать, шутить, злиться и вызывать доверие простым движением руки или переменой интонации, то есть всё то, чего она сама лишилась вместе со своим миром. И в этот момент на экране монитора, словно подчиняясь её невысказанной, горькой мысли, вспыхнула маленькая синяя точка, к которой ТАРДИС уже начала плавно разворачиваться.

***

Панорамные окна офис, открывающие вид на новую Флоренцию, отозвались лёгким дрожанием. Антонелло даже не пришлось смотреть на датчики охранной системы, которые с секундным опозданием зафиксировали незначительный скачок напряжения — низкий, вибрирующий звук. Медленным движением руки он отодвинул ноутбук, на экране которого были графики отчётов, поднялся из-за стола и, на ходу накинув на плечи пиджак, вышел на просторную террасу, где в слабом свете городских огней уже отчетливо угадывался знакомый угловатый силуэт. Ласточка стояла у самого края парапета, устремив взгляд куда-то вдаль, словно её сознание находилось сейчас за пределами этой планеты. В прошлый раз она выставила его за дверь, оставив наедине с ощущением собственного ничтожества перед лицом бесконечности, и теперь он подсознательно ожидал увидеть в её осанке ту же надменную отстраненность, однако, сделав несколько шагов вперед, невольно замедлил ход. — Если ты вернулась ради того, чтобы в очередной раз напомнить, насколько ничтожна моя жизнь по сравнению с движением галактик, то могла бы просто отправить письмецо, — Антонелло остановился в двух шагах от неё, спрятав руки в карманы брюк и постаравшись придать голосу ту долю лёгкой иронии, которая обычно служила ему надежным щитом от любых неожиданностей. — Мне нужна твоя помощь, — она.даже не обернулась на его голос, и этот сухой, надтреснутый звук заставил его шутливый настрой мгновенно испариться. Без лишних предисловий, без привычной колкости или галлифрейского высокомерия она просто сообщила причину своего возвращения, который дался ей, очевидно, непросто. Антонелло на мгновение нахмурился, вглядываясь в ее профиль и шагнул ближе. — Помощь? — переспросил он, теряя былую развязность. — И что на этот раз? Какая-то космическая саранча пытается сожрать кусок пространственно-временного континуума прямо посреди Тосканы? Ласточка медленно повернулась к нему. В её зелёных глазах, обычно горевших резким, пронзительным зелено-золотым светом, сейчас читалось лишь безграничное, ровное равнодушие. Вместо ответа она вскинула руку со звуковой отвёрткой и направила ее за спину Антонелло, на массивное панорамное стекло его кабинета. Прибор издал характерный, ни на что не похожий пронзительный треск. Дорогое тонированное стекло башни мгновенно подчинилось чужеродной частоте: его поверхность зарябила, и прозрачная стена превратилась в огромный, мерцающий синевой монитор. На нём проступили очертания жилого купола, опутанного плотной сеткой световых нитей. — Двадцать третий век, внешняя колония Новый Милан. Двести семьдесят три ребёнка, чьё время остановилось в один и тот же миг, — её голос звучал монотонно, словно она зачитывала инвентарную опись. — Кто-то из колонистов смог активировать ядро галлифрейского двигателя, который перемещает объекты во времени, оставшийся после Войны Времени, и поврежденное устройство намертво… — После чего? — Антонелло резко перебил её, зацепившись за незнакомое словосочетание, от которого веяло чем-то неестественно масштабным и леденящим. Он нахмурился, переводя взгляд с мерцающего стекла на её застывшее лицо. — Какая ещё война? Вы там, в своей далёкой глуши, умудрились устроить бойню вселенных масштабов, а теперь её отголоски прилетают к нам? Ласточка на секунду замерла, словно только сейчас осознала, что произнесла это вслух. На её лице не отразилось ни испуга, ни сожаления, но пальцы, сжимавшие отвертку, побелели от напряжения. Она отвела взгляд, и Антонелло показалось, что на дне её зрачков на мгновение вспыхнуло отражение настоящего, яростного пожара. — Это не твоя забота, землянин, — отчеканила она холодным тоном, отрезая любую возможность для расспросов. — Это прошлое, остался только мусор, который разнесло по всем эпохам. И один из таких осколков сейчас завязал временные линии детей в узел. Они не растут, не развиваются и не стареют, оставаясь неизменными внутри этой аномалии. Антонелло на секунду прищурился, мысленно переводя инопланетные термины на понятный язык. — То есть, если отбросить твою космическую физику, они просто застряли в текстурах времени? На вечном режиме ожидания? — Хронологическая фиксация, — упрямо поправила Ласточка. — Но суть ты понял. Антонелло подошёл к самому краю парапета и, заворожённый, уставился на крошечные точки, заключённые в неоновом свете стекла. Он не стал развивать эту опасную тему, но сделал себе очень важную пометку в голове. — И ты, управляющая кораблём, который может швырять тебя сквозь эпохи, не можешь просто нажать на какую-нибудь кнопку и выключить этот прибор? — он перевёл взгляд на её лицо, пытаясь отыскать в нём логику, которой всегда она так гордилась. — Если бы всё решалось нажатием кнопки, Каннаваро, я бы не стояла на твоей крыше, — Ласточка резко опустила руку, и изображение на смарт-стекле исчезло. — Эта штука с Галлифрея не просто мотор, который можно заглушить. Это устройство, которое управляет вероятностями и временем. Когда оно упало на колонию и разбилось, оно начало терять