Телохранительница

      Чем ближе мы подъезжали к Парижу, тем тише становилось в машине. Джонни вертел кольца на пальцах и нервно покачивал коленом вверх-вниз. Когда мы, наконец, въехали в город, настроение у всех ощутимо помрачнело. В конце концов Крис — теперь уже за рулём — остановился перед довольно большим домом. Стив вышел первым и открыл нам дверь. Я выбралась из машины первой, за мной — Джонни, Лили и Джек. Пока мы вылезали, Крис уже доставал из багажника чемоданы Лили и Джека. Джонни мягко обнял свою дочь, и Лили сразу же расплакалась. Он закрыл глаза — я видела, как он изо всех сил сдерживал собственные слёзы, чтобы не сделать прощание для них ещё тяжелее. Он аккуратно прижал ладонь к её затылку и погладил по волосам. — Мы скоро увидимся, милая. И ты всегда можешь мне позвонить, — прошептал он, открывая глаза. В его взгляде блестели слёзы. Он поцеловал Лили в лоб, и они с трудом отпустили друг друга. Теперь подошла очередь Джека. Джонни крепко прижал его к себе, а Джек уткнулся лицом в шею отца. Джонни поцеловал сына в макушку и ещё сильнее сжал в объятиях. Я улыбнулась Лили и мягко обняла её. Она обхватила меня руками с такой силой, что я даже немного растерялась — и всё же с тёплой улыбкой ответила ей тем же. Я слышала её тихие всхлипы у себя на плече и гладила её по спине, стараясь хоть немного утешить. — Я буду по вам скучать… — всхлипнула она, и мне стало до глубины души трогательно от этих слов. — Я тоже буду скучать по вам обоим. Было очень здорово, — прошептала я, не переставая гладить её по спине. — Надеюсь, мы скоро увидимся. И пожалуйста, никогда не забывай, что он тебя по-настоящему любит, хорошо? — прошептала Лили. Я улыбнулась. — Я буду помнить об этом, — мягко поцеловала её в лоб. — Я правда верю в вас, в то, что вы останетесь вместе навсегда, — добавила она, и, наконец, чуть улыбнувшись, отступила назад. Я посмотрела на неё с искренним трепетом. Тем временем Джонни и Джек тоже закончили прощание, и Джек направился ко мне. А Лили снова кинулась в объятия отца, судорожно прижавшись к нему, заливаясь слезами. Я тепло улыбнулась и обняла Джека. Его глаза предательски блестели, и сердце моё сжалось. — Я тебя люблю, Кэйтлин, — прошептал он, уткнувшись в моё плечо. Я осторожно провела ладонью по его взъерошенным каштановым волосам. — Я тебя тоже, Джек, — ответила я тихо и прижала его крепче, чтобы он почувствовал: я рядом, по-настоящему. — Обещай, что тоже будешь на звонках. И что мы скоро увидимся, — добавил он, чуть отстранившись. — Обещаю, — кивнула я с улыбкой и легонько поцеловала его в лоб. Я гладила его по спине, стараясь не поддаться подступившим слезам. Мы отстранились почти одновременно, и я перевела взгляд на Джонни и Лили. Джонни вытянул руку и, не говоря ни слова, словно позвал нас. Мы с Джеком подошли. Его рука сразу обвилась вокруг наших плеч, и вдруг мы оказались в общей, почти спонтанной, но такой искренней групповой обнимке. Лили тоже прижалась к отцу. — Я люблю вас, — прошептал Джонни, целуя каждого из нас в макушку. — Мы тебя тоже… — почти в унисон прошептали Джек и Лили. Я ничего не ответила, просто теснее прижалась к нему, вдыхая знакомый запах его кожи и ткани рубашки, впитывая в себя это мгновение. Но всё хорошее — мимолётно. Я медленно отступила, оставляя их троих наедине. Им нужно было это прощание — только своё. Перед тем как уйти, я провела ладонью по спинам Лили и Джека. — Пока, вы двое, — мягко произнесла я. И в ту же секунду они ещё раз бросились ко мне с объятиями. Я крепко прижала их к себе, затаив дыхание, и через несколько секунд, не давая себе снова расплакаться, медленно разжала руки. Сделав пару шагов назад, я села в