Телохранительница

От лица Джонни Я сидел на одном из пластиковых стульев в коридоре приёмного отделения, не в силах найти себе места. Пластмассовая спинка жёстко впивалась в лопатки, но я не замечал ни боли, ни неудобства — слишком многое вихрем носилось в голове. Я то подался вперёд, то откинулся назад, словно бы эти телодвижения могли хоть как-то ускорить время. Бессознательно пальцы барабанили по колену, а нога дёргалась в такт внутренней тревоге. Я кусал губу, уже почти до крови, но от этого, казалось, становилось только хуже. Это были всего лишь чёртовы осколочки. Всего лишь… Но чёрт, кто знает, насколько глубоко они вошли в её ногу? Что, если это повредит сухожилия или вызовет заражение? Кейтлин выглядела спокойно, но я знал, как она умеет держать лицо. — Извините? — вдруг услышал я и резко поднял взгляд. Передо мной стояла девушка, совсем юная, с блестящими глазами и телефоном в руке. Её взгляд мгновенно округлился, словно она увидела привидение. — Вы же… вы правда… вы — Джонни Депп? — прошептала она, едва не выронив телефон. Я моргнул, растерянно. — Да… — кивнул я. — Но… прости, у меня обычно всегда найдётся минута, но сейчас… сейчас совсем не до этого, — пробормотал я и снова уставился на дверь. — А, да, конечно… простите, — пробормотала она, заметно смутившись. — Ничего личного. Просто я здесь не ради фотосессий и встреч с фанатами, — тихо добавил я, не отводя взгляда от той самой двери, за которой осталась Кейтлин. В этот момент дверь наконец распахнулась. Вышел врач — молодой, с усталым лицом. А перед ним… в кресле на колёсах… сидела Кэйтлин. Мир на секунду перестал вращаться. Всё вокруг будто заволокло пеленой — шум коридора, запах антисептика, даже присутствие девушки исчезли. Я смотрел только на неё. Кресло. Этот чёртов кресло. Меня охватила леденящая волна страха. Я резко поднялся со стула, едва завидев её, и шагнул вперёд. Сердце бешено забилось в груди. — Все осколки удалены, рана обработана, — произнёс врач спокойным, выверенным тоном. — В некоторых местах пришлось наложить швы — порезы были глубокими. Ей сегодня строго не рекомендуется вставать на ноги, и завтра тоже, только если будет совсем без боли. Но всё равно — двигаться медленно и аккуратно. Швы и повреждения лучше не тревожить — просто обрабатывать утром и вечером антисептиком. Я кивнул, не в силах сразу что-то сказать. Каждый его слог казался обрывком большого, невидимого приговора. — Как это случилось? — спросил он теперь, и я нахмурился. Разве он не спросил уже у неё? — Стакан, он.. разбился, — выдавил я. — Я… я убежал… что-то неправильно понял. А она… она побежала за мной. И наступила прямо на осколки. Я стиснул зубы, чувствуя, как под кожей разливается вина. Он кивнул — видимо, Кейтлин сказала то же самое. Что, конечно, было логично. Это была правда. — Вам нужен инвалидный стул? — спросил он. Я покачал головой. — Я понесу её, — сказал твёрдо и шагнул к ней. Кейтлин улыбнулась, та же самая мягкая, добрая улыбка, от которой в груди становилось теплее и больнее одновременно. — Джонни, не надо. Не утруждай себя… — проговорила она, почти шутя, почти по-настоящему смущённо. — Надо, — ответил я так же тихо и чуть улыбнулся. Я нагнулся к ней, осторожно подсунул руки — одна под колени, вторая за спину — и медленно, сдержанно, поднял её. Она казалась такой хрупкой, лёгкой, но в то же время — целым миром в моих руках. Кейтлин обвила руками мой затылок, прижалась ко мне щекой и закрыла глаза. Я чувствовал её дыхание у себя на груди — тёплое, спокойное, такое живое. Она не сказала больше ни слова, и я тоже молчал. Мы просто были — она в моих руках, я с её теплом у сердца. За нами с тихим щелчком закрылась дверь, и шум больничного коридора растворился за спиной. Хотелось уйти. Быстрее. Туда, где тише, спокойнее. Туда, где я мог бы положить Кейтлин на мягкое, чистое постельное бельё, а не смотреть, как она сжимает губы от боли в стерильном коридоре. На стоянке я осторожно донёс её до машины. Она протянула