Весна в сердце

      Рассветы ужасно отличаются от закатов. И Дазай, как никто другой, видит их отличия. Закаты яркие, переливающиеся через край, текучие, уходящие и мимолётные, до последнего вздоха эмоциональные и безумные. Рассветы другие. Они такие тихие, умиротворяющие, чуть разливающие акварель, прозрачную и тонкую, розоватую, словно фарфоровая кожа после поцелуя. Пушистые облака покрывает смущенное небо и любоваться им — одно удовольствие. Вставать рано или не ложится вообще поощряется этими спокойными видами, ощущением неодинокого одиночества, от которого на душе становится непередаваемо хорошо. В такие моменты не нужен никто и ничто, только этот придуманный не нами мир и собственное в нем ощущение.

«Мы сказочно богаты, сказочно богаты, ты и я.»

      Да, именно сказочно. Это странное чувство, наполняющее душу, невозможно описать обыденными словами. Жаль, Дазай не пишет стихов, иначе бы точно сочинил что-то такое весеннее, свежее, рассветное, прохладное, словно жасминовая горечь. Но и сидеть на подоконнике, уткнувшись лбом в холодное стекло, наблюдая за розовеющими небесами тоже очень и очень неплохо. Только на душе скребет неуютная мыслишка о невозможности хоть на секунду остановить чертово время, оставить в памяти что-то больше мутного приятного отголоска. Но этому Осаму так и не научился, поэтому бесполезно даже пытаться. Вешние дни слишком сильно отличаются от холодно-зимних, просто незаконно. Нельзя же просто так хотеть жить не хотеть повеситься на первом столбе от смены погоды, теплого ветерка и едва-едва виднеющихся зеленых почек. Глупо, правда? Сентиментально так точно. Вообще-то Дазай обычно не замечает таких мелочей, но это же не значит, что ничего не чувствует? Он очень надеется.       Медленно, неприлично медленно Дазай соскальзывает с подоконника и идёт на кухню. Там скучно, пусто и царствовала бы анархия, будь там хоть что-то кроме кружки, чайника и растворимого кофе. Натюрморт настолько прекрасен, что Дазая посещает легкая тошнота от одной мысли о том, чтобы его разрушить. Ничего страшного, подождет до открытия кафе под агентством. Здесь же легче сыграть в ящик, чем удовлетворить свои биологические потребности. Хотя, «игра» уже давно стала как минимум потребностью. Как максимум — смыслом прежнего существования. Возможно, через некоторое время он снова окажется в ванной и будет с ненавистью смотреть в зеркало, пока расцветающие алые соцветия и узоры будут обхватывать руки от тонких запястий до предплечий. Но не сейчас, сейчас просто хочется дождаться более менее адекватного времени и выскользнуть в весеннюю «ружу».       Так Дазай и делает, ощущая себя непомерно лучше в незамкнутом уличном пространстве. Ветер легко, почти ласково треплет полы его бежевого плаща, не забывая о тепло-ореховых кудрях, то и дело норовящих залезть в глаза.       Дазай идёт долго, обходя пункт назначения заковыристыми дорожками, петляя и будто путая след. Вдруг его смазанное долгим бодрствованием внимание привлекает знакомая фигура, стоящая в парадной одного из домов. Опрокинутым роялем мысли сначала грохают звуками всех октав, а потом исчезают все до единой. И только так Дазай может объяснить то, что он все же притормаживает около незнакомого здания.       Как только Осаму приближается на достаточное расстояние, по нему скользит холодный взгляд сиренево-душных глаз. Федор молчит, упорно, слегка насмешливо и держит в руке сигарету, только что вынутую изо рта. Дазай смотрит на нее очень долго, словно она значит что-то совершенно иное, особенное и непонятное, а затем ловким движением отбирает и затягивается черной горечью.        Привычный запах столь любимых Федором сигарет заполняет внутренности, и Дазаю уже давно кажется, что не Достоевский пахнет ими, а сам табак пропитан Достоевским. Так, вместе и все же поодиночке, лишь иногда касаясь друг друга кончиками пальцев, сжимающих окурок, они стоят непозволительно близко и ужасающе долго, словно время остановилось где-то с ними, чтобы зафиксировать эту вечность.       Утреннее светлое небо сменяется серыми разорванными клочками пыльной ваты облаков, и дождь аккуратно, но неумолимо начинает простукивать ему одному известную мелодию на крыше одинокого здания на краю города. Они, не сговариваясь, шагнули ближе к крыше, сокращая и так не выдающиеся расстояние между ними.       Внезапно раздается голос Фёдора:       — Агентство здесь рядом, не боишься, что тебя поймают за курением c самым страшным врагом? — за словами кроется маленькая усмешка и Достоевский отбрасывает уже бесполезный окурок.       — «Боишься?» — Дазай приподнимает бровь, — Федор, ты уверен, что в этом мире остались вещи, которых я боюсь, — Дазай улыбается, но получается надломленно и как-то криво, совсем не так дерзко, как брошенные им слова. Он врёт, врёт себе и ему, врёт, что сейчас ему НЕ чертовски страшно что-то сказать или сделать, нарушить их игру.       — Тогда…- Достоевский чуть улыбается, смешивает ухмылку с довольным прищуром глубоко — фиолетовых глаз и получается немного безумно, затягивающе и совсем капельку прекрасно, — ты не против, если я тебя украду?       — Конечно против, о мой самый ужасный враг, — хмыкает Дазай и вкладывает собственную ладонь в руку Фёдора.       Достоевский чуть сжимает её в ответ и уходит в совершенно противоположном направлении от пункта назначения Осаму. Дазаю это странно нравится, как и прохлада чужих ладоней. Теперь ветер услужливо разбрасывает не только его волосы, но и длинноватые пряди Фёдора, тот смешно фыркает время от времени, убирая их от лица, а капли дождя остаются на бежевом плаще и темном пальто.        Рука в руке, они проходят весь город, оказываются на диаметрально противоположном его конце, тормозят у какой то забегаловки и наконец подходят к берегу моря. Бесконечного, полномерного и серо — раздраженного. Дождь капает прямо в него и исчезает навечно, растворяясь в миллиардах подобных капель.       Дазай смотрит на море и думает о том, что ни разу не замечал его вот так. Серые, слегка мутные, беспокойные и курчавые волны лениво переворачиваются с боку на бок и ложатся прям к мысками его собственной обуви и обуви Фёдора. Последний, надо сказать, совсем этого не замечает, смотря куда-то очень далеко, где реальность расходится с нереальностью и оставляет только всеобъемлющую пустоту, но не отпуская руку Осаму.

