я люблю только свой омут, шаришь?

— Давай сделаем так, чтобы тело тоже хотело. Хорошо? Если тебе не понравится, то сделаю то, что ты просил. В плане ощущений мне похуй, и так, и так нравится, просто… хочу, чтобы ты тоже знал, что тебе нравится. Просто говори, нравится или нет. Риндо говорит слишком вкрадчиво и, что самое страшное, несмотря на всю ласковость его голоса, он говорит так, словно он приказывает. А Санзу сейчас не в настроении бунтовать против приказов. Ему нужно сейчас, чтобы кто-то перехватил контроль. Забрал все его мысли, занял их чем-то приземленным, — четкими указаниями и болью. Это пиздец. Ему не нравится идея, какого хрена Риндо сдался его стояк, ну нормально же раньше жили, — Хайтани ебал его, не интересуясь тем, что там нужно его телу, но идеально восполняя потребности его разума. Все же было, блять, хорошо. Все были довольны. Одному — оргазм, другому — пустую голову. И иногда оргазм, да. Санзу не ставил себе цель кончить, и не сильно расстраивался, если в итоге не получалось. Это всегда было чем-то сопутствующим, необязательным, что-то вроде дополнительного куска ветчины в сендвиче. В плане, особого смысла не делает, но является приятным бонусом. Санзу сейчас нужно почувствовать себя в чьей-то власти. У него в голове Майки, который явно очень, очень разочарован, настолько, что не подпустит его к себе еще несколько дней, он проебался так сильно, он хочет сорваться с места прямо сейчас, примчаться, упасть в ноги, вылизывать пол перед Майки перед тем, как он делает шаг, что угодно, лишь бы он улыбнулся и сказал успокоиться. Сказал, что Санзу прощен. — Сними свитер, — говорит Риндо, глядя ему в глаза, и Санзу не может ослушаться. Риндо, конечно, не самый властный человек в его жизни, но он умеет оказывать влияние. Умеет жестом поставить на колени, взглядом заставить оцепенеть и слушаться, — ну, не всегда. Только когда Санзу этого хочет. С Риндо почему-то очень легко, когда он не открывает рот почем зря и не выдумывает какую-то хуйню. Поэтому Санзу раздевается. Позволяет надавить себе на грудь, позволяет опрокинуть себя на спину. Его тут же сковывает холодом, и он, видимо, вздрагивает, — Риндо пялится на мурашки на его животе и со вздохом встает, чтобы закрыть окно. — Сейчас станет лучше, — обещает он. Санзу уверен — не станет. Затея хуевая с самого начала. Он уже открыт дальше некуда, — полностью голый под чужим телом, под чужим взглядом, в позе абсолютно беззащитной, — беззащитность его и пугает до жути, он сможет уебать Риндо в случае чего, но это будет непросто. Затея хуевая, потому что его трясти начинает уже с того, что Хайтани закрыл окно. Заметил, что ему холодно. Санзу такого не заслуживает, с Санзу так нельзя, у него рот есть, он скажет, если ему что-то будет нужно, он умеет качать права и рвать глотки за важные для него вещи, просто сейчас ему физический дискомфорт был бы скорее кстати. Затея хуевая, потому что Риндо целует его. Пытается в губы, получает удар коленом под ребра и злобное шипение, и послушно переходит губами на щеки. Вылизывает шрамы. Хорошо, что в губы он его так и не поцеловал. Санзу выгрыз бы его ебучий язык с кучей бактерий на нем, — его мутит, стоит даже подумать об этом. Поцелуи — странно. Риндо уже целовал его шею один раз, в машине, и Санзу еле сдержался, чтобы не убить его там же, потому что Риндо наверняка услышал, как он сдавленно простонал. От мокрого языка по горлу. Ебучее позорище. Ему не нравится идея того, что у него человеческое тело. Что ему постоянно что-то надо. Что оно требует жрать, спать, ходить в толчок, что оно мерзнет, потеет, пахнет, — фу, блять. А еще тело требует ебли, — не часто, конечно, и он вполне справляется с этим сам, пока ублюдок Хайтани не лезет его трогать больше, чем требуется для того, чтобы нагнуть раком и отыметь его зад. Никаких языков по голой коже быть не должно, это ужасно, у него сразу что-то случается с легкими и сердцем, потому что он начинает хватать ртом воздух под оглушительный грохот собственного пульса через несколько минут такой херни. Эту унизительную мерзость не прекратить, потому что Риндо продолжает, не дает вывернуться, не дает сопротивляться, целует и кусает его, тяжеленный и горячий, его влажный член прижимается к животу Санзу, и, что самое позорное, Санзу даже не чувствует омерзения. Он должен бы был. Но вместо этого ему хочется ударить Риндо по пояснице пяткой, чтобы он придавил его своим весом, терся о него членом, оставляя на животе следы смазки. Это правда унизительно. Его мысли унизительны. Почему они не могли просто быстро потрахаться, игнорируя мягкий член Санзу, это заняло бы минут двадцать максимум, к чему вся эта возня, ему плохо от нее, ему плохо от того, как ярко реагирует его тело, почему его мелко колотит от каждого прикосновения, почему он не может контролировать свои голосовые связки и тихо мычит, когда теплые пальцы сжимают его сосок. Почему его ноги не слушаются и разъезжаются, стоит Риндо широко мазнуть языком от лобка вверх по напряженному животу. Вот так — еще терпимо. Вот так — не выкручивает все тело, так