стабильность. Ему нужно было за что-то ухватиться в чужом мире, чтобы окончательно не исчезнуть, и оно нашло… детский сон, — она подошла ближе. — Пойми ты своим трёхмерным умом… Взрослые люди слишком предсказуемы, их разум жёсткий, они мыслят рамками. А дети… они доверчивы, легко верят в монстров под кроватью, в магию, во всемогущих невидимых друзей. Их сознание мягкое, как глина. И галлифрейский прибор просто подстроился под них, соткал из этого замершего времени безопасный, идеальный мир и стал для них «Тихим Другом». Он запер их в одном бесконечном, солнечном дне, где нет страха, болезней и необходимости взрослеть. Антонелло нахмурился и спрятал руки глубже в карманы пиджака. — Ладно, допустим. Но если ты просто применишь свою отвёртку и отключишь это поле силой? Они ведь просто проснутся? — Нет, они не проснутся, — Ласточка повернула к нему голову, и в её глазах отразилась тяжёлая тоска. — Устройство росло внутри их мыслей слишком долго и пустило туда корни. Если я сейчас оборву эту связь снаружи, силой, это будет похоже на то, как если бы я попыталась вырвать из земли дерево вместе с куском живой почвы. Ментальный удар просто выжжет их сознание. Они будут продолжать дышать, но их разум станет пустым. Чтобы спасти их, нужно сделать так, чтобы они сами отпустили эту аномалию, сказали своему «Тихому Другу», что им пора идти дальше. Она сделала глубокий вздох, выдавая колоссальную усталость, которую она так тщательно пыталась скрыть за маской высокомерия. — Но ты ведь тоже… — Антонелло неопределенно махнул рукой в сторону чёрного фургона, — …обладаешь телепатией или чем-то подобным, да? Разве ты не можешь войти в их мысли и объяснить, что происходит? Ласточка горько, едва заметно усмехнулась, и этот звук получился на редкость человеческим. — Мой разум — это разум Повелителя Времени. Он слишком старый, тяжелый, и помнит слишком многое. Если я попробую пролезть в хрупкий, наивный детский сон, я просто раздавлю его своим присутствием, даже не успев ничего сказать. Я для них чудовище из космоса, говорящее на непонятном языке. Мне нельзя туда. А тебе можно, — она сделала шаг вперед, а её золотисто-зелёные глаза оказались так близко, что он чуть нахмурился. — Ты человек, и твои мысли звучат для них на той же частоте, но при этом ты взрослый, ты прошёл через нормальное, болезненное взросление, ты терял, ты падал, ты знаешь, что такое реальный мир, и ты научился с этим справляться. Ты умеешь находить слова, которые заставляют людей слушать. Ты сможешь войти в этот сон и поговорить с ними как тот, кто понимает, почему им так страшно просыпаться. Антонелло издал короткий, глухой смешок, в котором не было и намека на веселье, и устало потёр переносицу, пытаясь уложить в голове масштабы катастрофы. — И ради этого ты вернулась, — резюмировал он, глядя на неё в упор. — Хочешь, чтобы я бросил дела, сел в твой чёрный фургон, рванул на триста лет вперёд и убедил три сотни напуганных детей отказаться от безопасного бессмертия, которое им дарит этот космический мир? — Мне нужен тот, кто умеет говорить с живыми, Каннаваро, — Ласточка сделала шаг навстречу, и в её глазах наконец проступило жёсткое, отчаянное упрямство. — Ты видишь людей насквозь. Знаешь, как манипулировать, как располагать к себе, злиться или шутить так, чтобы тебя слушали. В ту ночь в переулке ты убрал грабителей одной лишь интонацией, а здесь, на крыше, заставил меня принять твою помощь. Ты управляешь огромной структурой, понимаешь чужую психологию, а я нет, она судорожно перехватила пальцами металл звуковой отвёртки, и этот короткий жест выдал её растерянность сильнее любых признаний. — Я могу рассчитать траекторию распада, могу разобрать это поле по формулам, но я понятия не имею, какие слова нужно подобрать, чтобы человек добровольно выбрал пугающую реальность вместо уютного сна. Если я полечу одна, я просто уничтожу разум детей, потому что по-другому не умею. При слове «дети» Антонелло невольно перевёл взгляд за край террасы. Там, внизу тяжёлая строительная техника заканчивала сносить стены старого приюта, где прошло его собственное детство. Миллиарды на счетах, статус, влияние — ничего из этого не помогло ему остановить экскаваторы и спасти те кирпичи от превращения в пыль. И теперь эта инопланетянка предлагала ему стать единственным щитом для других детей, застрявших в ловушке чужого времени. Слишком личное, почти издевательское совпадение, чтобы пройти мимо. — Значит, я нужен тебе в качестве переводчика с человеческого? — тихо спросил он, возвращая взгляд к её лицу. — Да. — И ты даже не станешь давить на жалость или напоминать про мой «долг» перед вселенной? — Нет, — Ласточка покачала головой, переводя взгляд на матовый бок чёрного фургона. — Это твой выбор. Если откажешься, я уйду и буду искать другие пути, пускай они и окажутся куда опаснее для их голов, но заставлять тебя я не стану. Антонелло обернулся к стеклянным дверям кабинета. Там, на рабочем столе, всё ещё тускло светились незакрытые вкладки с отчётами и контрактами. Ещё час назад этот бесконечный круговорот цифр казался ему единственным смыслом жизни, а сейчас выглядел блеклой, плоской и бессмысленной. Он глубже засунул руки в карманы и негромко выдохнул: — Твоя машина вовремя паркуется, Ласточка. Посмотрим, насколько глубоко пустил корни этот их «Тихий Друг».