руку, открывая дверь, и я медленно опустил её на сиденье. Пальцы всё ещё держали её, как будто отпускать было слишком рано. Закрыв дверь, я обошёл авто, сел за руль и завёл двигатель. Несколько секунд — и мы снова в движении. Одной рукой я взялся за руль, другой — положил ладонь на её бедро. Просто касание. Просто быть рядом. Остаток дороги мы почти не разговаривали. Не из-за молчания, а потому что слов было не нужно. Мы просто ехали. Когда мы свернули на территорию, я уже видел, как на пороге стоят Лили и Джек. Их силуэты вырисовывались на фоне светлого неба, и в груди снова защемило. Я заглушил мотор, выдохнул и выскочил из машины. Миг — и я уже с другой стороны, открываю дверь, наклоняюсь, осторожно поднимаю Кейтлин на руки. Она сразу же обвила меня руками, уткнулась в плечо. Я закрыл дверь бедром и пошёл по дорожке к дому. Лили и Джек выглядели встревоженно, глаза бегали от моего лица к её ногам, к повязке, к выражению боли, которое она так старалась скрыть. Из дома вышел Стив. С привычной резкостью в голосе он спросил: — Что случилось? Я лишь тихо пробормотал: — Кейтлин наступила на разбитое стекло, — и не останавливаясь, прошёл мимо троих, крепче прижимая её к себе. Лили молча закрыла за нами дверь, стараясь не шуметь. — Мы ждали вас с ужином, — сказала она чуть приглушённым голосом. Я кивнул ей сдержанно, попытался выдавить короткую улыбку — больше из вежливости, чем от чего-то другого. — Всё в порядке у вас? — спросил теперь Джек, хмурясь. Я осторожно опустил Кейтлин на стул в столовой. Она тихо выдохнула и облокотилась на спинку, стараясь не морщиться от боли. — Да. Просто недоразумение, — ответил я глухо. Кейтлин кивнула, подтверждая. Её глаза оставались потушенными. Стив молча вышел, не задавая лишних вопросов. Мы сели за стол. Разговор шёл как будто сам собой — вяло, неохотно. Темы всплывали, касались нас и тут же уплывали обратно в тишину. Лили заметно повеселела, особенно когда речь зашла о её ситуации — облегчение читалось в каждом её слове. Она, казалось, наконец смогла выдохнуть. Но я… мы с Кейтлин всё ещё были в этом вечере. В осколках, в крови, в страхе. Мы сидели рядом, но между нами будто всё ещё стояла та больничная тишина, та стерильная тревога, от которой не отмыться. То, что она сказала мне тогда… всё ещё звучало в голове. «Я бы любила тебя даже тогда, если бы ты убил меня. Даже тогда…» Это было… слишком. Это било в самое сердце. И, может быть, самое страшное было даже не в её словах. А в том, что я чувствовал точно так же. Она могла бы ударить меня до крови. До судорог. До того, как я начал бы кашлять багровым. И всё равно. Я бы любил её. Она могла вести себя гораздо хуже, чем когда-либо была Эмбер. Могла бить меня сильнее, чем она когда-либо могла. Может быть, даже причинять мне сексуальное насилие — и всё равно я бы любил её безумно, без остатка, без оглядки. Я налил себе виски, сделал большой глоток, но чувства не прояснились — этого было слишком мало. Поэтому взял ещё глоток, а потом допил стакан до дна. — Всё в порядке? — осторожно спросила Кейтлин. Я кивнул, молчал, а потом снова налил виски и плавно покрутил стакан в руке. — Ты не против, если после ужина я немного порисую? — обратился я к ней. Она лишь покачала головой. — Можно я посмотрю? — робко спросила она. Я чуть замялся, но кивнул. На самом деле, я не любил, когда за мной наблюдали во время рисования. Это словно разбивало мою концентрацию, выдавало внутреннюю неуверенность. Но Кейтлин - исключение. Ей позволялось все. Мы доели, и я поднялся, аккуратно поднимая Кейтлин на руки. Пронёс её в свою студию и посадил на стул. Потом взял новый, чистый холст, быстро снял тёмно-серую рубашку, под ней осталось только футболка. Кейтлин улыбнулась и протянула руки, я подал ей рубашку. Она надела её, но оставила распахнутой. Я на мгновение посмотрел на неё, затем повернулся к холсту и начал рисовать. От лица Кейтлин К моему лёгкому разочарованию, я почти ничего не видела из того, что рисовал Джонни — его спина и широкие плечи полностью заслоняли холст. Иногда он бросал на меня быстрые, мимолётные взгляды через плечо. Такие, от которых внутри разливалось тепло. Я наблюдала за его руками. Даже не видя картины, я чувствовала, как точно и уверенно он работает. В его движениях была особая грация — будто каждое касание кисти было продумано, как движение музыканта в тишине. Я невольно улыбнулась. Мы просидели в студии уже довольно долго — точнее, я сидела, укрытая в его рубашке, а он стоял, полностью поглощённый своим процессом. Я пару раз достала телефон и, стараясь не привлекать внимания, сделала несколько снимков — просто чтобы сохранить этот момент. Прошло, наверное, часа три с половиной, прежде чем Джонни отложил кисть и повернулся ко мне. Но холст всё ещё был скрыт от моего взгляда. — Что ты нарисовал? — спросила я тихо, с затаённым волнением в голосе. Джонни только мягко улыбнулся, подошёл ко мне и нежно провёл пальцами по щеке, словно успокаивал перед чем-то важным. Его прикосновение было таким тёплым, как будто он хотел сказать гораздо больше, чем позволяли слова. Потом он наклонился, поцеловал меня в лоб — осторожно, бережно, почти благоговейно — и, не говоря ни слова, поднял меня на руки. Я почувствовала, как сердце забилось быстрее, пока он нёс меня к мольберту. Он по-прежнему не давал мне взглянуть на холст, скрывая его из моего поля зрения до последнего момента. И вот, когда мы оказались прямо перед ним, он медленно повернул меня, позволяя увидеть то, над чем работал всё это время. Моё дыхание сбилось. На картине была та самая часть комнаты, где я провела весь вечер. Сквозь большую стеклянную стену за мной раскинулось ночное небо — глубокое, тёмно-синее, усыпанное звёздами, с ярким луным светом, отражающимся в стекле. Я узнала его студию: полки с красками, зелень живых растений, груды камней, которые он всегда собирал с каким-то своим, непонятным никому упрямством. Но всё это было лишь фоном. Настоящим центром картины была я. Сидящая на том самом месте, в его белой футболке и серой рубашке, свободно накинутой поверх. Одна нога была поджата, другая — свисала вниз. Волосы мягкими волнами лежали на плечах, и в моих глазах — на холсте — было отражено что-то неуловимое. Как будто он увидел и сохранил не просто мой образ, а именно то, как он меня чувствовал. Я не сразу смогла заговорить, потому что внутри всё перевернулось от нежности. — Ты… ты нарисовал меня? — выдохнула я наконец, срываясь почти на шёпот. Джонни снова улыбнулся — по-настоящему, искренне — и не говоря ни слова, взял кисть, обмакнул её в чёрную краску и небрежно поставил в нижнем углу холста две буквы: JD. И я почувствовала, как в груди становится немного тесно. От любви. — Пусть теперь здесь подсохнет… — прошептал он, склонившись ко мне, — …а потом эта картина поедет в Лос-Анджелес. Повешу её в спальне. Прямо над кроватью. Он коснулся губами моей шеи, и я не смогла сдержать улыбку. Джонни легко поднял меня на руки и понёс из мастерской. Всё было так естественно, будто он носил меня на руках всю жизнь. Он отнёс меня в нашу спальню, а потом — в ванную, чтобы мы могли умыться и почистить зубы перед сном. Всё — в молчаливой, бережной синхронности. Когда мы закончили, он снова поднял меня, легко, будто я ничего не весила, и бережно уложил на кровать. — Я тебя люблю, — прошептала я едва слышно, в тот момент, когда он склонился надо мной. Слова вырвались внезапно — инстинкт, чувство, правда, которую я больше не могла держать внутри. Он на миг замер — будто запнулся, как от толчка неожиданности, — но уже в следующий момент его ладони упёрлись по обе стороны от моей головы, и губы накрыли мои. Я ответила на поцелуй, крепко вцепившись пальцами в его волосы — будто боялась, что если отпущу, всё это окажется сном. — Я тоже тебя люблю, — прошептал он, когда отстранился. Он выключил свет и лёг рядом, прижимая меня к себе. Его руки сомкнулись вокруг меня, будто оберегали, а губы вновь коснулись моего лба. — Ты не