Весна в сердце

      — Напомни мне больше никогда не водить тебя на свидания под дождём, — ворчит Достоевский, наливая Осаму очередную кружку чая. Тот слышимо хлюпает носом и пытается смеяться, но кашель прекращает это поползновение в сторону несерьёзности.       — А мне понравилось, — откашлявшись и отсмеявшись, говорит Дазай. — Хочу теперь на свидание под луной.       — Мы не раз с тобой беседовали под светом нашего спутника. — возражает Федор.       — Но это было не свидание, — резонно отмечает парень, — Я даже ни разу не спрашивал тебя, красивая ли луна сегодня…       — Тебе память тоже отшибло? — вздыхает Достоевский. — Как минимум три раза и под безудержный хохот, я это вряд ли это забуду.       — Да? Ах, точно…. Ты смотрел на меня как на идиота и специально молчал. А мог и бы и сказать… — смеётся Дазай и предусмотрительно отпивает из чашки, не давая кашлю снова взять над ним власть.       — Прости, конечно, но тебе как то больше по статусу умирать за луну или за что-либо другое.       — Ты просто дууушный. Не можешь за меня один разочек на словах умереть. Кошмар, — безапелляционно констатирует Осаму, хитро щурясь из-за кружки чая.       — А как же твой любимый аргумент, душа моя? — хмыкает Фёдор, наблюдая за Дазаем.       — Какой? — невинно хлопает ресницами парень, делая вид, что ни сном ни духом не знает, о чем говорит Достоевский.       Фёдор вдыхает воздух, встает с дивана, где они вдвоем дислоцируются, и, театрально прижав руку к сердцу, декларирует.       — Ах, Фёдор, ты меня не любишь. Совершенно точно и однозначно. Меня, такого прекрасного, милого и безупречного. Как ты можешь? — Достоевский опускает взгляд, возведенный к небу (потолку), чтобы соответствовать образу во всех деталях, и смотрит на предмет его обожания пародии.       — Прекрасно, Федя, прекрасно, — Дазай громко и восхищенно хлопает, едва не разливая чай из кружки в руках. — Но чего-то не хватает, — парень наигранно задумывается, — ах да, точно. Моей природной харизмы и немного актерского таланта. Первого у тебя все равно не появится, а вот второму можешь поучиться у Гоголя.       — Больных не спрашивали, — усмехается Достоевский. — И не стоит приуменьшать мой актерский талант, ты до последнего верил, что мы закадычные враги и беседы беседуем исключительно из эстетического удовольствия.       — Не могу сказать, что это было полезно, милый, — оставив чашку чая, Осаму встает и приближается к Фёдору, чтобы обнять, — мы потеряли кучу времени.       — Зато было интересно, — аргументирует Достоевский и приобнимает своего ненаглядного. Эти прикосновения, такие аккуратные и мягкие, совсем не свойственны ни одному из них, но кажется, что они открыли ящик Пандоры. И не жалеют ни капли, ни единой секунды, проведенной вместе. Ни бессонных ночей, когда Фёдор ворочается с боку на бок, не находя себе места, ни кровавых ранних утр, когда Осаму вновь не удерживается. Они знают, что не одни. Что теперь будет лучше, и хоть каплю легче.

