Это пройдёт

Так верь же мне, это точно пройдёт.

      Я вздыхаю, не отводя взгляда от человека, что стал единственным моим спасением от горячего ада.       Наверное, котёл, уготованный для меня и любезно разогретый, потихоньку покрывается — насколько это возможно — пылью.       Нагито как-то печально смотрит вниз. Там нет ничего, кроме бесконечного лазурного моря и пенистых волн. Иногда мелькает что-то наподобие водорослей, но и те быстро скрываются под массивным кораблём.       Мы плывём, по ощущениям, больше вечности. И каждый, вылезающий из каюты, недоверчиво жмётся по углам. Они ещё помнят. Помнят страх, помнят жуткие тёмные коридоры зданий, помнят тёплую воду бассейна, которая разъедала кости, напоминая о прошлой жизни. Где они были счастливыми. Где мы были детьми.       Где я был ребёнком. Из обеспеченной семьи. Резервным учеником. Даже звучит иронично в какой-то степени — быть запасным вариантом и источником приличной суммы для академии. Однако это уже неважно. Моя семья погибла, я в этом уверен. Гражданских оказалось тяжело спасти. И мы… мы приложили к этому руку.       Нет. Не так.       Мы стали разрушителями. Мы довели мир до этого.       Я закрываю уставшие глаза. Порой, проходя мимо зеркала, я боюсь увидеть кошмар. Почувствовать шёлк чёрных волос. Ощутить не своё тело. Ощутить того, кто безжалостно убивал, кто равнодушно смотрел на чужие смерти. Кто был готов молча уйти от своих… напарников? Соразрушителей?       Я тихо хмыкаю с последнего слова. Конечно. Никто нам не помогал. Каждый, кто приложил руку ко всему этому, был полноценным участником. Каждый, подобно главному герою, проживал эти мгновения наиболее ярко.       Не знаю, кому было тяжелее из нас. Наверное, всем и одновременно никому. У ребят я всё чаще наблюдаю следы усталости на бледных лицах. Они не отдыхают. Просыпаются от малейшего шороха. А те, кто умер насильственно, затравленно разглядывают своих убийц. Это заметнее, чем они предполагают.       Нагито оборачивается ко мне с таким опустошённым видом, что мне хочется сбежать, закрыться, зажать себе глаза, лишь бы не чувствовать чужое огорчение и сожаление. Никому не помочь, потому что каждый разрушен настолько, что не способен тянуть других.       — Опять кошмары? — шепчет он, не сводя с меня ярких глаз, от которых моя грубость и усталость замирают в рёбрах.       — Вроде того, — отмахиваюсь я. Ужасно боюсь смотреть на него дольше, чем полагается. Мне просто страшно.       Страшно, что он увидит мою сломанную личность Хаджимэ Хинаты. Увидит иного человека. Увидит Изуру, который тлеет углями в моей черепушке. В моих висках. В глазах. В каждой клетке тела. Меня мутит.       — Расскажешь?       Я громко вздыхаю, чем вызываю неприятную эмоцию — неловкость, возможно, стыд. Нагито, видимо, думает, что он мне надоел. Он, впрочем, всегда плавает в негативных мыслях.       — Там не особо приятное содержание, — уклончиво отвечаю я.       — Естественно, — усмехается Нагито, складывает руки на груди и как-то быстро перестраивается на иную личность — позитивную, будто бы необременëнную проблемами.       Я натянуто улыбаюсь. Признаю свой промах.       — Мне снятся воспоминания Изуру. Чиаки, что погибла из-за… меня.       Нагито как-то странно вытягивается лицом и нервно стучит пальцами по предплечью.       — Я не о симуляции, — быстро уточняю, чтобы он не ушёл в дебри вины и запутанного клубка, который я до сих пор не мог разгадать.       Там целое бинго для сообщества психиатров и психотерапевтов. Если бы оно ещё сохранилось…       — Это Джунко, — горячо протестует Нагито. Боготворение Абсолютного отчаяния сошло на нет весьма быстро после того, как я вытащил его из капсулы. — Я… когда я встретил Изуру, — он с затаëнным дыханием высматривает мою реакцию. Боится говорить прямо, что моя вина здесь далеко не косвенная. — Я наставил на него пистолет.       — На меня, — машинально поправляю я.       Мне не хочется, чтобы этого ублюдка отделяли от моей личности.       Я и есть, если так порассуждать, ублюдок.       — Нет, — гнёт свою правду Нагито, упрямо и бесстрашно смотря в мои глаза. — Это был Изуру. Он выстрелил в меня. Он защищал Джунко. А Чиаки, — чужие губы сжались, — умерла по прихоти Джунко.       — Однако эту цепочку запустил я.       — Изуру, — настойчиво твердит Нагито.       Я молчу. Пусть считает как хочет. Пусть отделяет меня от него. Пусть зарывает железный сгнивший гроб на десятки метров в старые могилы. Если ему так легче — я не против. Молчание постепенно передвигается по воздуху и насмешливо кладёт костлявую руку на шею.       — Мне снится, что мы не выбрались с острова, — продолжаю я, лишь бы рассеять невыносимую тишину между нами. — Будто я смотрю идиотский сериал по бесконечному кругу. И это сводит с ума, если он у меня остался. — Усмешка даётся мне бóльших усилий, чем я предполагал изначально.       — Я тоже вижу что-то такое. Только от лица… убитых? — делится Нагито и отстранённо оглядывается. Не хочет быть услышанным. Его эмпатия меня поражает. Его социализация оставляла желать лучшего, а нелогичность действий доводила до ледяных иголок в позвоночнике.       Пока я анализирую чёрные синяки под потухшими глазами, мне приходит довольно удивительная мысль о том, что Нагито всё же другой. Да, сломанный, одинокий, привыкший справляться собственными силами. Даже если вспомнить его поведение в симуляции. Взвалил всё на себя, жил с этим долгое время. Отталкивал нас. Отталкивал меня. И хватался также отчаянно в горячке.       Однако Нагито, глотая далеко не позитивные эмоции, умудрялся выслушивать меня. В нашей ситуации каждый думал о себе — за что я их вовсе не осуждаю, это глупо. А он… человек, который помогал мне, который улыбался, смотря в мои глаза, который пожертвовал собственной жизнью, по-прежнему отдаёт силы на то, чтобы вытащить меня из этого убогого состояния, что немилосердно дерёт глотку.       Я виноват. И это не отнять. Никто не забудет.       — И как оно?       — Что?       — Ощущение, — непонятно жестикулирую я, забыв слово.       — Беспомощности? — подсказывает Нагито, на что я согласно прикрываю глаза, едва заметно кивая. — Не особо приятно.       — Естественно, — возвращаю я ему колкость.       Нагито улыбается.       — Даже когда я лежал под копьём, задыхаясь от боли, я чувствовал, что надо мной никто не властен. Это я решаю свою судьбу. А у остальных не было выбора. За них всё решили другие.       Эти слова звучат странно. Я прокручиваю их вновь и вновь, пока мы молчим. Плеск солёной воды утихает, позволяя мыслям течь активнее в уставшей голове.       — Было страшно?       Нагито удивлённо поднимает брови и опускает взгляд в дощатый пол. Он навевает жутковатые воспоминания о первой смерти. Бьякуя.       — Если бы я знал, что не умру полностью, то, скорее всего, первым бы выбыл, чтобы понаблюдать со стороны, — невесело признаëтся Нагито и болезненно кривит губы.       — Я не об этом.       — Да. Было. Я думал, что на этом моя роль окончена.       — Ты вплоть до конца считал себя инструментом для нашей победы?       Нагито не мигает, застывает и телом, и взором. Однако задумчиво сканирует моё каменное лицо.       — Возможно.       — А конкретнее? — давлю я, чувствуя его уязвимость.       Мне нужно знать. Нужно понимать.       — Нет.       Я облегчённо и шумно выдыхаю. Не всё потеряно.       — Я просто в последний миг понял, что мог найти иной способ. Боялся, что удача обернётся моей бессмысленной, — Нагито стопорится и неохотно заканчивает: — жертвой.       