можешь меня бросить… никогда, — выдохнула я, уткнувшись лбом в его грудь. — Никогда, — шепнул он в ответ, вновь коснувшись губами моего лба. — Но и ты не имеешь права бросить меня, малыш, — хрипло добавил он. Я прижалась к нему сильнее и нежно поцеловала его грудь: — Я не уйду, — прошептала я. И он знал — я говорила правду. Пятницу мы провели в большом торговом центре. Джонни, кажется, поставил себе цель — побаловать детей, и потратил на это немаленькую сумму. Несмотря на мои попытки его остановить, он всё равно купил и мне пару вещей. Это было до смешного трогательно — как он снова и снова заботился о том, чтобы мы делали перерывы, чтобы я не перегружала ногу. Время от времени он обнимал меня за талию и поддерживал, пока мы шли, облегчая нагрузку. Его ладонь была тёплой, уверенной — и каждый такой жест заставлял моё сердце сжиматься от нежности. Нас часто останавливали. Люди подходили, просили фото с Джонни, иногда — с Лили и Джеком. Я сразу заметила, как это давит на Джека — он терялся, прятался за отца. Джонни замечал всё. Он сразу притягивал сына ближе, тихо что-то говорил ему, и Джек постепенно расслаблялся, вцепившись в его руку. Я оставалась в тени, но не могла удержаться — время от времени снимала Джонни с детьми на камеру. Иногда они замечали это и смеялись, иногда — были слишком увлечены моментом, чтобы заметить. На этих снимках он выглядел таким счастливым. И всё же, в какие-то моменты в его взгляде появлялась тень — как будто что-то внутри всё ещё тревожило его. Позже, уже вечером, я осторожно спросила его об этом. Он только покачал головой, поцеловал меня в лоб и прошептал: — Всё в порядке, правда. Не переживай, милая. В субботу будильник прозвонил рано. За окнами ещё только-только серело. Джонни первым встал с кровати и направился в душ, пробормотав что-то себе под нос. А я, накинув халат, тихонько прихрамывая, пошла по коридору — разбудить детей. Сначала дверь открыла заспанная Лили, затем со вздохами и мямлением начал собираться Джек. Я оставила их приводить себя в порядок, а сама медленно, бережно ступая на больную ногу, вернулась обратно в спальню. Я быстро сложила оставшиеся вещи, пока Джонни, едва прикрывшись полотенцем, вышел из ванной. Он наклонился ко мне, поцеловал мягко, едва касаясь губ, а потом прошёл мимо и взял одежду. Я скрылась в ванной, чтобы тоже привести себя в порядок. Через полчаса мы вместе покинули номер. Джонни передал наш багаж Стиву, чтобы тот отнёс всё в машину. Почти сразу к нам подошли Лили и Джек. Они тоже сдали свои чемоданы Малеку. Два телохранителя без слов отправились к выходу, неся всё, что у нас было. Пока Джонни решил заглянуть в мастерскую — забрать картину, — я осталась на кухне вместе с Лили и Джеком, и мы стали собирать лёгкий завтрак. Они болтали между собой, что-то обсуждали, но я слушала вполуха. Мысли уплыли куда-то далеко. Я сама не заметила, как стала задумчивой. Что-то тревожило меня. Возможно, это был тот разговор в машине — в тот день, когда Джонни вёз меня в больницу. Тогда, впервые, я почувствовала в его голосе сомнение. И это сомнение осело во мне. Я понимала, что всё это действительно выглядело странно. Джонни — мой начальник, человек, который платит мне деньги за защиту. Но теперь между нами было куда больше. Это перестало быть профессиональным, и, если посмотреть со стороны, — можно было подумать всё что угодно. Что я просто дорогая игрушка. Или хуже. Хотя я знала, что это не так — всё равно внутри что-то сжималось. Я взглянула на Лили. Она беззаботно смеялась, перебрасываясь шутками с братом. Джек кивнул ей, отпил кофе. Они выглядели спокойно. Только я чувствовала, как всё внутри немного дрожит. Но если меня действительно снимут с охраны Джонни, как он сам и хотел… тогда мне, скорее всего, тут же назначат другой объект. И значит — мне придётся уйти. Я должна буду быть рядом с новым клиентом, независимо от того, где он окажется. А что, если это будет другой конец света? Кто знает — вдруг он окажется где-нибудь