«О чём же ты думаешь, загадочный демон?»

      — А может быть забудем всё и сбежим? — Дазай улыбается, но серьёзней, чем сейчас он, возможно, никогда не был.       — Хм, кажется, это я тебя крал, — чуть приподнимает уголки потрескавшихся губ Фёдор и ласково смотрит на Осаму, словно тот маленький ребёнок, сказавший что-то забавное, но очень милое. Дазай ощущает этот взгляд, немного теряется, путается где-то между собственными мыслями, которые почему-то единогласно решили, что всё происходящая — хорошая идея. Под словом «всё» подразумевается вообще всё — от данной сомнительной прогулки до внезапной реплики. Но до конца заплутать в дебрях раздраженного разума ему все-таки не дают. Фёдор аккуратно берет его руки в свои, улыбается всё также красиво, но теперь совсем не безумно и даже понимающе.       — Но это совсем не значит, что я против.       Мир Дазая на секунду замирает, но он просто кивает и кладёт голову на чужое, худощавое плечо, прикрывает глаза и искренне наслаждается успокаивающим шумом моря. Фёдор поддается мимолетному желанию, вспыхнувшему столь резко, и зарывается прохладными ладонями в растрепанные ветром, чуть влажные ореховые пряди. Он перебирает завитки, медленно пропуская их сквозь пальцы и ощущая теплое дыхание где-то около ключиц. Осаму же приобнимает Достоевского, совсем немного, осторожно, но на самом деле хочет сжать до одури, до слез в глазах и белых мушек, до боли в усталых, израненных руках. Тот понимает без слов и, поправив последний локон, заключает Дазая в ответные объятия.

