Ты в моей футболке

      — О, ты в моей футболке.       Чонсу возвращается с пробежки взмокшей, запыханной и слегка уставшей. Гониль, с которым она встречается на кухне, ещё сонный, щурится одним глазом, пока пьёт взятый из холодильника клубничный йогурт. И на нём правда её футболка с AC/DC, потому что…       — А ты в моей рубашке.       Да, поверх спортивного топа на Чонсу его рубашка, которую она упёрла утром. Могла пойти в одной из кучи чёрных футболок, могла не надевать сверху ничего, всё равно для её небольшой груди топа вполне достаточно, но она взяла именно что сине-чёрную рубашку в клетку, которую сама же вчерашней ночью с Гониля сняла — как трофей, в качестве которого засосов на его шее ей мало.       Она улыбается, подходит к нему со спины, словно дикая охотница-кошка, обнимает вроде бы ласково, но разворачивает лицом и целует уже по-хищничьи — за сорок минут соскучиться успела. Бутылочка йогурта не несёт потерь только потому, что уже закрыта крышкой, зато несёт их Гониль, вжатый поясницей в столешницу — у Чонсу на этом уровне мягкая задница, и ей не больно, а он костлявый, и с ним бы можно было понежнее, чтобы в поцелуй не мычал все свои возмущения.       Чонсу легко подсаживает его на столешницу, скользит ладонями по ногам и, разведя коленки, оставляет их по бокам от себя. Гониль скрещивает руки далеко у неё за спиной, локтями опираясь на плечи, и старается максимально не касаться сейчас, пока на коже Чонсу липкие солёные капли и испарина.       — Ты на вкус, как клубника, — она мягко чмокает его во влажные губы и отстраняется, чтобы видеть недовольное лицо целиком.       — А от тебя пахнет улицей и потом, — звучит возмущённо, но на самом деле Гонилю нравится ничуть не меньше, чем в любой другой момент; это видно по его глазам, в уголках которых остались неровные разводы от потёкших ночью туши и теней. Чонсу старалась, чтобы они потекли, но лучше бы отпустила его отмыть лицо, конечно.       В ванную не идут вместе только потому, что Гониль очень отпирается, хотя Чонсу и настаивает. Она иногда не понимает ту грань, в которой он правда говорит «нет», а не завуалированно просит поуговаривать, но всё же со временем таких случаев становится меньше и меньше — сейчас она поняла и оставила его в покое на целых ещё двадцать минут, чтобы пахнуть апельсином и мылом после горячего душа. И когда она такая лезет к нему на постель, капая с мокрых волос и полотенца, целоваться, то причин отказываться у Гониля очевидно нет — он раскрывает рот, поддаётся и держится за её плечи, не имея совершенно ничего против заползших под футболку ладоней. Рубашку Чонсу ему так и не отдаёт.       Она целует напористо, жадно и влажно, слушает внимательно, когда чужое дыхание начинает сбиваться, чувствует губами и кожей взволнованную, трепетную дрожь, которой Гониля потихоньку пронизывает насквозь.       Отстраняется ровно тогда, когда его голос срывается во вздохе на едва различимый полустон. Смотрит на растерянное лицо, улыбается довольно и стирает кончиком пальца мелкую капельку слюны в уголке губ.       — Тебе вчера было мало? — Гониль только делает вид, что возмущается и что ему тут меньше всех надо. Вчера мало не было точно, но вспоминать об этом немного неловко — договаривались на обычную ночёвку, а Чонсу с этими своими жадными поцелуями и шаловливыми руками опять довела его до искусанных костяшек, скулящих полустонов, уроненной на мягкие подушки тяжёлой, но пустой-пустой головы и по тем же подушкам разметавшихся крашеных волос. И она знает о том, как ему вчера было с ней хорошо, как никто другой, потому и лыбится довольно, рассматривает парочку видимых из-под широкого ворота засосов и ну никак не ожидает, что её рывком обнимут.       Обнимут, перекинут через себя на вторую половину кровати, нависнут над ней, оперевшись по сторонам от крепких бёдер на худые коленки. Чонсу качается, вообще-то, и на типичную хилую девочку походит едва ли; в их паре за эстетику худобы и стройности отвечает Гониль, у которого на острых ключицах ещё осталось пустое место для чужих ненасытных поцелуев. Он перехватывает запястья Чонсу у неё над головой и, конечно, может быть сверху, но, вообще-то, не очень это любит. Любит целовать её мягко-мягко одними губами, так по-детски нежно и невинно, любит касаться едва-едва, как хрустальной, любит вообще очень бережно дразнить и тянуть — у Чонсу терпения никогда не хватает побыть нежной тоже, и она его зажимает сама, впиваясь в шею.       — Теперь твоя очередь, — но сегодня она проказница, которая рук из-под чужих не убирает. Откидывается назад, подставляется — вот она я, вся твоя — и просто ждёт, а что же с ней Гониль сделает. У него подход ответственный ко всему и к ней, едва после душа одетой, тоже, потому трусы по влажным бёдрам спускаются неторопливо, но сразу же, как ему в голову приходит идея поласкать её языком. Чонсу это понимает с полувзгляда и ноги послушно поджимает, пока где-то внутри поджимается тоже.       Гониль целует по-другому — начинает с живота мелкой россыпью, едва касается, ждёт, когда подадутся навстречу и когда намекнут, что он охренел столько топтаться на одном месте. Внутри по бёдрам гладит тоже медленно и плавно, перебирает кончиками пальцев, но ими же и давит на коленки, когда просит его ниже пустить. Между ног сначала расцеловывает везде, где может, потом — широко лижет, а ещё потом — присасывается крепко-крепко и немного кусает сбоку.       