машину. За окном тёплое парижское солнце золотило крыши, а сердце уже начинало скучать. Я поспешно закрыла дверцу машины, оставляя Джонни с детьми — это был их момент, их прощание, в которое не хотелось вмешиваться. Пусть будет пространство, чтобы обнять, шепнуть, попрощаться по-настоящему. Через стекло я видела, как он ещё раз прижал Лили и Джека к себе, осыпая их поцелуями. Потом они медленно отстранились. Лили что-то сказала ему — серьёзно, с выражением. И он, с такой же серьёзной миной, кивнул. Только тогда она улыбнулась, поцеловала его в щёку, и Джонни снова обнял их обоих, крепко, как в последний раз. А потом дети исчезли за дверью дома, и Джонни, опустив голову, вернулся в машину. Он закрыл за собой дверь и сразу… словно отпустил всё. Закрыл глаза и глубоко вдохнул, будто только теперь позволил себе выдохнуть. Первая слеза скатилась из-под его ресниц. Я молча взяла его за руку — крепко, по-настоящему. Прижала её к губам и оставила на костяшках лёгкий поцелуй. Он открыл глаза, медленно, и посмотрел на меня — в них всё ещё стояла грусть, но губы дрогнули в почти невесомой улыбке. — Я буду скучать по ним, — прошептал он и быстро провёл рукой под глазами, стирая слезу. — Я тоже, — ответила я мягко и вновь поцеловала его руку. — И они будут скучать по тебе. Он усмехнулся — грустно, с теплом. — И по тебе тоже, — добавил он с лёгкой улыбкой. Я кивнула и, не отпуская его ладони, просто сидела рядом, позволяя этому моменту быть таким, каким он был — тихим, хрупким и настоящим. — Иди ко мне, — тихо попросил он и протянул ко мне руки. Я без колебаний перелезла ближе и устроилась у него на коленях. Он обвил меня за талию и уткнулся лицом в изгиб моей шеи. Его дыхание было тёплым и неровным, словно он только сейчас позволил себе расслабиться. — Останься так… Пожалуйста, — прошептал он у самого моего уха. Я молча кивнула, и в тот же миг почувствовала, как он облегчённо выдохнул, ещё крепче прижавшись ко мне. Машина тронулась с места. До аэропорта оставалось не больше двадцати минут, но эти двадцать минут были нашими — тихими, наполненными близостью и невыраженными словами. У трапа было всё иначе. Мы снова оказались в мире, где Джонни не принадлежал только мне. Как только мы вошли в здание аэропорта, нас будто накрыла волна — крики, вспышки телефонов, звуки, голоса, все они устремились к нему. Его узнали. Толпа начала гудеть, словно оживший улей. Джонни, как всегда, спокойно и сдержанно, улыбнулся и помахал фанатам, но дальше идти к ним мы ему уже не позволили — ни я, ни ребята, ни охрана. Мы должны были пройти контроль, вернуться на его самолёт, избежать лишней суеты. — Когда следующий суд? — спросила я осторожно, когда мы немного отдалились от основного потока людей. Он замешкался. — Эм… в понедельник, — пробормотал, нахмурившись. — Прости. Не хотела напоминать… — выдохнула я виновато. Он сразу же взял меня за руку — нежно, почти с отчаянной нуждой. Поднёс её к губам и оставил лёгкий поцелуй на моих костяшках, словно пытаясь уверить меня, что всё в порядке. Его взгляд встретился с моим, и в нём светилось тепло. Крики становились громче. Фанатов становилось больше, и ребятам было всё труднее удерживать границу между нами и толпой. Джонни чуть сжал мою ладонь — крепко, будто просил: не отпускай. И я не отпускала. Джонни не отпустил мою руку ни на секунду. Мы прошли через контроль, почти не замечая окружающих. Мир за пределами его пальцев, обхватывающих мои, будто растворился. Когда мы наконец оказались в самолёте, он мягко потянул меня за собой на широкий кожаный диван у иллюминатора. Я устроилась рядом, прильнув к нему плечом, чувствуя, как его тепло проникает сквозь ткань рубашки. — Ты