в Европе, и я снова буду там, а Джонни — в Лос-Анджелесе. И между нами снова появится разница во времени, разные жизни, редкие звонки, короткие сообщения… А может, он просто решит, что это всё было временно. Что так и должно было быть. Что мы не потянем. Но что именно мы не потянем? Что это вообще между нами? Я вдруг поняла, что понятия не имею, как он это воспринимает. А если, как только я окажусь в другой стране, его чувства просто исчезнут? Если всё это держится только на близости, на том, что мы постоянно рядом? Мне не хотелось уходить. Не хотелось оставлять его. Я хотела остаться — не как телохранитель, а просто как… я. Рядом. Но это означало, что я не смогу брать новые задания. А значит — отказаться от профессии. От карьеры, к которой я столько шла. Хочу ли я этого? Смогу ли? Я не знала, что именно у нас с Джонни, но всё внутри уже кричало, что я готова отказаться от всего — просто чтобы остаться с ним. Только как я вообще должна буду оплачивать свою квартиру, если уволюсь из фирмы? Это возможно только в одном случае — если я найду другую работу. Такую, где меня не будут надолго отправлять куда-то далеко от Джонни. Но… а если он вообще этого не хочет? Что, если через пару недель ему надоест всё это? Надоем я? — Кейтлин? — вдруг услышала я мягкий голос. Я моргнула и вернулась в реальность. Вижу размыто — глаза оказались полными слёз, и одна скатилась по щеке. Передо мной стояла Лили и с тревогой смотрела на меня. — Всё в порядке? — осторожно спросила она. Я прочистила горло. — Эм… да. Я просто… кое о чём задумалась, — пробормотала я и поспешно стерла слезу рукой. — С папой и тобой всё в порядке? Вы оба с четверга какие-то… странные, — она слегка склонила голову набок. — Да, у нас всё хорошо, — тихо заверила я её. Она чуть кивнула, не до конца убеждённо. Я улыбнулась и снова занялась готовкой, стараясь стряхнуть с себя все эти мысли, но сердце ещё долго было где-то далеко. — Я просто не понимаю, что между нами, и мне не за что так сильно отчаиваться…, — прошептала я, стараясь говорить тихо, чтобы Лили меня не услышала. От лица Джонни Я смотрел на картину на мольберте перед собой и нежно провел пальцем по лицу Кейтлин, которую только что нарисовал. Вдруг кто-то постучал в дверь, и я повернул голову. Вошла моя дочь. — Всё в порядке? — спросил я, но она медленно покачала головой. Затем закрыла за собой дверь и задумчиво посмотрела на меня. — Что случилось, Лил? — спросил я. Она глубоко вздохнула. — Кейтлин только что стояла на кухне, была полностью погружена в мысли, просто смотрела в пустоту. У неё наворачивались слёзы, одна даже покатилась по щеке. Она сказала, что всё в порядке и что просто думала, и что между вами всё нормально. Но ты и она как-то странно ведёте себя с четверга, — осторожно объяснила она. Я внимательно посмотрел на неё, чувствуя тяжесть её слов. — Пап, а что с тобой случилось с четверга? — спросила она. Я замолчал на мгновение, потом тихо произнёс: — Ничего особенного. Просто немного испугался из-за Кейтлин… и себя самого. Лил наклонила голову, будто хотела понять больше, но не сказала ничего. — Почему так? — спросила она. — Я хочу, чтобы ты никому не говорил об этом, особенно Кейтлин, — строго посмотрел я на дочь. — Сделай вид, что ничего не знаешь. Она кивнула, и я продолжил: — В прошлых отношениях Кейтлин пришлось пережить то, в чём меня обвиняет Эмбер. Он причинял к ней физическое, психологическое и даже сексуальные насилие. Глаза Лил расширились от неожиданности. — Вчера она сказала своему боссу, чтобы успокоить его, что не любит меня так, как бывшего. Я неправильно понял это и ушёл. Но она имела в виду, что не даст себя втянуть ни во что. Она знает, что я никогда не сделаю ей больно. Правда же в том, что если бы я сделал, она всё равно осталась бы и любила бы меня. Она сказала, что любила бы меня даже если бы я убил её. Конечно, я бы никогда так не поступил — я бы не тронул и волоса на её голове. Но меня пугает, что для меня это тоже правда — я