Руки Чонсу давно свободны, но она только сейчас об этом вспоминает, когда поднимается на локти и смотрит за тем, что скрывают от неё спадающие на лицо сине-чёрные пряди — как Гониль упоённо её вылизывает. У него короткий язык, который глубоко не достаёт, и потому хочется насадиться на него сильнее осторожным взмахом бёдер, но Чонсу пока не двигается — даёт ему самому привыкнуть и несколько раз мешающие волосы попытаться убрать.       Впрочем, её ладонь в них смотрится гораздо лучше, чем на постели сбоку. Видно становится больше, но Чонсу всё равно поглазеть не достаётся — она запрокидывает голову и сдерживает стон, потому что Гониль нашёл нужный ему ритм, и теперь-то можно, ему соответствуя, двинуться навстречу, чтобы язык проскользнул дольше и крепче. Гониль в постели неприхотливый и едва ли страстный, но её всегда ласкает на совесть, и даже сейчас вместо того, чтобы руку запустить в собственные джинсы (до которых дальше расстегнуть очередь вчера так и не дошла), предпочитает, следуя всё тому же ритму, легко покачиваться и утыкаться носом ей то в лобок, то в пах.       У Чонсу заведённая пробежкой голова так и не отключается, думает всё о чём-то, цепляется за что-то — за то, как удивительно в Гониле сочетаются покорность и покладистость, например. Ведь когда, сидя на нём сверху, ритм, ёрзая и подскакивая, задаёт она, он даже не думает вскинуться и вжаться крепче, войти глубже, но стоит ей, пускай и ненадолго, оказаться снизу, он делает всё, чтобы ей хотелось крепче впиться в затылок и прижать к себе. Чонсу так и делает, мельком глядя вниз, но думает почему-то о том, как вчера этой же рукой снимала с его плеча всё ту же рубашку.       Гониль, вчера сидевший на её бёдрах, был особенно похож на произведение искусства, и не поцеловать его в острые ключицы и худую шею было бы преступлением. Он подавался, как и всегда, к рукам, льнул ласково-ласково, вздыхал лучше, чем в самом качественном порно, и всё никак не давал посмотреть в глаза, то жмурясь, то глядя по потолку и стенам. И даже когда оказался под ней на постели, прикрывая ладонью расцелованную грудь, смотрел куда угодно, но только не Чонсу в глаза, хотя уголки губ расползались в удовлетворённую улыбку сами.       Чонсу допускает мысль о том, что хотела бы побыть парнем — чтобы ему не было в следующий раз скучно сидеть на ней верхом. Если бы у неё всё-таки был член, Гониль бы сейчас там, снизу, давился им, вбирая в горло по самые яйца, а в уголках его глаз расползались бы подмытые слезами разводы от туши и теней. Это кажется Чонсу настолько охрененным, что она вжимает его в себя крепче, заставляя звонко причмокнуть и после из-под её руки вырваться, чтобы шумно глотнуть воздуха.       Мысли о том, насколько хороши его рот и язык, вытесняются из головы мыслями о том, как был бы хорош он весь, плавно усаживаясь на крепкий стояк. Чонсу знает ощущения, когда принимаешь в себя, и ей до жути теперь интересно, каково это — быть принятой внутрь, между тесных стенок; каково это — когда на тебе подскакивают и ёрзают, как ёрзает и подскакивает она сама. Ей кажется почему-то, что Гониль в своей излюбленной сдержанной манере не пискнет даже, пока будет опускаться, только закусит губы и зажмурится, после, с нарастающими фрикциями разгоняясь, переходя на еле слышные ахи и вздохи. Но если его крепко прижать к себе, ухватить посильнее за зад и насадить, то, быть может, простонет немножко?..       Чонсу не чувствует, что слегка выстанывает сама, пока кончает и отпускает наконец чужую голову. Гониль выпрямляется, облизывается и выглядит довольным собой и довольным тем, что его девочке было приятно. И приятно правда было, особенно в конце, когда в перерывах от желания Гониля трахнуть Чонсу думала о том, что он со своим стояком ничего не делает, давая ей отличную возможность разобраться со всем самой.       — Иди ко мне, — она прихлопывает себя по бёдрам, между которых, вообще-то и в идеале, должен у девочки быть просвет, но они и без того достаточно странная парочка. У Гониля и правда стоит, а то, как он кусает губы и смотрит, нисколько не стесняясь, в глаза, подсказывает, что не только закатает до самой груди футболку, но и подержит за ласкающую руку, ей же навстречу подмахивая. — Ты убьёшь меня, если узнаешь, о чём я думала, пока кончала.       — Хотела бы жить — не сказала бы об этом, — рвано целует, низ футболки (потому что рубашку сегодня, видимо, не отдадут) на себе задирая. Чонсу его хочет ещё сильнее, но о том, как именно, не говорит вслух, а шепчет на ушко, руки на задницу запуская под расстёгнутыми джинсами. Гониль реагирует не сразу, но шею открывает рефлекторно — а потом, на сильном укусе, натягивается, как струна, чтобы не промычать в голос.       — Если бы я была парнем, ты бы согласился со мной переспать? — Чонсу спрашивает дурацкую вещь, но с надеждой в голосе такой, что Гонилю стоит многого не подкинуть ей идею о том, что ей не обязательно парнем быть, чтобы он согласился.       — У тебя есть все шансы меня уговорить, — пока её ладонь с зада с очень явным намёком перекладывает вперёд. Чонсу отлично знает, в каком темпе ему кончается лучше всего, а ещё знает, что пустого места на чужих ключицах не оставит точно.       А о том, что ей не обязательно быть парнем, чтобы с ним именно так попробовать, она подумает позже.