***

Воздух внутри гигантского купола Нового Милана, казалось, был полностью лишён привычных земных ароматов, оставляя на языке вкус перегретого пластика. ТАРДИС застыла у подножия композитной стены и правда выглядела настоящим пришельцем из далёкого прошлого, однако благодаря мощному фильтру восприятия редкие прохожие в безликих серых комбинезонах лишь равнодушно отводили взгляды. Ласточка не посмотрела сразу на Антонелло, который всё ещё намертво держался за поручень консоли. Уши заложило настолько сильно, что собственное хриплое дыхание казалось ему далёким, а перед глазами кружились тёмные круги. Его самоуверенность, его имидж «гения и миллиардера» были разрушены в вихре временного шторма. Оказалось, что путешествие через следы Войны Времени на непредсказуемой сороковой модели — это не просто приятная прогулка на частном самолёте. — Живой? — голос Ласточки прозвучал сухо, но в этой сухости сквозило глубоко запрятанное беспокойство. Она наконец повернулась, пряча звуковую отвёртку в карман куртки. Антонелло с трудом разжал побелевшие пальцы, которые ощутимо дрожали. Он сглотнул, пытаясь избавиться от блока в ушах, и выпрямился, упрямо поправляя воротник. — Бывало и лучше, — его голос прозвучал тише обычного, лишённый привычной вальяжной иронии. — Мы… на месте? Вместо ответа Ласточка сделала шаг к двери ТАРДИС. Взмахом руки она отодвинула дверь с негромким шипением, открывая вид на мир снаружи. Антонелло подошёл к ней и замер, невольно затаив дыхание. Перед ними расстилался Новый Милан 2257 года, но это не была яркая, сияющая утопия из фантастических журналов, способная восхитить программиста. Это была величественная картина человеческого будущего, лишённого радости. Над городом возвышается огромный купол. Снаружи по его матовой поверхности с глухим шелестом метались вихри, окрашивая небо в грязно-серые тона. Но там, внизу, под защитой силовых полей, царил мир абсолютной и стерильной упорядоченности. Между огромными башнями, выполненными из титана и стекла, плавно перемещались транспортные капсулы, следуя по чётко обозначенным световым траекториям. В воздухе, словно дым, витали облака нейросетей и полупрозрачные голографические интерфейсы, предлагая автоматические услуги, которые, к сожалению, никто не мог использовать. Город словно был пропитан технологиями, но в его безупречной чистоте ощущалась гнетущая, леденящая пустота. По идеально чистым тротуарам, мимо аккуратно подстриженных скверов с искусственной зеленью, изредка проходили люди. Антонелло всматривался в эти безупречные, вылизанные улицы, и его лицо стремительно бледнело. Вся его ирония, весь цинизм, за которым он привык прятать свои чувства испарились. Его взгляд перебегал от одного пустого сквера к другому, от автоматических игровых зон, покрытых тонким слоем пыли, к застывшим голограммам аттракционов. — Здесь совсем нет детей, — тихо, почти беззвучно произнёс он. Эти слова дались ему с трудом. Темы сиротства и потерянного детства были для Каннаваро болезненным, ржавым осколком его собственного прошлого. Прямо сейчас, в его родном двадцать первом веке, строительные экскаваторы безжалостно рушили кирпичные стены приюта, где он вырос. И теперь, преодолев столетия, он стоял перед целым мегаполисом, который сдался, смирился со своим медленным умиранием и лишился будущего по той же самой причине — у него забрали детей. Ласточка скользнула по нему внимательным, понимающим взглядом своих зеленовато-золотых глаз. В её осанке не осталось прежней резкости. — Двести семьдесят три ребёнка, — её голос эхом отразился от стен стерильного переулка, куда приземлилась ТАРДИС. — Они оказались в ловушке внизу, в пространственно-временной аномалии. Они спят, Каннаваро. И их коллективный сон соткал ловушку. Каннаваро глубоко вдохнул холодный, кондиционированный и слишком чистый воздух будущего. Физическое истощение после перелёта всё ещё давило на плечи, а сердце глухо стучало в ушах, но внутри него что-то окончательно подобралось и затихло. — Ладно, — Антонелло, слегка вздрогнув, демонстративно поправил отвороты своего безупречного, но совершенно не подходящего для этой обстановки пиджака, и окинул быстрым взглядом небоскрёбы. — Если мы миновали временные трудности, то как мы собираемся попасть на этот твой технический уровень? Надеюсь, у них тут предусмотрен