бы остался и любил бы её, даже если бы она обращалась со мной хуже, чем Эмбер когда-то, — объяснил я дочери, и она смотрела на меня с изумлением. Лили покачала головой и сказала: —Вы действительно любите друг друга. Но зачем ты так переживаешь? Вы ведь оба не сделаете такого. Никогда. Я тихо пробормотал. — Я знаю, и уже собирался перестать об этом думать, но это серьёзно… Лили кивнула и добавила — Кейтлин сказала, почему плакала, но, наверное, не осознавала, что я слышу. Или не хотела, чтобы кто-то слышал.. — Она в отчаянии, — объяснила она, — потому что не понимает, что у вас вообще происходит. Думаю, она боится, что ты не чувствуешь к ней те же сильные чувства или что тебе надоест и для тебя это не серьёзно. Я глубоко вздохнул и сказал. — Я сам не знаю. Но я её люблю и уверен, что мне не надоест. Для меня это всё очень серьезно. Лили улыбнулась. — Тогда скажи ей это прямо. Пока она не стала по-настоящему грустной и отчаянной. Она вышла, а я остался стоять с тяжестью на сердце, опустив голову. От лица Кейтлин Мы действительно выехали ровно в восемь. Я украдкой бросила последний взгляд на особняк за окном — он стремительно уменьшался вдали, превращаясь сначала в тень среди деревьев, потом в невесомую точку, и вот уже исчез. В груди сжалось. Было в этом доме что-то уютное, что-то, к чему я успела привязаться. Пусть и всего за пару дней. Рядом со мной сидел Джонни. Напротив — Лили с Джеком. За рулём — Малек и Андре. В машине сзади ехали Стив, Джейл, Крис и Томсон. В салоне царила странная тишина. Не неловкая — скорее, наполненная чем-то тяжёлым. Я всё ещё оставалась где-то в своих мыслях. Отголоски тревоги, которая не отпускала с самого утра, всё ещё жили во мне. И всё же — больше всего мне было жаль, что мы уезжаем. Но для остальных это значило куда больше. Для Джонни, Лили и Джека это был момент расставания — пусть и не окончательного, но всё равно болезненного. Нас ждала долгая дорога — девять часов в пути, — а потом… потом снова прощания. И никто из них не знал, когда состоится следующая встреча. Конечно, была связь — звонки, сообщения. Но ничто не заменит живого присутствия. Объятия. Случайной улыбки за утренним кофе. А я… я вообще не знала, увижу ли их снова. Эта мысль защемила особенно остро. Я украдкой бросила взгляд в сторону. Посмотрела на Джонни. Он смотрел в окно, лицо было спокойным, но взгляд — чуть потемневшим. Я всмотрелась в его профиль — так знакомый, тёплый, и всё же сейчас казавшийся немного отдалённым. Что он сейчас чувствует? Думает ли обо мне? Жалеет ли о чём-то? Я тихо вздохнула, отвела взгляд и снова посмотрела в окно. С утра мы почти не обменялись ни словом. За завтраком говорили в основном Лили и Джек — мы с Джонни сидели молча, будто каждый в своей тени. Даже вещи собирали почти беззвучно. Всё происходило как в замедленной съёмке, и даже путь к машине сопровождался тишиной, от которой становилось только тревожнее. Я беззвучно вздохнула и опустила голову к прохладному стеклу окна. — Может, мы как-нибудь приедем в Лос-Анджелес тебя навестить? — вдруг услышала я голос Лили. Я даже не заметила, что они начали разговаривать — Джонни и его дети. — Вы всегда будете там желанными, — тихо отозвался Джонни, и на губах Лили с Джеком появились лёгкие улыбки. — А ты тогда тоже там будешь? — внезапно спросил Джек, обращаясь ко мне. Я замерла. Сердце сжалось, и я непроизвольно бросила взгляд в сторону Джонни. Он смотрел вперёд, в окно, словно не услышал. Или не хотел слышать. Он избегал моего взгляда с какой-то пугающей упрямостью. — Я… э-э… думаю, да… — пробормотала я, неуверенно, как будто извиняясь. Краем глаза я заметила, как Лили незаметно толкнула Джонни ногой под сиденьем. Он едва заметно дёрнулся и, всё так же молча, уставился в окно. Я тут же отвернулась, крепче прижалась лбом к стеклу и зажмурилась, стараясь не дать слезам выйти наружу. Неужели он уже всё решил? Неужели между нами уже ничего нет, и он просто не находит слов, чтобы это сказать?.. Я снова