Весна в сердце

             Снег все ещё лежит на земле неровным и доживающим свои последние дни слоем. Темнеет гораздо, гораздо позже. Наконец-то после длительных выполнений муторных обязанностей можно не кутаться в обрывки фонарного света, спасаясь от холодной тьмы, а свободно гулять под лучами розовых и оранжевато-карминовых закатов. Таких свежих, таких живых, словно это не весна, а новая жизнь. В лучах солнца тепло и радостно, будто в объятиях самого родного человека, который ждал тебя несколько месяцев. Луна светлым, покоящимся кругом маячит на светлом небе, напоминая о том, что эти мгновения весенних закатов так мимолетны и кратки, что нужно вдыхать каждый их миг, впитывать его каждой клеточкой тела.       Деревья до безобразия голы и неуютны. Но они тоже верят. Верят, что скоро их веточки покроются драгоценными почками, а они, в свою очередь, дадут жизнь молодым и клейким листочкам или легким и ароматным нежнейшим цветкам, означавшим начало мая и лучшего время года.       Но это потом, потом. Пока всё, что у нас есть — это розовые закаты и мечты.       Дазай идёт по городу, думая, что март, выявив свои права на грязь и задорные ручейки, как-то совсем позабыл об обязанностях. Ни теплой погоды, ни растаявшего и добравшегося до логического конца снега. Как знакомо, как по-людски. Наверное, это довольно глупо — придавать природным явлениям человеческие повадки. Но какое ему до этого дело? Дазай просто думает, что март — это юный, обязательно блондинистый и курчавый юноша, со звонким смехом и отсутствием чувства долга. Это другие там себе что-то выдумали, сами разозлились и потребовали, а он смеется людям в глаза и лица мелким снегом и дождём, пуская невидимые кораблики по ручейкам, испещряющим последние остатки дорог.

«Для чего я здесь и почему?»       Вопрос, которым задаётся время от времени любой психологически (не)стабильный человек. Вот и Дазай, стараясь не измерять глубину луж собственными ботинками и особо не застревать в грязи, раздумывает на эту избитую, потрепанную и регулярно обсасываемую людьми тему. Есть ли смысл в нашем существовании? Очевидно, нет, но иногда так хочется притвориться, что ты ничего не решаешь, и жизнь идёт по заранее выточенной колее. Глупость, неготовность быть ответственным, ничего более. Ведь что остаётся людям, искренне верящим, что судьба решается не тобой? Правильно, остановится, ждать, так и умереть с протянутыми руками, навеки замерев в просящей позе.       Вот Дазай верит, что его жизнь принадлежит только ему и он «право имеет» закончить её, когда захочется. И гордится этим. Он не готов смириться с тем, что каждому уготована собственная участь, которую невозможно ни угадать, ни переделать. Нет, Дазая просто — таки вымораживает от подобных мыслей.

«Однако они сидят в твоей голове. И задевают почему-то, не так ли, Осаму?»       Шипящий голос в голове не оставляет сомнений. Конечно, это Достоевский во всем виноват, кто же еще? Это всё его проповеди и задушевные разговоры. В какой-то момент они даже забывают о том, что враги и должны переубивать друг друга. Обязательно, когда-нибудь приходите все, устроим зрелищную баталию. А пока…пока можно просто улыбаться людям в лицо, словно мальчишка-март.

«Заходи, когда снова решишь снова оспорить мои, как ты их называешь, «проповеди». С удовольствием выслушаю.»       В голове шелестит чужой голос, подбадривая ускорить шаг и не затеряться во вступавшей в свои права ночи. Дазай без труда находит квартиру, ставшую пристанищем их прошлых встреч. Звонок не работает, не удивительно. _ _ _ ._ _._._....._…_._ _ _ _ _ _ ._. _._._…_ _ _ ._._._ _._._ _       Беззвучные шаги, три поворота ключа и щелчок задвижки. Дверь открывается не без скрипа, а бледное лицо в полумраке встречает не без фирменной ухмылки. На Фёдоре не привычные белые одеяния, а простой свитер, но поверх — определенно любимое пальто, если он вообще привязывается к вещам, конечно. Забавно.       Дазай идёт за Достоевским, временами цепляясь взглядами за детали, невписывающиеся в общий вид квартиры. Серые, блёклые обои, потертый жизнью паркет и едва видневшаяся плесень в углах никак не сочетаются с парой витых стульев красного дерева и внушительным столом, покрытым белоснежной скатертью. Из зашторенных темными гардинами неопределенного оттенка окон просачивается тончайший лучик ночного освещения. Фёдор останавливается напротив Дазая, встав спиной к окну.