какой-нибудь скоростной лифт, а не бесконечные пожарные лестницы? — Если бы спасение жизней подчинялось законам комфорта, Вселенная была бы куда более уютным местом, — Ласточка на ходу вскинула правую руку, привычным резким движением активируя звуковую отвёртку, однако её наконечник вместо жужжания тускло вспыхнул и издал прерывистый, глухой щелчок. Она недовольно нахмурилась, сердито подкручивая латунные кольца на корпусе прибора. — Из-за этой временной «тишины» настройки отвёртки сбиваются с толку. Аномалия внизу подавляет и разрушает любые сигналы в радиусе километра. Центральный лифт колонии полностью заблокирован автоматикой искусственного интеллекта и находится под строгим карантином. Город просто изолировал нижние уровни, надеясь, что «временная инфекция» не поднимется до верхних ступеней власти. Нам нужно найти ручную точку входа, канализацию или заброшенную шахту, которая не контролируется общей сетью. Они поспешили по чистой мостовой, сворачивая в тень массивных герметичных дверей, которые вели в зону обслуживания промышленного сектора Б-4. Но не успела Ласточка сделать и трёх шагов, как из-под тёмного потолочного карниза выкатился дрон-надзиратель системы «Аргус». Его круглый визор в ту же секунду налился багровым светом. «Внимание. Обнаружены незарегистрированные биологические объекты, нарушающие протокол изоляции сектора, — механический, лишенный эмоций синтезированный голос эхом разнёсся по пустому переулку. — Предъявите гражданские ID-чипы для сканирования или немедленно вернитесь в жилой сектор до прибытия сил правопорядка». — Стой и не дёргайся, — сквозь зубы процедила Ласточка, делая едва заметный шаг вперёд, чтобы заслонить его собой, пока её пальцы пытались перенастроить повреждённую частоту отвёртки. — Его линзы настроены на биометрические стандарты двадцать третьего века. Если его процессоры поймут, что твои стандарты принадлежат прошлому Земли, а в моей груди бьются два сердца, система расценит нас как критическую угрозу… — …и нас либо распылят на атомы, либо отправят в лабораторию в качестве редких экспонатов? — Антонелло, вопреки опасности, даже не подумал отступить, напротив, в его голубых глазах блеснул огонёк. — Оставь свою инопланетную технику в покое, Ласточка. Искусственный интеллект во все века страдает одной и той же болезнью: он слишком линеен и предсказуем. Дай мне тридцать секунд. С уверенностью Каннаваро сделал шаг вперёд, практически вплотную приближаясь к парящей сфере и перекрывая ей обзор, после чего стремительным движением вытащил из кармана свой смартфон. В этом далёком будущем, конечно, не было сотовой связи или привычной спутниковой сети, однако локальный чип беспроводной передачи данных продолжал работать, посылая сигналы в никуда. Пальцы программиста быстро бегали по экрану, запуская протокол пакетной передачи данных, который был разработан в двадцать первом веке. Этот протокол был устаревшим и не очень эффективным. Его использовали для передачи данных, но в 2257 году современные защитные системы не могли его распознать и отфильтровать, так как он был слишком сложным для них. Мощный импульс, перегруженный миллиардами строк устаревшего кода биржи и неотсортированными логами серверов, с силой обрушился на приёмники дрона. Багровый визор «Аргуса» с удивлением моргнул, замер, словно пытаясь осознать этот цифровой мир, а затем внутри него раздался оглушительный треск, сопровождаемый вспышкой ярких фиолетовых искр. Дрон беспомощно завертелся на месте, теряя высоту, и с тяжелым, металлическим стуком рухнул на идеально вычищенное покрытие пола, катаясь из стороны в сторону, словно подстреленный жук. — А ты неплохо справился для примитивного прямоходящего, — Ласточка позволила себе мимолетную улыбку, хотя её взгляд тут же снова поддёрнулся тревожной дымкой. — Но радоваться рано: минут через пять сюда прибудет автоматическая ремонтная бригада вместе с боевыми роботами-зачистщиками. Нам нужно найти люк. Немедленно. Они поспешили прочь от сломанного робота, направляясь в узкий, полутёмный коридор, который был зажат между огромными трубами. Здесь, вдали от ярких магистралей, воздух был влажным и тяжёлым, а розоватый свет огромных фитоламп дрожал на стенах, отбрасывая длинные тени. Именно там, в самом тупике коридора под толстым слоем пыли, Антонелло заметил массивную стальную