Он не считает себя таковой. Считает свою смерть всего лишь убийством. Будто не он подтолкнул выживших к концу симуляции.       — Если бы ты рассказал мне, — неуверенно начинаю я, следя за чужой реакцией, — тебе бы не пришлось…       — Если бы, — с нажимом скрипит Нагито охрипшим голосом. — Бы. Если бы. Эта тема бессмысленна. Всё уже случилось.       — Случилось, — мрачно подтверждаю я.       — Тогда зачем мы об этом говорим?       — Я пытаюсь тебя понять. И тебе явно неуютно затрагивать ситуацию под подобным углом.       Нагито хмурится, по-прежнему вглядывается в пол и облокачивается на стену. Закрывается, защищает себя.       Он не знает, что это бесполезно. Потому что этим теперь хочу заняться я.       — Допустим, — вновь уклончиво соглашается Нагито и нервно корябает заусениц.       От моего взгляда более ничего не укрывается. По крайней мере, из физических мелочей. Его я до сих пор не понимаю, хотя мы о многом уже говорили.       — У меня не было никого в прошлой жизни, кому бы я мог доверять.       Эта информация очевидна. И всё же вставляет бесцветные пазлы в пустую картину.       — А сейчас? — осторожно интересуюсь я и с внутренним поражением понимаю, почему задаю именно такой вопрос.       Нагито медленно встречается с моим взглядом. Склоняет голову, осыпая плечо пушистыми волосами. На бледных губах растягивается мягкая, почти нежная улыбка.       — Есть.       Он больше ничего не говорит. Продолжает загадочно улыбаться и бесстрашно вглядываться лишь в один мой глаз. В золотистый. Не в алый. Этот жест подгоняет тяжёлый ком к горлу. Меня окружает невидимая человеку розоватая дымка. Я в одно мгновение осознаю так много — и одновременно ничего.       Для меня всё очевидно. Однако почему я счастливо улыбаюсь, несколько маниакально и несдержанно? Нагито смущённо повторяет улыбку. В приглушëнном свете нескольких ламп и светящегося ночного неба я всё равно улавливаю лихорадочно блестящие глаза. И красные щëки на удивительно бледном лице.       Он ужасно красивый. Хоть и ненавидит своё тело.       — Я, наверное, пойду, — шепчет он и отрывается от стены, начиная медленно идти.       Хочет, чтобы я его остановил. Хочет, чтобы я понял. Хочет не разочароваться в своих чувствах. Хочет…       Чего он хочет?       — Хочет быть любимым? — шёпотом продолжаю я.       Нагито оборачивается и недоумëнно смотрит на меня.       Впрочем, я уже решил.       Он судорожно вздыхает, упирается мне ладонями в грудь больше от неожиданности, а потом расслабляет руки и остервенело вцепляется в рубашку. Его губы обветренные и горячие. А ещё до боли сладкие. Видимо, всё же послушал мой совет и одолжил у девочек гигиеническую помаду.       Нагито доверчиво жмётся ко мне, пока я мягко обнимаю его за спину, не решаясь спускаться ниже. Пока что не стоит. Сначала нужно получить его доверие.       Доверие человека, который вытащил меня. Который отдался без остатка. Который с отвращением смотрел на себя, на свою личность, и отчаянно желал быть не просто любимым.       Нагито желал впустить в своё сердце того, кто поймёт. Без осуждений. Без гнилого сожаления и наигранного сочувствия.       Такой сильный и смелый. Умный. Сообразительный.       Я зарываюсь в его волосы одной рукой, мягко поглаживаю, провожу языком по мокрым губам, собирая вкус вишни.       Нагито тяжело дышит и потерянно смотрит в сторону. Руки незаметно оказываются у меня на шее. Мы почти одного роста. И это позволяет мне беспрепятственно видеть каждую эмоцию, каждую ресницу, слышать каждый шумный вздох.       — У меня тоже есть, — заканчиваю я и тихо хмыкаю.       Нагито крепче сжимает рубашку и без сомнений тянется ко мне вновь.