боишься? — спросил он тихо, кончиками пальцев обрисовывая круги на моей ноге, будто неосознанно успокаивая. Я поймала его ладонь, переплела наши пальцы и посмотрела на него с лёгкой улыбкой. — Зачем бояться, если ты рядом? — прошептала я. Он смотрел на меня, и в его взгляде появилась та особая мягкость, которую он, кажется, хранил только для меня. Его глаза заискрились светом, тёплым, как утреннее солнце сквозь тонкую занавеску. — Верно. Я бы никогда не позволил, чтобы с тобой что-то случилось, — ответил он почти шёпотом и нежно коснулся моих губ поцелуем. Я устроилась ещё ближе, позволяя себе расслабиться, будто весь шум и стресс последних дней остались на земле. Только мы двое, высоко над миром. — Ты мой маленький ангел, — прошептал он, целуя мою висок. Я тихо фыркнула, не открывая глаз: — Я не маленькая. — Ты метр шестьдесят, малыш, — усмехнулся он и я приоткрыла один глаз, возмущённо глянув на него. Но улыбка на его лице, тёплая и искренняя, сбила всю мою обиду. — Ах так? — прошептала я и, не раздумывая, пересела к нему на колени, скользнув руками ему за шею. Он рассмеялся, пока я целовала его — сначала игриво, затем всё мягче, тише, с ощущением, будто это наш единственный остров покоя среди турбулентности жизни. Где-то внизу дрогнули колёса. Самолёт начал движение по взлётной полосе, и, всё ещё переплетённые, мы почувствовали, как он оторвался от земли. От лица Джонни Весь перелёт прошёл в полусне, поцелуях и ленивых разговорах. Мы почти не расставались — её пальцы в моих, её дыхание рядом, её улыбка, которая всё ещё удивляла меня, как в первый раз. Если быть честным, большую часть времени мы или спали, или страстно целовались. И ни одна из этих двух вещей мне не надоела. Скорее наоборот — хотелось, чтобы время замедлилось. Но всё же… где-то между одним её поцелуем и другим мне снова всплывали в голове слова Лили. Перед тем как она вошла в дом, она снова настояла на том, чтобы я поговорил с Кейтлин. Чтобы я перестал прятаться за «пока» и «не сейчас», и сказал ей наконец, что для меня значит всё это. Мы. Я знал, что Лили была права. Мои дети всегда чувствовали чуть больше, чем я говорил. Но я не был уверен, что сейчас — подходящий момент. Всё казалось слишком… хрупким. И слишком прекрасным, чтобы ломать словами, даже если они искренние. Когда мы наконец приземлились в Лос-Анджелесе, небо всё ещё оставалось светлым, но внутренне я чувствовал себя так, будто прожил три дня подряд. А если вспомнить, что в Париже сейчас было половина четвёртого утра — неудивительно, что и я, и Кэйтлин едва держались на ногах. Она моргала медленнее, глаза блестели от усталости, и я знал: спать в самолёте было не тем же, что спать рядом, дома, по-настоящему. Проклятые джетлаги. Я ненавидел их. Когда-то я привык к вечным перелётам, репетициям, съёмкам, премьерам, интервью… Привык не спать толком и жить на кофе и адреналине. Но сейчас… рядом с ней… мне вдруг захотелось чего-то другого. Стабильности, тишины, обычного утра без чемоданов. Я посмотрел на неё. Как она зевнула, прикрывая рот ладонью, как снова уложила голову мне на плечо, будто дом — это не место, а я. И всё, чего я хотел — чтобы она осталась. Чтобы не было больше аэропортов, разлук и сомнений. Только она и я. И, может быть, завтра… я скажу ей. Потому что кое-что я действительно для неё приготовил. И её реакция… её реакция стоит любого риска. Я проснулся около четырёх или пяти часов дня, а снова начал зевать только к семи или восьми утра. Тогда и рухнул, наконец, в постель. Понадобилось почти сорок восемь часов без сна, чтобы сбить весь этот проклятый ритм и хоть как-то вернуться к нормальной ночи — когда ты засыпаешь в темноте