плиту, глубоко врезанную в пол. Это был ручной дренажный шлюз, оснащённый лишь массивным чугунным колесом. — Смотри-ка, — Антонелло указал на находку, чувствуя, как внутри него просыпалось мрачное удовлетворение. — Никаких операционных систем, никаких облачных серверов. Чистая механика. — Помоги, одной мне не сорвать эти фиксаторы, — Ласточка без колебаний опустилась на колени, невзирая на грязь, и крепко вцепилась обеими руками в холодное, покрытое ржавыми наслоениями колесо. Антонелло ухватился за противоположный край обода. Они одновременно напрягли силы, тяжело дыша и упираясь ногами в скользкий пол. Несколько секунд казалось, что шлюз намертво прирос к основанию, но затем, после короткого и отчаянного рывка, ржавчина сдалась с жутким, пронзительным звуком. Тяжелая плита сдвинулась в сторону, приоткрывая темноту вертикальной шахты, откуда в лицо путешественникам ударил поток холодного, затхлого воздуха. — Отсюда до первых технических подуровней — около двух километров вниз, — Ласточка заглянула в бесконечную пустоту колодца, а её звуковая отвёртка снова начала слабо пощёлкивать, реагируя на приближение к аномалии. — И помни: чем ниже мы будем спускаться, тем сильнее поле «Тихого Друга» будет давить на твой разум и пытаться подменить реальность подделкой. Не верь ничему, что услышишь там, внизу. . — Два километра? — Антонелло прикинул расстояние и тоскливо посмотрел на свои туфли. — Великолепно. Если я разобьюсь, пообещай, что на моих похоронах во Флоренции не будут играть дешёвую попсу. Только Вивальди. — Меньше пафоса и хватайся за скобы, — глухо бросила она, уже перекидывая ногу через край. Спуск начал забирать силы быстрее, чем они рассчитывали. Каждому из них было тяжело по-своему, и Ласточка первая скользнула в беспросветный пропал бетонного колодца, зажав звуковую отвёртку в зубах, чтобы освободить руки. Антонелло остался наедине с необходимостью портить свой дорогой костюм о покрытые жирной гарью металлические скобы. Тьма вокруг них сгустилась до предела. Шахта, казалось, уходила в бесконечность, погружаясь в самые глубокие недра мёртвой планеты. Именно там Новый Милан скрывал свои самые страшные тайны. Сверху донёсся тяжёлый, прерывистый выдох, сопровождаемый тихим ругательством. Ласточка остановилась, зависнув на ржавой перекладине и вытащила отвёртку изо рта, удерживая её теперь двумя пальцами вместе со скобой, и подняла голову. Фиолетовый свет выхватил бледное лицо программиста, покрытое каплями пота. — Дышишь как сломанный компрессор, — звук её голоса в этой мёртвой шахте показался слишком резким. — Мой портной… утверждал, что этот пиджак не мнётся и не собирает грязь, — процедил Антонелло, не глядя вниз. Его пальцы, совершенно непривычные к столь грубому труду, уже горели от болезненных мозолей. — Я найду его. В прошлом или будущем, и заставлю сожрать свои лекала. — Костюм — меньшая из твоих проблем. Не отставай, — она снова зажала прибор зубами, обрубая лишние разговоры. Спустя ещё полчаса этого изнурительного спуска, когда колени Антонелло уже начали мелко дрожать от непрекращающейся перегрузки, окружающий воздух изменился окончательно. «Тишина» стала давить, будто нарастающая волна звука, от которой закладывает уши. И вот тогда до его слуха вдруг донёсся странный, абсолютно невозможный здесь звук: тихий, пугающе отчётливый скрип старых деревянных половиц, а затем едва слышный, ритмичный перестук алюминиевых ложек о жестяные тарелки. Звук, который итальянский миллиардер с леденящим душу ужасом узнал, потому что именно так каждое утро начиналось в приюте. Антонелло замер, а пальцы сжали скобу так, что побелели суставы. — Ласточка… — хрипло вырвалось у него. — Подожди. Ты слышишь? Снизу, из густой тьмы, фиолетовый луч её звуковой отвёртки на мгновение замер. Ласточка резко запрокинула голову. В полумраке колодца её зелёно-золотые глаза блеснули суровым, почти хищным предупреждением. —Я слышу лишь безжизненную тишину, Антонелло, — её голос прозвучал резко, словно пощёчина, разрушая его сомнения. — А то, что слышишь ты — это наживка. Не смей закрывать глаза! Но иллюзия не хотела отпускать свою жертву. В центре бетонной стены на мгновение появились призрачные очертания высокой арки. За ней виднелись длинные ряды железных кроватей, а из темноты доносился детский многоголосый шёпот, зовущий его