***

      Как ни крути, но май это что-то особенное. В воздухе разливаются ароматы цветущих деревьев, сирень заполоняет глаза, ноздри и стремится пробраться внутрь в самую суть твою, чтобы освободить душу от страданий и стенаний. Хочется идти по улице и танцевать, размахивать руками и кричать какие-нибудь стихи, смеяться в лицо прохожим. Кружиться под дождем и отдаваться ветру, лишь прикрывая глаза от назойливых волос. Но вместо всего это Дазай громко чихает. Чертовски громко.       — Ты уверен, что плести букет из одуванчиков, если у тебя аллергия на них, это стопроцентный метод самоубийства? — усмехается Фёдор, примостившийся рядом на скамейке и разглядывающий грозовое небо. Ему оно нравилось. Такое невероятное, глубокое, темно-синее, где-то серое, а где-то почти голубое, светлое, словно пронзённое лучом света. Ему бы хотелось придумать самую изящную из метафор, но сравнивать с небо чем-либо кажется чем-то кощунственным и неправильным.       — Я уверен, что готов умереть от аллергии ради того, чтобы увидеть венок на твоем светлом челе, — смеётся Дазай и аккуратно, касаясь Достоевского словно Бога, ни больше, ни меньше, надевает на него слегка не терновый венец. И чихает, снова да.       — Сволочь драматичная, — фыркает Фёдор и наклоняет голову, давая черным прядям смешаться с золотой пыльцой. Но скрывать улыбку долго не получается, так как слезящиеся глаза напротив слишком расплавлены, жидкие, приторные, почти пропитанные любовью. И Достоевскому просто не хочется останавливать себя, когда он вновь накрывает чужие губы в сладком поцелуе.       Сильный порыв ветра сметает с головы Фёдора венок и тот падает на нос Дазаю. Это вызывает новый приступ чиха, и Осаму отворачивается, смеясь и плача от аллергии только ли от неё?. Достоевский уже хочет отпустить едкий комментарий по поводу суицидников-аллергиков, усердно не признающих лекарств, но следующий порыв ветра, гораздо более сильный, срывает лепестки нежно цветущей яблони, под которой сидят они. Вместе с каплями дождями на парней падают лепестки, белоснежные, бесконечные, путающиеся в волосах, одежде, губах, которые снова целуют друг друга через тончайшую пелену цветков.       — Осаму, душа моя, я тебя люблю и кажется, что это навязчивее твоей аллергии на цветение, — чуть улыбается Достоевский, отстраняясь от возлюбленного.       — Всегда знал, что ты романтик, Фёдор, — уже откровенно смеётся Дазай. Для них так проще. Язвить, шутить, улыбаться, лишь бы как можно глубже закопать собственные чувства и мысли. И позволять друг другу так делать, потому что…. Ну потому что слишком долго они оба прятались сами от себя и других, чтобы так открыто говорить о всех своих проявлениях человечности. Пусть всё их отношения с оттенком невыносимой легкости, но они достаточно понимают и принимают неидеальность сущего, чтобы в будущем стать лучше и насладиться настоящим. — Я тоже тебя люблю и буду любить, даже находясь на смертном одре от аллергии.       На этот раз смеются оба и ветер снова обдает их завесой из лепестков, скрывая от чужих любопытных глаз.

***

«В голове одно — я тебя люблю»

      Через какое-то время Дазай снова находит свои руки в порезах, но теперь что-то меняется, как будто бы даже он сам. Его без криков и причитаний молча выслушивают, одновременно бинтуя окровавленные руки. И даже целуют. Несмотря ни на что. Ни на уродство собственных шрамов, ни на мерзкую слабость и даже ни на ужасный потрепанный вид. А потом еще всю ночь укачивают словно маленького ребенка, и это кажется таким правильным и важным, что нет сил сдерживать капли слёз…       Фёдор всё также видит кошмары и не спит ночами, но теперь это не кажется бессмысленным. Он больше не сидит за столом бесконечными мутными письменами, кажущимися больными. Нет, иногда, конечно, сидит, но теплые руки с бинтованными запястьями аккуратно вытягивают его из вязких раздумий, разгоняя ненужные и далеко не приятные мысли и по пути ворча о некоторых чудных демонах, не признающих конструкта под названием «время». Достоевский улыбается, чуть туманно и очень нежно, и руки исчезают, чтобы их тут же сменили губы. Тёплые и любящие, такие сладкие, что сложно устоять, и Фёдор все-таки засыпает, грезя лишь о том, чтобы эти губы и руки никогда его не отпускали.