и просыпаешься утром, как обычный человек. Но с тех пор, как всё пошло к чёрту из-за Эмбер… сон стал чем-то чужим. Слишком лёгким. Слишком прозрачным. Я стал бояться ночи. Ненавидел спать с закрытыми ставнями — не потому, что мне нужен был свет, а потому, что я не выносил, когда не видел, кто входит в комнату. Я ворочался, просыпался весь в поту, лежал с открытыми глазами, пока не начинался рассвет. И даже если засыпал, то ненадолго — каждый сон был как шаг на минном поле. Но когда Кейтлин рядом… всё менялось. Она ложилась рядом — и будто выключала весь шум. С её дыханием на моей груди, с её пальцами, спокойно спящими на моей рубашке… даже прошлое отступало. Я чувствовал, как внутри всё замирало. Как если бы её присутствие временно отключало память. Или лечило. Сейчас она поцеловала меня в щёку и принялась раскладывать вещи — двигалась легко, словно усталость обошла её стороной. Я наблюдал за ней с тихим удивлением. Как она может быть такой — спокойной, собранной, нежной… и при этом такой сильной? Я же… Я еле стоял на ногах. Шатающийся, уставший, будто прошёл через шторм. Поэтому я, пробормотав что-то невнятное, направился в кабинет — нужно было поговорить с адвокатом. Ещё один из бесконечных разговоров, от которых у меня уже болела голова, но которые нельзя было отложить. Упал на диван и тут же понял, что если не встану — вырублюсь прямо в одежде. Через силу поднялся и пересел на кресло. Нажал на кнопку экрана. Вдохнул. Нужно было собрать остатки себя. Хоть ненадолго. С тихим вздохом я набрал номер Бенджамина Чу и прислонил телефон к уху. Гудки тянулись один за другим, как капли дождя по стеклу, пока наконец не раздался его знакомый голос: — Джонни? Я только промычал в ответ — голосу не хотелось подчиняться. — Хорошо, что ты позвонил. Я не был уверен, когда ты снова будешь в Лос-Анджелесе. Я прищурился, моргая, чтобы не вырубиться прямо сейчас, здесь. В этом кресле. С телефоном в руке. — Ты подал ходатайство? Она будет вызвана как свидетель? — спросил я глухо, словно слова приходилось вытаскивать из глубины. — Да, — подтвердил он. — Я вызову её уже в понедельник. Официально. — Ладно… — пробормотал я и потер лицо ладонью. Щетина кололась под пальцами, кожа была натянута, как у натруженного каната. — Во сколько начинается заседание в понедельник? Мы с Кейтлин должны успеть в Вирджинию. Он на секунду замолчал, будто сверял что-то. — В два часа дня. Лучше приходите хотя бы к половине второго. Я кивнул машинально, хотя он этого не видел, и потянулся к нижнему ящику стола. Стекло позвякивало, когда я достал бокал и бутылку виски. Тишина кабинета была звенящей — за пределами этой комнаты всё ещё шуршала Кэйтлин, где-то там, в спальне, наверное, убирала последние вещи. Я налил немного, поставил бутылку обратно. Мягкий звон стекла показался почти уютным. Я поднёс бокал к губам и сделал глоток. Тепло быстро растеклось по горлу, чуть сжигая, но именно это напоминание о реальности удерживало меня на поверхности. — Спасибо, Бенджамин, — пробормотал я. — Джонни… — начал он, потом замолчал, будто передумал. — Если появятся новости — я сразу сообщу. Я снова кивнул — всё так же молча. — Ладно… Знаешь, Кейтлин — настоящий боец. Она крепкая, многое выдержит, и она просто замечательная, — начал я, — но, Бенджамин, пожалуйста, постарайся сделать так, чтобы она не попала под самый огонь… Я не хочу, чтобы ей было так тяжело. Бенджамин на мгновение замолчал. — Я постараюсь сделать всё, что смогу, — ответил он, — но если она такая сильная, то, надеюсь, выдержит. Особенно с такой мотивацией — помочь тебе. Это и есть главное, что тебе нужно помнить. Да, она может оказаться в центре атаки, но она справится