откинулась на окно, позволив прохладе стекла успокоить жгучее чувство в груди. Посмотрела наружу — мимо проносились деревья, отдалялись, исчезали, как всё, что хотелось бы удержать. Закрыла глаза, лишь бы не заплакать. Где-то посреди тишины и мягкого качания машины меня наконец сморило. — Кейтлин? — раздался нежный голос. Я с трудом открыла глаза. Надо мной склонилась Лили, её лицо мягко размыто после сна. — Мы остановились. Нужно в туалет, и просто размяться немного, — сказала она спокойно. Я кивнула. Место рядом уже было пустым — Джонни вышел. — Я, пожалуй, останусь., — пробормотала я, снова уткнувшись в окно. Глаза слипались, хотелось спрятаться обратно в сон, где не было этой тревоги, этой боли. Лили молча выдохнула, затем резко распахнула дверь и вышла. Хлопок, голоса, один из которых был её — громкий, резкий. Она с кем-то говорила, почти спорила. Я не различала слов, но чувствовала в них какую-то злость. Или тревогу. Через пару минут снова тишина. Дверь отворилась вновь — теперь уже тихо, почти осторожно. Я вздрогнула, когда кто-то мягко коснулся моей щеки. Открыла глаза… и наткнулась на тёмный, глубокий взгляд. Джонни. Он склонился ближе. Его рука осталась у моего лица, тёплая, будто возвращающая меня обратно. В этот момент всё исчезло — и дорога, и расстояние, и страх, и бессонные мысли. Только он. Он медленно приблизился и коснулся моих губ — мягко, как будто просил прощения, как будто говорил то, чего не мог сказать словами. Он отстранился всего на несколько сантиметров, чтобы заглянуть мне в глаза. Его ладонь оставалась у моего лица, как якорь в реальности, как тепло, в котором хотелось остаться навсегда. — Ты будешь здесь, когда они приедут меня навестить, — тихо начал он. Его голос был низким, спокойным, но в нём слышалось напряжение. — Я хочу, чтобы ты была со мной. Я задержала дыхание, не смея пошевелиться. — Я просто… я не был уверен, стоит ли тогда что-то говорить. Не хотел, чтобы ты чувствовала себя обязанной или прижатой к стенке. Я хочу, чтобы ты осталась со мной по своей воле. Поэтому и хотел отказаться от всей этой истории с твоей фирмой… Он слегка усмехнулся, горько, почти про себя. — Но в то же время… мысль, что тебя могут назначить на другой контракт, увести куда-то, в другую страну… Чёрт. Я с ума схожу от этого. Всё это время я вёл себя странно, потому что думал только об этом. Потому что люблю тебя так, что мне кажется, это уже переходит грань. Я хочу, чтобы ты была рядом. Каждую чёртову секунду. Каждый день. Я не хочу делить тебя ни с кем. Он провёл пальцами по моей щеке, осторожно, будто я могла исчезнуть. — Но при этом… я не хочу принуждать тебя ни к чему. Ни к решениям, ни к жизни рядом. Всё, что я прошу — чтобы ты сама выбрала. Я смотрела на него — на глаза, в которых скрывались страх и любовь. На губы, из которых вырвались эти слова, такие настоящие. Сердце громко стучало в груди. Я вздохнула и протянула к нему руку — так, чтобы он увидел запястье. На коже всё ещё был тонкий шрам. Немой знак решения, которое я уже давно приняла. — Разве этого недостаточно, чтобы понять, что я сама выбрала тебя? Что я рядом потому, что хочу быть рядом? — прошептала я и покачала головой, как будто он не понимал самого главного. Он долго смотрел на мою руку. Молча. И только потом едва кивнул. — Но… — выдохнул он, опуская взгляд. — После четверга я боялся, что ты можешь об этом пожалеть. — Я не жалею, — ответила я твёрдо. Наши глаза встретились — и всё внутри меня затихло. Потому что теперь я знала: этот человек передо мной был честен. Испуган, уязвим, но честен. И я любила его за это. Я смотрела на него — на мужчину, перед которым мне больше не хотелось притворяться сильной. Ни слова, ни пауза между нами не были случайными. Всё в этом моменте казалось весомым, будто воздух стал гуще. — Джонни, — выдохнула я. — Я тебя люблю. И я всё это время думала о том, что ты сказал… о своей идее с охранным агентством. Он чуть выпрямился, смотрел внимательно, будто ждал удара