«Ангел в светлой паутине В золотой стоит овчине, Свет фонарного луча До высокого плеча.»

      Они смотрят друг на друга молча и привычно. Каждый знает, что видит в другом не спасение, не шутку, не принятие, не симпатию и уж тем более не любовь, лишь улавливают простой отклик. Всё это смешно, наверное, но им нужны души. Чужие, такие же искореженнные, уродливые, уже давно не кровоточащие, а просто гниющие. Просто, чтобы осознать своё неодиночество, неуникальность, неуродство. Чтобы увидеть в глазах напротив настоящий дар — понимание. Не жалость, не сочувствие, не доброту и милосердие, а простое понимание того, что происходит с ними обоими.       — Знаешь, Федь, мне кажется, что всё-таки бред все твои вот эти судьбы и боги, — Дазай неопределенно машет рукой в воздухе и проходит к знакомому креслу. Предмет мебели также выделяется своей изысканностью и утонченностью в скромной обстановке съёмной квартиры. — Я же могу сейчас взять нож и просто закончить свою жизнь, — голос Дазая становится тише и вкрадчивее, а глаза заглядывают в морозно-аметистовые очи напротив.       — Конечно можешь, Осаму, — Достоевский садится в идентичное кресло напротив, спокойно отвечая. Называть друг друга по имени стало что-то вроде забавы. Они никому не позволяли подобного. — Но ты ведь не делаешь этого. — Фёдор позволил себе еле заметную улыбку, будто бы вёл разговор не с достойным противником, а с малым ребенком. — У каждого из нас есть цель, достижение которой становится смыслом жизни. Иногда мы осознаём её чётко и следуем, иногда даже не догадываемся о её существовании, но отрицать наличие этого конечного пункта невозможно.       — Да, да, уничтожить эсперов, недостойных, бла-бла-бла, — Дазай делает характерный для пустой болтовни жест и чуть подаётся вперед. — Тогда моя цель — совершить суицид.       — Ты, конечно, можешь в это верить, но ведь твоя цель иная. — усмехается Достоевский. Готов ли он сегодня раскрыть все карты?       — Ну давай, скажи, что ты знаешь какая. — Мало кто пытался «разгадать» Дазая, но у этих нередких смельчаков не выходило. Не верит он и сейчас.       Фёдор молчит. Молчит секунду, две, три, отсчитывая в голове еле слышный скрип секундной стрелки старых настенных часов, висевших на стене настолько давно, что обои за ними сохранили прежний не серый цвет. Однако чистое сознание смешивается, озаряется миллионами словно замедленных вспышек и мыслей. Достоевского охватывает давно забытое чувство почти сковывающего страха. Не страха умереть, не страха будущего или чего-то хотя бы в какой-то степени приемлемого. О нет. В его сознании вспыхивает простая и логичная мысль. Если он сейчас скажет о зависимости Дазая, о его иллюзии хорошего человека, о неспособности отпустить единственного в жизни мало-мальски близкого, о подавляемых эмоциях… Осаму просто уйдет. И никогда не вернется. Никогда. Слишком чётко вдруг осознаёт Фёдор это. За долю секунды в голове его разворачивается неудержимый шквал мыслей, трубящих во все громкоговорители о том, что еще секунда — и это последняя их беседа. Не будет долгих препирательств за чашкой чая и обсуждения простых вещей, вроде закатов или не совсем простых как символизма в живописи Дали. Как бы странно и тяжело не было это признать, Достоевский чертовски привык и даже, возможно, привязался к этому человеку.       Во время молчания оппонента Дазай пристально наблюдает за его скованной позой, почти незаметными движениями, застывшим взглядом. Фёдор сидит чуть сгорбившись, повесив своё пальто на спинку кресла. Его костлявые и холодные пальцы скрещены, взгляд прямой и четкий, словно лунный свет в морозную русскую ночь. Сердце Дазая пропускает удар.