и поможет тебе. Я тяжело вздохнул. — Есть ли еще что-то, что мне стоит знать? — спросил он. Я задумался на секунду. — Мы в Франции сделали себе татуировки. У неё на запястье моя подпись и надпись «Я люблю тебя», а у меня на шее, в переходе к плечу, её подпись, — сказал я. Бенджамин рассмеялся: — Это мило, Джонни, но я имел в виду что-то, что мне нужно знать перед судом. Я улыбнулся. — Мы иногда ссорились, но было два действительно серьезных раза. Один — после того, как Эмбер появилась во Франции. Тогда я совсем замкнулся в себе и был в полном замешательстве. Оттолкнул её от себя, она была ранена, и только потом, когда она сказала мне, что чувствует, я понял, что натворил. Мы помирились, ну, точнее, я просто упал перед ней на колени, рыдал и умолял сказать, что она меня любит, — начал я, а Бенджамин слушал внимательно. — Подожди, подожди. Эмбер появилась у вас? — спросил он с напряжением. — Да, два раза. Один раз здесь, в Лос-Анджелесе, и один раз во Франции — из-за каких-то документов, — пробормотал я. Он отреагировал с недовольством: — Это еще повлечет за собой последствия. Я промолчал. — А что было в другой раз, когда конфликт был серьезнее? — спросил он. — Она разговаривала со своим начальником. На самом деле, это было недоразумение — я услышал не всё, неправильно понял. Она сказала, что не любит меня так же, как своего бывшего, а я воспринял это неправильно — в другом контексте. Я уронил стакан и убежал… Снова рыдая, если честно. Кэйтлин побежала за мной, и, пытаясь всё исправить, наступила на осколки стекла. Нам пришлось ехать в больницу, — объяснил я. Он отозвался негодованием. — Это не твоя вина. Но хорошо, что я об этом знаю., — сказал Бенджамин, и я снова молчал. Мы ещё немного поговорили, потом попрощались, я допил свой бокал и вышел к Кейтлин. Элла уже приготовила нам ужин, и мы сели есть вместе. Во время ужина я рассказал ей, что в понедельник нам нужно быть в здании суда в полвторого дня, а значит, вылетать нужно не позже девяти утра — лучше чуть раньше. Кейтлин кивнула, мы быстро составили план на понедельник, а после ужина вместе собрались и легли спать. От лица Кейтлин Я проснулась и сразу почувствовала: я лежу одна в постели. Это было странное ощущение — я была абсолютно голой. Но не только это — мои запястья были мягко связаны ленточками и прикреплены к изголовью кровати, а я лежала точно посередине. Я удивлённо огляделась, и в тот же момент по телу пробежал приятный холодок возбуждения. Мой взгляд упал на Джонни. Он стоял чуть в стороне от кровати и смотрел на меня с хитрой улыбкой на губах. Между губ он зажёг сигарету, а на нём были только его любимые боксеры. Его улыбка стала шире, и он медленно подошёл к кровати. — Доброе утро, любовь моя, — прохрипел он, не убирая сигарету изо рта. Я молча смотрела на него, ощущая, как внутри меня разгорается приятное тепло. Джонни опёрся на кровать, наклонился ко мне и осторожно отодвинул сигарету в сторону. Его губы медленно коснулись моих, и его язык нежно провёл по нижней губе. Я приоткрыла рот, приглашая его к себе. Его язык скользнул в мой рот, и я на мгновение замерла, почувствовав привкус свежего табака. Потом я резко вдохнула и ответила на поцелуй. Он отстранился, не отводя взгляда, и медленно поднял сигарету к губам. Его губы сомкнулись вокруг фильтра, он слегка затянулся, не размыкая губ, а затем дым вышел из ноздрей. Снова оторвав сигарету, но сделав ещё один глубокий вдох, он медленно выдохнул дым в воздух. — Хочешь затянуться? — прошептал он, и я увидела самокрутку между его пальцев. Я обычно не курю, но наблюдать за Джонни было настолько завораживающе, что внутри меня разгорелась новая волна жара, и