еще можно оставаться тихим, закусывая губу и жмурясь. Вот так — лучше, чем языком по шее, за ушами и губами по груди. Его ноги разъезжаются, — и Риндо шепчет, что он хороший мальчик. Санзу всхлипывает слишком громко. Слишком. — Так вот как с тобой надо, — говорит Риндо, и даже не глядя можно понять, насколько сильно он возбужден, его даже голос подводит немного. — Целовать и говорить, какой ты умничка. Санзу слабо пихает его, уже не в силах выебываться, — он просто хочет, чтобы это издевательство побыстрее кончилось, — и на «умничке» его член едва заметно дергается. Он еще не чувствовал такую сильную тяжесть в паху, и это стремно. Все становится только хуже, — естественно, в его жизни лучше становится только джин, который он пьет, — потому что клятый Риндо прикусывает его бедро, и его буквально подбрасывает над кроватью. — Вот так, — урчит Риндо. — Расслабься. Видишь, не обязательно должно быть больно. Обязательно. Потому что вот это вот — какая-то хуйня. Потому что выбирая между абсолютно пустой головой за двадцать минут и часом (или сколько там Риндо планирует издеваться?) позора и осознания того, насколько он падкий до внимания и ласки, от которого мысли утихают, но не до конца, он выберет первое. Это бессмысленно. Ему не должно быть хорошо. Он не сделал ничего хорошего, чтобы заслужить это, он приносит, в основном, проблемы, и за это с ним точно не стоит нежничать. Точно не стоит так аккуратно целовать его бедра. Санзу не может это терпеть, — он не должен больше так явно и громко скулить, не должен больше нетерпеливо ерзать под Риндо, выпрашивая непонятно чего, — он не заслуживает вообще ничего. Это надо прекращать. — Иди… иди сюда, — хрипло просит он, и ему это дается с большим трудом, он охает где-то между словами, потому что Риндо облизывает головку его члена. Риндо послушно подползает к его лицу. — У тебя слезы, — говорит он, большим пальцем растирая что-то мокрое в уголках его глаз. — Так хорошо? — Так хуево, блять, — огрызается Санзу. — Завязывай со своей хуйней. Перевернуть их не то чтобы легко, — насколько там Риндо тяжелее него? На пятнадцать килограммов? — плюс тело слушается его крайне хреново, но в стрессе он всегда оказывается сильнее, чем ожидает. — Я просто хотел твой член, — шипит он. — Просто хотел, чтобы ты воткнул меня лицом в кровать и оттрахал так, как делал это раньше. Нахуя вот это все? Риндо ошалело таращится на него, пытаясь обработать информацию. Санзу пристраивает головку его члена себе между ягодиц и насаживается с диким усилием, он не растянут совсем, ему казалось, что вот эти беглые ковыряния пальцами, измазанными в слюне, не особо что-то решают, но, оказывается, разница есть. Он вскрикивает надрывно, — это больнее, чем он рассчитывал, даже слишком больно, но он может это вынести, ему от этой боли становится легче моментально, в голове пусто, х о р о ш о. Он пробует двигаться, — его чуть ли не пополам скручивает от боли, она прорезает не только задницу, но еще низ живота и спину. И ноги сводит судорогой. Хорошо. — Хару, — хрипит Риндо, и на его лице отражается паника. Санзу плевать. — Хару. Хватит. Его корчит у Риндо на члене, он весь в холодном поту, это для него слишкомслишкомслишком, его трясет, а сердце заходится так, что голова идет кругом и зрение плывет. — Хару, остановись. Минуту спустя становится даже легче. Видимо, его задница смирилась с неизбежностью происходящего и соизволила расслабиться. — Хару, блять. Мне тоже больно. Остановись нахуй. Почему-то это его правда останавливает. Он там, кажется, что-то говорил про неприемлемость сексуального насилия, да? Он заслуживает боли. Риндо, возможно, тоже, но это не Санзу должен решать, а еще Риндо, может, и тупой, но он пытается помогать ему, и, наверное, сейчас происходит какое-то дерьмо. Санзу валится набок, чтобы тут же усесться, подтянув колени к груди. Риндо остается лежать, как парализованный, и Санзу понимает, почему в какой-то момент процесс пошел легче: у Риндо упал, хер знает, как его член, обмякнув, не выскользнул из него, а еще он, кажется, порвался сильнее, чем обычно. На члене Риндо кровь. Санзу диковато хихикает. — Нежный секс, — смеется он, проводя пальцами по члену, собирая капли крови и размазывая их по татуировке у Хайтани на животе. Риндо подскакивает, как ужаленный, и Санзу продолжает смеяться, — он до жути забавно суетится, зачем-то кутает его в одеяло и просит подождать минуту, зачем устраивать такой цирк, он в порядке. Он бы чувствовал, если бы повреждения были серьезными. Он всегда чувствует. Как бы он ни ненавидел свое тело, он круто умеет слышать, как оно там: подыхает или нет, нужна ему помощь или нет; без этого он бы сдох еще давно, он, может, кажется психом с неработающими болевыми рецепторами, но он просто достаточно умный, чтобы понимать, что ему надо в данный момент. Вот сейчас — он в норме. Поковыляет пару дней. Хуй знает, мазью намажет, в случае чего, он бегал после того, как в него влетел мотоцикл, потом неделю, конечно, почти не мог встать, но бегал же. Риндо просто идиот. Риндо, как обычно, ничего не понимает.