по имени. Это было его старое, почти забытое приютское прозвище, которое он поклялся никогда больше не вспоминать с тех пор, как заработал свой первый миллион. По его спине пробежал холодок. Казалось, стоило ему ослабить хватку и сделать шаг назад, и он снова окажется маленьким, беззащитным сиротой, чьё прошлое в двадцать первом веке безжалостно разрушали экскаваторы. — Каннаваро, посмотри на меня! — Ласточка выкрикнула это с такой силой, что её голос эхом разнёсся по трубе, глуша фантомный детский шёпот. — Я не знаю, что ты там слышишь, но эта аномалия паразит! Она ищет в твоей памяти незащищённые точки, чтобы соткать из них ловушку. Она превращает твою скорбь в топливо! Если ты поддашься хотя бы на секунду, твоё сознание просто отслоится от реальности. С трудом сглотнув вязкую, пересохшую слюну, Антонелло заставил себя сделать глубокий вдох. Безумный, панический стук сердца постепенно выравнивался под воздействием требовательного и яростного голоса девушки. Антонелло был программистом, создателем и человеком, который привык подчинять себе любые хаотичные системы. Внезапное осознание того, что какая-то инопланетная технология пыталась бесцеремонно взломать его черепную коробку, залезть в приватные архивы памяти и грубо переписать корневую систему его личности, вызвало внутри него не страх, а глухую и чисто человеческую злость. — Перебьются, — хрипло процедил он сквозь зубы, сильнее сжимая металл скобы. — Моё детство не продаётся. Упрямо тряхнув головой, чтобы сбросить остатки наваждения, он сквозь силу возобновил спуск, стараясь концентрироваться исключительно на звуке шагов Ласточки. С каждым новым десятком метров воздух вокруг них становился всё холоднее. Пальцы соскальзывали, металл обжигал кожу ледяной сыростью. Наконец, ноги Ласточки мягко коснулись твёрдой поверхности. Антонелло, полностью обессиленный, сорвался с последних двух ступеней и тяжело рухнул вслед за ней. На ладонях горели ссадины, втирая в порванную кожу техническую грязь двадцать третьего века. Он шумно, хрипло выдохнул, поднимаясь на колено, и поднял глаза. Пространство подземного зала больше не подчинялось законам нормальной геометрии. Массивные опоры и пучки толстых кабелей были вырваны, скручены и переплавлены в нечто, напоминающее гигантскую, застывшую воронку. В самом центре этого хаоса, прямо в воздухе, висел осколок инопланетного железа, угловатый, матово-чёрный куб из металла. От него исходила низкая вибрация, от которой закладывало уши. А прямо под кубом, тесно прижавшись друг к другу на бетонном полу, сидели дети. Около десятка мальчиков и девочек в серых комбинезонах колонистов с эмблемами Нового Милана. Их лица были пугающе бледными, а открытые глаза отливали блёклым голубоватым светом. Они не двигались, не плакали и почти не дышали. Они застыли, словно восковые фигуры. Их хрупкие сознания превратились в живые элементы питания для прожорливого инопланетного механизма, создавшего вокруг них купол из их собственных страхов и детских фантазий. — Они… Они живы? — Антонелло сделал нерешительный шаг вперёд, чувствуя, как к горлу подступала тошнотворная, холодная паника. Среди застывших фигур он разглядел маленькую девочку, которая сжимала в руках сломанный пластиковый планшет. — Живы. Их биологическое время почти остановлено, — Ласточка резко вытянула звуковую отвёртку. Наконечник прибора при приближении к невидимой границе поля затрещал и вспыхнул фиолетовым светом. — Но их сознание прямо сейчас переписывается, — она обернулась к Антонелло, а в голосе сквозило жёсткое, сосредоточенное напряжение: — В эту оборонительную систему заложен алгоритм: защищать гражданских в зоне поражения, изолируя их от реальности. Когда в Новом Милане объявили карантин, взрослые закрыли герметичные двери на верхних уровнях и оставили детей внизу, их страх и чувство безысходности активировали артефакт. Машина сделала то, для чего её создали, она дала им то, чего они хотели больше всего: безопасное место, где их никто не бросит, где нет темноты и голода. Сон, который никогда не закончится. Они стали частью замкнутой петли. Купол подпитывается их разумом, а разум заперт внутри купола. — Так разбей его, — процедил Антонелло, потирая ободранную руку. — У тебя же есть эта твоя светящаяся палочка. — Если я попытаюсь грубо взломать поле, я их убью, — отрезала