я кивнула. Он ловко вертел сигарету между пальцами и осторожно поднёс к моим губам. Его пальцы коснулись моих, пока он аккуратно подкладывал фильтр. Я сомкнула губы и слегка затянулась. Слегка покашливая, я выдохнула дым, а Джонни отодвинул сигарету от нас. Он встал и затушил сигарету в пепельнице. Затем подошёл обратно к кровати, и только когда он дотронулся до меня, я заметила стоящую рядом тарелку с едой. Джонни опустился на колени рядом со мной, его колени оказались по обе стороны от моих бёдер, но он не садился мне на грудь. Он опёрся одной рукой у моей головы, а другой потянулся к столу. Вдруг он осторожно поднёс ко мне клубнику. Я сомкнула губы вокруг ягоды, чувствуя, как их края касаются его пальцев. Смотрела ему в глаза и осторожно откусила. Моё тело откликнулось легкой волной возбуждения — я понимала, что именно этого он и добивается. Клубника была невероятно сочной, и сок потек по моему подбородку. Джонни наклонился ближе, и я едва сдержала стон, когда его язык ловко поймал капли сока и плавно коснулся моих губ. Он медленно положил оставшуюся ягоду в мой рот, и я тяжело дышала, глядя на него. — Джонни… — прошептала я, полная желания. Он удовлетворённо улыбнулся и снова потянулся к столу. Я повернула голову, заметив, что он взял миску, но тут же он повернул мою голову обратно, чтобы я не видела, что именно в его руке. — Посмотри мне в глаза, детка.. в глаза, — прошептал он и мое тело пробило дрожь. Внезапно его пальцы стали гладить мою шею, и я почувствовала, как он что-то размазывает по ней. — Что это? — прошептала я, чувствуя прохладу на коже, в глаза Джонни сверкнули. — Сливки, — с довольной усмешкой ответил он, а ахнула. Он провёл по шее сочной клубникой, впитывая сладость с кожи. Потом ягода исчезла в его рту, а он, глядя мне в глаза, медленно приблизился и нежно слизнул остатки сливок с моей шеи. Я выгнулась навстречу его губам, едва слышно простонав. Его поцелуи становились всё жаднее — он целовал, лизал, покусывал кожу, оставляя за собой горячую дорожку и лёгкое покалывание. Он отстранился лишь на миг, чтобы слегка подуть на влажное место — я снова задрожала от его прикосновений. И поняла, что он оставил мне засос… Пальцы скользнули ниже — к моей груди, нежно, с ласковой настойчивостью. Он провёл языком по коже, убирая сладость, и губами накрыл чувствительный участок. Я зажмурилась, позволяя ощущениям захлестнуть меня. Между моих ног пульсировало так сильно, а низ живота сжимался от желания, будто Джонни довел меня до оргазма одной лишь своей небольшой прелюдией. Он оторвался от моей правой груди и с тем же нежным вниманием переключился на левую. Его губы, прикосновения, тепло — всё будто слилось в один мягкий, будоражащий вихрь. Моё тело отзывалось на каждое движение, и внутри всё сжималось от нетерпения и желания. Он осторожно провёл пальцами по моему животу, как будто рисуя на коже что-то только ему понятное. Затем лёгким движением нанёс туда немного взбитых сливок. Я задрожала, едва чувствуя, как он склонился ниже — его губы скользнули по моему животу, касаясь кожи, пробуя сладкий вкус и оставляя за собой жаркое ощущение. Казалось, что от одного этого прикосновения воздух вокруг стал гуще, а мысли — рассеяннее. Когда он дотронулся языком до моего пупка, я резко вскинулась, не в силах сдержать стон. Всё внутри будто вспыхнуло. Он приподнялся и взглянул мне в глаза. Его взгляд был тёплым, притягательным и каким-то притихшим, будто он хотел, чтобы я запомнила именно этот момент. — Теперь ты понимаешь, чем мы займёмся весь день? — прошептал он, с лёгкой улыбкой. Я закивала, едва дыша, не находя слов. — Если ты вдруг захочешь, чтобы я остановился… просто