***

      Кажется, дождь усилился. Или вокруг бушевала настоящая гроза. Но даже смертоносное цунами не отвлекло бы их друг от друга. Промокшие до последней нитки, слегка подрагивающие то ли от нахлынувших столь неожиданно чувств, то ли от морского холодного ветра, они стояли, спрятавшись от всего мира, затерявшись навечно друг в друге.       А потом шли домой и, кажется, много целовались. Однако ни один не осмелился взять на себя груз ответственности за эти поцелуи. Дазай оправдывал себя тем, что ему в принципе все равно с кем целоваться с девушками, мужчинами или даже с Федором Достоевским, а сам Федор из природной гордости делал вид, что целуется с тысячью такими же Дазаями каждый день и этот ну совершенно ни чем не выделяется. И оба лукавили, если не себе, то уж друг другу точно.       Оба чувствовали лёгкое, едва заметное опьянение…чем? Да кто бы знал… друг другом, весной, каплями дождя, которые, казалось, состояли не из обычной воды, а из чего-то сладковато-алкогольного.       Только так можно было объяснить то, что направлялся Дазай точно в свою квартиру, а потом просто свалился в кровать Достоевского, едва успев стащить с себя мокрый плащ и ботинки. Федор, как более организованный человек (любой человек является более организованным, чем этот ходячий хаос, как отмечает про себя хозяин квартиры) вешает оба пальто, приводит в порядок обувь… И когда Достоевский таки добирается до своей комнаты, то все, что ему остаётся — наблюдать спящего Осаму под накрапывание дождя за окном. Картина крайне завораживающая и почти утопическая. Да, он, наверное, не спал несколько дней и вообще… Наблюдать за чьим-то сном всегда очень трепетно, особенно, когда это небезразличный тебе человек.       Вид тихо посапывающего Дазая приносит в душу Федора невероятное, почти незыблемое спокойствие и умиротворение. В груди лишь немного покалывает от щемящих, давно забытых и даже похороненных эмоций. Тепло разливается где-то под ребрами и медленно, словно весенний туман заполняет его. Достоевский снова чувствует и чувствует иначе…       В голову взбредает шальная мысль. А что если…       И Федор делает то, чем не занимался с подросткового периода. Он пишет. Косые русские буквы ложатся нечитаемым шифром на бумаге, но он пишет, он видит, он знает свою музу.       

«необыкновенное по своей красоте и еще по чему-то лицо еще сильнее поразило его теперь. Как будто необъятная гордость и презрение, почти ненависть, были в этом лице, и в то же самое время что-то доверчивое, что-то удивительно простодушное; эти два контраста возбуждали как будто даже какое-то сострадание при взгляде на эти черты. Эта ослепляющая красота была даже невыносима, красота бледного лица, чуть не впалых щек и горевших глаз; странная красота»

      Текст остаётся витыми строчками на тонкой бумаге и Федору нравится, что он написал. Он соскучился по перу, по слогу, по сводкам сюжета и небывалым историям. По героям, по взглядам, по неожиданным поворотам и саркастичным комментариям автора. Он действительно скучал по всему этому. Единственное, что у него осталось от прежнего занятия, так это бессоннице, которая следует за каждым творцом. Но и от нее есть лекарства, не правда ли?       Например, можно просто лечь рядом со своим (?) врагом (???) и неожиданно обнаружить, что не спал несколько дней. От этой очевидной мысли, а не от необычной близости чужого теплого тела, Достоевского клонит в спокойный сон.