Ласточка. — Мой разум для этого поля чужеродный объект. Если я полезу внутрь телепатически, защитная система осколка мгновенно заблокирует синапсы детей, чтобы «спасти» их от меня. И они превратятся в пустые оболочки. Понимаешь? — Антонелло молчал, глядя на фиолетовое свечение отвёртки. — Им нужен кто-то свой, — тише добавила она, не смотря на него. — Человек. Тот, кто сможет войти туда без «безоружно» для них и чьё присутствие не вызовет защитную реакцию. Им нужен кто-то, кто говорит на их языке и знает, каково это, когда тебя заперли в темноте и никто не идёт на помощь. Ты должен стать их якорем и вытащить их из петли обратно в реальность. Антонелло глубоко вздохнул, чувствуя, как под миллиардами на счетах и цинизмом просыпался тот самый упрямый, злой мальчишка из разрушенного приюта во Флоренции, тот, кто годами сидел на жесткой койке и точно знал, что спасать его никто не придет. Он шагнул через невидимую границу поля, и воздух мгновенно потяжелел, а дышать стало трудно. Антонелло, преодолев пространство, опустился на колени перед старшим из мальчиков, который был лет двенадцати, а взгляд, устремлённый в пустоту, был пуст. — Эй, — голос Антонелло прозвучал глухо, а парнишка даже не вздрогнул. — Послушай меня, мелкий. Я знаю, что вам пообещали, что здесь, внутри, вы в безопасности, что этот день никогда не закончится, и вам больше не придётся ждать взрослых, которые ушли и закрыли двери, но это фальшивка. Мальчик медленно, с трудом повернул голову. В его голубоватых зрачках на мгновение промелькнуло слабое человеческое недоумение. — Там, снаружи… ничего нет, — прошептал ребёнок. Его голос прозвучал странно, одновременно как шёпот взрослого и лепет младенца, накладываясь сам на себя. — Город спит. Про нас забыли. Если мы уйдём, мы умрём. — Не умрёте. Я вам обещаю, — Антонелло протянул свои окровавленные пальцы вперёд, не пытаясь их прятать. В этот момент в нём не осталось ничего от надменного миллиардера. — Посмотри на мои руки. Я тоже рос там, где стены были ледяными, а до нас никому не было дела. Я знаю, каково это думать, что твой мир разрушен и закопан, но я выжил, заработал кучу денег, построил свой мир, и вы тоже сможете. Но для этого нужно отпустить эту штуку. Хватит кормить её своим страхом, хватит прятаться. Сделайте шаг наружу. Ласточка, застывшая у границы поля, едва заметно сжала пальцы на рукояти отвёртки. Она видела, как под воздействием простых, резких и лишенных жалости человеческих слов ментальная структура осколка начала пошатываться. Поле, построенное на детской вере в неизбежную смерть, начало давать сбои, сталкиваясь с упрямым, живым опытом человека, который выжил вопреки всему. Мальчик посмотрел на кровь на пальцах Антонелло, а затем медленно, неуверенно протянул свою и коснулся его ладони. В ту же секунду багровая стена купола пошла глубокими трещинами. Остальные дети, словно очнувшись от тяжелого сна, начали шевелиться, кашлять, моргать, теряя мертвенный блеск в глазах. Петля разомкнулась. — Каннаваро, держи их, не давай сознанию соскользнуть! — выкрикнула Ласточка, срываясь с места. Она подскочила к парящему кубу и с силой вонзила наконечник звуковой отвёртки в открытое углубление артефакта. Прибор выдал резкий, оглушительный ультразвуковой треск. Воздух вокруг взорвался резкими, короткими вспышками янтарного и фиолетового света р- остатки энергии, накопленной осколком за годы изоляции, начали сбрасываться. Ласточка действовала быстро: её пальцы настраивали частоту отвёртки, перенаправляя избыточные потоки через ментальную матрицу прибора. Каждый щелчок, каждый поворот ручки был направлен на стабилизацию временного континуума. Она чувствовала, как энергия пространства-времени пульсировала под её контролем, подобно живому существу, готовому вырваться из-под узды. Раздался короткий, сухой хлопок, похожий на взрыв перегоревшей лампы. Наступила тишина. Парящий чёрный куб потерял свою форму, превратившись в кусок обычного, оплавленного серого шлака, и с глухим стуком покатился по грязному полу. Аномалия исчезла. Подземный зал мгновенно вернулся в своё естественное состояние: обычный, заброшенный технический ярус, залитый тусклым светом ламп. На холодном бетоне, тяжело дыша, дрожа от пронзительного холода и испуганно озираясь по сторонам, сидели обычные, грязные человеческие дети.