«Он знает.»

      Сам Осаму не смог бы сформулировать ЧТО именно он знает, но, казалось, что секунда — и Достоевский препарирует его своей репликой. Достанет из грязных и гниющих останков еще живое нутро и воткнет в него острое серебро слов, словно нож в алое яблоко, из которого хлынет сок — свежая кровь. Дазай медленно выдыхает и считает про себя, стараясь отвлечься от отбойных молотков мыслей.       Вдруг взгляд Достоевского немного меняется и становится будто бы удивлённым. Но эта перемена задерживается ровно на секунду, чтобы вновь вернуться к холодно-насмешливому выражению.        — Думаю ты и сам знаешь, мне не стоит это озвучивать, — легкая улыбка и хитрый прищур лиловых глаз.       Шок. Осаму не понимает почему Фёдор делает это, почему прячет очевидную победу под неизящной репликой. В его душе царит смятение и разброс, мысли не собирающиеся в привычный стройный ряд, не дают своему хозяину сделать и вдоха. Однако медленно, чрезвычайно медленно, Дазай осознает странную, но очевидную вещь: его пожалели. Его пожалел гребаный Достоевский… больше похоже на дрянной анекдот, ей Богу. Но Осаму одолевает не логичная и привычная злость в ответ на проявления жалости, о нет. Он ощущает трепещущую в груди благодарность и теплоту.

«Почувствовать что-то внутри так необычно»

      Фёдор улавливает чужое смятение и встает из кресла. Он уходит на кухню, ненадолго покидая обезоруженного Дазая. Впрочем, тот настолько погружен в себя, что вряд ли даже замечает это. Осаму отмирает лишь тогда, когда вместе с худощавой фигурой Достоевского в комнате появляется тонкий аромат зелёного чая с жасмином. Их любимого чая, как было выяснено в перерывах между серьезными дискуссиями, наполненных обычными, комфортными и, возможно, бессмысленными разговорами.       — Кажется, мы слишком увлеклись и забыли о прелести ночной чашки чая, — Фёдор делает вид, что все как обычно, что ничего не поменялось, хотя внутри всё так и гудит пчелиным роем. Не сделал ли он хуже? Не прервал ли самостоятельно их эфемерную связь? Достоевский надеется, что нет и просто отпивает обжигающий чай из чашки, такой белоснежной, что, казалось, она светилась в сумраке комнаты.       Дазай берёт в руки предложенную кружку, но не пьёт, осторожно осматривая фигуру напротив. Вслед за второй волной благодарности в его голове возникает изменённый образ оппонента. Фёдор больше не кажется ему холодным убийцей с демоническими глазами и Осаму странно, что он так долго игнорировал его искреннюю человечность. Как и свою. Старательно не замечал случайные прикосновения, теплые взгляды и обжигающие чашки чая. И уж тем более не обращал внимание на собственные улыбки, ощущение спокойствия и комфорта. Он наконец-то отпивает едва ли остывший напиток. Во рту ощущается приятная терпкость, а запах жасмина будто бы проникает внутрь, оседая где-то в душе и чуть заглушая неспокойный комок мыслей.       Из отрытого окна тянет ночным, влажным воздухом, едва заметно покачивая отдернутую гардину. В прохладной комнате царит, такое же прохладно-жасминовое молчание. Над городом всходит молочная луна, оставляя бледные разводы на паркете.       Зачарованный видом лунной дорожки, скользившей по полу, Дазай удивленно находит, что чай допит, а разговоры сегодня не продолжатся. Он чувствует это, не видя ни подтверждения, ни опровержения своей догадке в мертвенно — бледном лице напротив. Встав, Дазай оставляет кружку на столе и, совершенно случайно коснувшись ледяной руки Фёдора, тихо произносит:       — Спасибо.       Глаза Достоевского чуть расширяются. Чужое теплое прикосновение огнём горит на коже. И что-то бесовски нашёптывает, что благодарят его не за чай.       — Пожалуйста, Осаму, — слышит Дазай уже у двери. Собственное имя ложится на губах Достоевского по-особенному, не так, как обычно, непривычно и уютно — тепло. И он уходит. Уходит, чтобы обязательно вернуться вновь.