или откровения. — Я приняла решение. Ты можешь подписать все бумаги, завершить работу с фирмой. А я… Я сделала паузу. Почему-то это казалось страшным — сказать вслух. Но я не позволила себе отступить: — Я уволюсь. Его глаза расширились, он будто не поверил сразу. — Что?.. Но ты же сама говорила, что хочешь защищать, что это твоя миссия, что… Он покачал головой, запутавшись между собственным потрясением и заботой. — Джонни, — мягко прервала я его, — послушай. Он замолчал, и я увидела в его взгляде только одно — желание понять. — Быть рядом с тобой важнее. Да, я хотела помогать. Но охранять кого-то — это не значит избавить их от беззащитности. Это просто временный щит. А когда щита нет — они снова остаются одни. Я не могу исправить всё. Но рядом с тобой я могу быть собой. Живой. Настоящей. Я говорила тихо, но отчётливо. Ни капли сомнения не оставалось во мне. — Мне придётся найти новую работу, чтобы оплачивать квартиру. Забрать вещи из офиса, собрать всё по коробкам… — Нет, — перебил он меня, и в его голосе впервые за всё время прозвучала твёрдость. Я нахмурилась. — Нет? — Переезжай ко мне. Он положил руки мне на лицо, удерживая мой взгляд. — Забери всё, что тебе дорого, привези ко мне. Квартиру можешь оставить — на память, на случай, чтобы иногда туда сбежать или просто для себя. Или откажись от неё, если хочешь. Но я хочу, чтобы ты жила со мной. И я хочу оплачивать всё. Не потому что ты не справишься — а потому что я хочу, чтобы ты не думала об этом. Чтобы думала только о себе. О нас. Я чувствовала, как от его слов в груди что-то дрогнуло. Как будто кто-то осторожно открыл дверь в ту часть меня, где всегда было немного холодно. И теперь там было… тепло. И впервые за долгое время я не хотела спорить. Хотела просто быть. — Ты правда этого хочешь? — спросила я срывающимся голосом. — Больше всего на свете. — Но я ведь могу и работать… — выдохнула я, качая головой. Он не отводил от меня взгляда, словно хотел, чтобы я в каждом слове почувствовала его искренность. — Конечно, можешь, — сказал он тихо. — Но я хочу, чтобы ты была рядом. И если уж ты решишь работать, я не хочу, чтобы ты тратила деньги на пустующую квартиру, которая будет простаивать, потому что ты живёшь у меня. Это просто не имеет смысла. Позволь мне быть эгоистом, Кейти. Позволь хотеть тебя только для себя. Каждый день. Каждую минуту. Позволь мне не делить тебя с тишиной других комнат. Я заглянула в его глаза — тёмные, тёплые, надёжные. В них не было ни капли игры. Он был полностью серьёзен. Он действительно хотел этого — нас. По-настоящему. — Ты же знаешь, что я думаю насчёт денег, — пробормотала я, опуская взгляд. Он придвинулся ближе, его голос стал почти шёпотом: — Тогда просто… отмени её. Отпусти. Я едва слышно выдохнула: — Хорошо… На его лице медленно появилось то самое, настоящее, чуть смущённое, но такое родное для меня улыбчивое выражение. Улыбка, от которой у меня моментально дрогнуло внутри. Он наклонился, и я почувствовала, как его губы коснулись моих. Легко, мягко — будто он всё ещё не верил, что может быть так близко. Я ответила на поцелуй, не раздумывая, — потому что ничего в этом мире не было сейчас более правильным. Я сжалась в его объятиях, крепче ухватившись за ткань его футболки. Он отстранился первым, взглядом всё ещё удерживая мой. — А теперь… давай немного пройдёмся, — сказал он так нежно, что мне захотелось снова уткнуться носом в его шею. — Впереди ещё пять часов дороги. Я кивнула, но внезапно застыла. Что-то кольнуло внутри. Тень сомнения? Воспоминание? Прежний страх потерять? Он заметил это. Его рука мягко скользнула по моей щеке. — Всё в порядке, — прошептал он. — Мы справимся. Вместе. И в этот момент я ему поверила. Настояще поверила. Не просто умом, а всем собой. — Мы уже едем четыре часа? — удивлённо спросила я. Джонни рассмеялся. — Доброе утро, солнышко, — хихикнул он, и моё сердце стало теплее, когда я наконец услышала его беззаботный смех. Я и правда проспала почти четыре часа в пути…