***

Спустя час, когда спасённые дети были благополучно переданы под опеку ошеломлённой медицинской службе верхних ярусов, Ласточка и Антонелло медленно шли по направлению к ТАРДИС. Двери, которые ещё недавно казались непреодолимой преградой, теперь гостеприимно распахнулись. Город вокруг них неохотно, но неуклонно возвращался к жизни: неоновые вывески Нового Милана зажглись, холодным электрическим светом, а центральный ИИ колонии докладывал по громкой связи о полном снятии карантина. Антонелло шёл, глубоко засунув руки в карманы своего окончательно загубленного грязью пиджака. Он задумчиво смотрел по сторонам. Внутри него ворочалась странная, незнакомая пустота, которая обычно приходила после экстремального выброса адреналина, когда дело сделано. Но, к его собственному удивлению, эта пустота больше не казалась ему болезненной. — Ну и ну, — Ласточка толкнула плечом дверь фургона, пропуская программиста вперёд. — Должна признать, твоя примитивная человеческая эмпатия оказалась куда эффективнее. Ты буквально вытащил их из петли времени. — Я просто сказал им правду, — Антонелло устало опустился на ступени возле центрального пульта, глядя, как роторы ТАРДИС начинали своё плавное движение вверх-вниз. — Прошлое должно оставаться в прошлом, как бы сильно нам ни хотелось туда вернуться и всё исправить. Мой приют превратили или превратят в пыль, а эти дети будут жить, и это, кажется, самое лучшее, на что я когда-либо тратил своё время. Ласточка, уже занёсшая руку над большим рычагом, вдруг застыла. Она медленно опустила руку и повернулась к нему. Её зелёные глаза, в янтарном свете консоли казавшиеся почти золотыми, смотрели на него теперь совсем иначе. Слово «пыль» ударило её сильнее, чем могло показаться. Для неё, выжившей в Войне Времени, «пыль» не была строительным мусором. Это была субстанция, в которую Момент в одно мгновение превратил миллиарды её сородичей, её дом. Ровное, размеренное дыхание инопланетянки на секунду сбилось. — В пыль, — тихо повторила она. — Значит, приют. Вот почему ты согласился лететь со мной. Не ради спасения истории Нового Милана, а ради «старых кирпичей», которые ты не смог защитить Антонелло слегка стушевался под её пристальным взглядом и отвёл глаза, разглядывая свои ладони. — Экскаваторы закончили сносить его как раз тогда, когда ты появилась на моей террасе. Дурацкое совпадение. Все мои миллиарды на счетах, статус, влияние… оказались бесполезны против пары бульдозеров. — ТАРДИС не совершает дурацких совпадений. Она летит туда, где мы нужны, даже если мы сами этого ещё не понимаем, — Ласточка сделала шаг вниз по ступеням, подходя к нему ближе. Её голос стал мягче, лишившись своей привычной резкости. — Знаешь… Пыль — это всё, что в конце концов остаётся от великих мест. Вся Вселенная рано или поздно становится пылью, но «кирпичи» не имеют значения, имеют значение те, кого мы сегодня успели вытащить из-под обломков, — она протянула руку и на мгновение коснулась его плеча. — Спасибо, Антонелло. Каннаваро резко поднял голову, понимая, что она впервые назвала его по имени, а не по фамилии, разрушив последний барьер субординации «пилот-пассажир». В её взгляде он увидел горькое и тёплое понимание. Она знала, каково это — стоять на пепелище своего прошлого. Ласточка вдруг вздрогнула, словно испугавшись собственной внезапной открытости и того, как близко она подпустила к себе человека. Она резко повернулась, взлетела обратно к панели управления и, не глядя на Антонелло, с силой потянула главный рычаг вниз. ТАРДИС отозвалась своим знаменитым, ни на что не похожим пульсирующим, стонущим звуком. Этот скрежещущий вздох эхом разнёсся по переулку Нового Милана. Чёрный фургон бесшумно растаял в воздухе двадцать третьего века, оставив на асфальте лишь вихрь опадающей пыли. Машина уносила их в бесконечную темноту космоса. Антонелло пошевелил пальцами и, чтобы окончательно не утонуть в этой тяжёлой интимности момента, негромко проворчал: — Надеюсь, в этой машине есть кофе. Моему самолюбию требуется подпитка, а костюму от скорейшая кремация. Ласточка не повернула головы, продолжая щелкать тумблерами и выравнивать курс ТАРДИС, но уголок её губ дрогнул в едва заметной, первой за долгое время искренней улыбке. Она нарушила своё собственное ментальное правило — не думать о человеке. — На нижней палубе в третьем отсеке слева есть душ. Нам предстоит долгий перелёт, а мне не нужен истощённый и грязный человек на борту. Антонелло, усмехнувшись, поднялся со ступеней и направился по коридору. Эти двое, оба сироты, потерявшие свои дома в разных уголках вселенной, двинулись навстречу неизвестности.