скажи. Скажи “стоп”, и всё сразу прекратится, — серьёзно добавил он. Его палец легко скользнул по моей нижней губе, чуть оттянул её вниз, затем отпустил, и она с тихим щелчком вернулась на место. Я снова кивнула. Как заворожённая. И как никогда уверенная — в нём, в себе, в нас. Он снова потянулся к тумбочке рядом с кроватью. Я затаила дыхание, не зная, чего ожидать. И вдруг — тёплое прикосновение, почти горячее, коснулось моей кожи, и я вздрогнула, издав сдавленный стон. Горячий воск капал на мои соски.. Он наблюдал за мной с довольной полуулыбкой, не торопясь. Каждый его жест был продуман до мелочей, как будто он заранее знал, где я дрогну, где задержу дыхание, а где сорвусь на шепот. Моё тело пульсировало в ожидании. Он ни разу не прикоснулся к самому уязвимому месту, но каждый его взгляд, каждое движение только усиливало ощущение, будто всё моё существо пылало в огне желания. Я хотела почувствовать его ближе — как можно ближе. Хотела раствориться в нём, утонуть в этой затянутой, сладкой пытке. А потом горячий воск капнул мне на клитор, и я громко застонала. — Развяжи меня… — прошептала я, не в силах больше сдерживаться. Он лишь усмехнулся, убрал свечу в сторону и, наконец, медленно, нарочно медленно, коснулся моих запястий. Когда ремешки ослабли, я тут же потянулась к нему, но он мягко, но настойчиво остановил мои руки, прижав их к подушке. — Терпение, малышка, — прошептал он, и этот шёпот словно отозвался в каждой клетке моего тела. Я приподняла голову, коснулась его губ — жадно, нетерпеливо — и почувствовала, как его пальцы легко скользнули по коже, оставляя после себя дрожь. Всё остальное исчезло — остались только мы, этот полумрак, аромат клубники и сливок, и желание, медленно переплавляющееся в нечто большее, чем просто страсть. Я шепнула его имя, прося, умоляя, и в ответ он лишь усмехнулся, глаза его потемнели от желания. Когда он отпустил мои запястья, я решила взять инициативу в свои руки. Пальцы легко скользнули в чашу со взбитыми сливками, и, не сводя с него взгляда, я провела по его груди, оставляя за собой сладкий след. Несколько капель упали вниз, между моими грудями, заставив его взгляд замереть там на мгновение. Смущённо прикусив губу, я взяла сочную клубнику, провела ею по сливкам на его груди, а затем медленно поднесла её ко рту. Его дыхание стало тяжелее. Я склонилась к нему и начала осыпать его поцелуями, мягко касаясь губами кожи, унося с собой каждый сладкий мазок. Он достаточно громко застонал, когда я наклонилась ниже и прошлась языком вдоль его ключицы. В ответ он снова прижался ко мне, и я почувствовала его уже каменную эрекцию. Глаза его блестели и были почти черными. Я подняла голову, пока наши щеки не соприкоснулись. Его дыхание обжигало мне щёку. Я наклонилась к его уху, прошептала его имя, едва касаясь губами чувствительной кожи за ухом. — Джонни…, — Он застонал — тихо, глубоко, и я почувствовала, как он дрожит от того же самого, что разрывает и меня изнутри. Он был совсем рядом, его руки крепко держали меня, словно боялся отпустить, и в этой тесной близости время словно остановилось. — Пожалуйста, трахни меня.., — прошептала я ему и прикусила мочку его уха, и добилась желаемого. Он сдернул с себя боксеры и вошел в меня. Я застонала, когда наконец-то освободилась от невероятного жжения. Джонни грубо и жестко вошел в меня, целовал меня, мою грудь и облизывал уже затвердевший воск на моих сосках. Это было захватывающе. А когда он протянул руку между нами и растер воск с моего напряженного бугорка, я бурно кончила и одновременно почувствовала, как Джонни пульсирует во мне и наполняет.. полностью. Но мы оба знали, что далеки от завершения этой ночи..