Прости меня, врага своего

Когда корабль, на котором Дауд уплыл в Карнаку в поисках нового убежища для группировки, отчалил, Томас, сидящий тайком на уличном фонаре, еле сдержался, чтобы не закричать на все побережье. Ему хотелось плакать, материться и орать. На душе было паршиво, и хотелось залиться крепким алкоголем по уши — но теперь Томас просто не может себе этого позволить… Он теперь глава Китобоев, хотя ему этот пост вообще изначально не нужен был. Да и преемником самого Клинка Дануолла он стал, можно сказать, по чистой случайности: после предательства Билли Дауд хотел видеть рядом с собой не амбициозного человека, прирожденного лидера, а верного друга. Преданного и телом, и душой, и сердцем — от кончиков волос до пальцев ног. Друзьями Дауд и Томас перестали быть сразу же после убийства предыдущей императрицы — во всяком случае, в привычном понимании этого слова. Оба никогда не говорили о своих чувствах, когда жили и дрались бок о бок; им это и не нужно было — зачем, когда от одного взгляда внутри все переворачивается, так и не вставая обратно? Зачем формальности и долгие изречения, если можно просто, улыбнувшись лукаво, коснуться тут, тут и тут, и через несколько минут вы лежите в его покоях раздетые? Им хотелось говорить, ох как хотелось, особенно Томасу. Дауд красивых слов опасался, считая за лесть, но как же иногда хотелось услышать заветное признание! Три слова, десять букв — но они так и не были произнесены. Даже когда Том осмелился признаться в своих чувствах, Дауд перебил его. И все равно: так получилось гораздо, гораздо лучше, без такой раздражающей неловкости. Дауд видел желание любимого говорить и слышать о чувствах друг друга, но просто не умел, как и сам Том. Поэтому выражал свою любовь исключительно действиями: младший часто находил у себя в комнатушке различное снаряжение и краденые кошельки с деньгами. Однажды Дауд даже срезал фиалки с клумбы дома одной из жертв — стебли цветков были запачканы кровью, а лепестки кое-где непоправимо помяты. К ним он оставил лишь записку с тремя словами: «Томас! Ты красивый». У Томаса на цветы началась страшная аллергия, но он терпел и хранил это подобие букета у себя на столе, пока фиалки не завяли. И Дауд цветов Тому больше не дарил. Первая их близость произошла именно по инициативе Томаса — он сел на кровать рядом с Даудом и начал двусмысленно касаться его тела в разных местах, вызывая все новые и новые волны жара, стекавшиеся в низ живота мужчины. Он помнит, как Дауд напрягся, будто ему было страшно и стыдно, а потом резко изменился в лице и взял над ним контроль — абсолютно и безоговорочно. И Томас, увидев такой напор, был ошарашен, когда ему не пришлось просить у Мастера разрешения на что-либо: стоило лишь посмотреть в его глаза, и Томас получал все, что только захочет. Дауд, хоть и практически никогда этого не показывал, любил касаться Тома и обнимать его. Именно так он показывал свою ответную любовь и преданность, то, что он был рядом, и с ним никогда не случилось бы чего-то ужасного. Мол, смотри, я здесь, я живой и я всегда на твоей стороне! И Томас, хоть и не услышал этого на словах, прекрасно понимал и без них; сам обнимал и касался, когда чувствовал, что Дауду это нужно, позволял касаться себя в ответ. Но теперь Клинок Дануолла покинул их, хоть и не навсегда — даже этот факт является спорным. Кто знает, может быть, его узнают прямо на этом корабле, и он будет убит городской стражей? Может быть, в Карнаке его поймают смотрители? Когда ты главарь банды наёмных убийц в бегах, старуха с косой поджидает тебя на каждом углу, и возможностей попасться ей в лапы даже больше, чем возможностей остаться в живых. «Я бы никогда не умер такой глупой смертью…» — вспоминает слова Дауда Томас и не верит ни единому. Но теперь есть задачи поважнее. Том вернулся на базу и провозгласил волю Дауда перед отъездом — теперь главарём является он и никто больше, пока сам Клинок Дануолла не найдет достойное место для всей группировки. И тут же, после речи Томаса, три человека сложили маски, откинули их куда-то и ушли. Это были когда-то лучшие друзья Билли Лëрк. — Предательства я не потерплю, и если вы думаете, что я слабее своего предшественника — вы сильно ошибаетесь. Да, я не обладаю силой Чужого без Дауда, как и вы все, однако я, он и другие Мастера учили вас всех выживать и без магических умений! И если вы не согласны с моим руководством или считаете Дауда предателем — сейчас же уходите. Такие люди не нужны Китобоям, — среагировал Томас. Вышла ещё одна девушка из новичков. Томас хмыкнул и продолжил, стараясь держать лицо и всем видом показывать силу: — От тех, кто остался, я ожидаю безоговорочной верности и желания работать на благо Китобоев. Я пошлю десять опытных воинов, по пять на каждую группировку, налаживать связи со Шляпниками и Мёртвыми Угрями. Ещё десять человек, выбранных мной, будут восстанавливать информационные связи с подпольными торговцами. Ищите контракты, любые, черт подери, если можете, грабьте дома! Главная цель теперь — выжить и сохранить жизни каждого из нас. Чума распространяется все дальше и дальше. Снимайте маски только в случае острой необходимости, старайтесь найти как можно больше эликсиров и целебных трав. Дав ещё несколько указаний, Томас позвал к себе Рульфио и сообщил ему, что теперь он является его преемником на случай смерти Томаса. Рульфио с честью принял пост и, улыбнувшись, отправился на запланированную разведку, взяв с собой двух человек. Новый глава остался один в кабинете, но ненадолго: принял два доклада от Мастеров, занимавшихся вербовкой и обучением новичков, получил сведения счетовода по поводу нехватки эликсира Соколова, поручил заказы, принятые ещё Даудом, другим бойцам и, наконец, смог позволить себе отдых. Без подарков Чужого было крайне тяжело всем — конечно, многие из Китобоев попали в банду ещё совсем юными, и с детства обучались основам скрытной ходьбы без сверхъестественных способностей, но все же, было непривычно. Невозможность в любой момент уйти от драки, перенесшись на крышу соседнего дома, была очень опасна для неопытных бойцов, коих было большинство. Один парень сломал ногу в такой драке, и Михель, местный врач, сказал: ходить он теперь сможет только с тростью или костылем. Ещё одной девушке сломали челюсть, но тут, к счастью, обошлось. Эмили Колдуин, дитя-императрица, ничуть не способствовала борьбе с эпидемией — она была ещё совсем маленькая, и почти полностью зависела от мнения своего отца, лорда-протектора Корво Аттано. А тот как с цепи сорвался, буквально пойдя по головам. Отрубленным. Во всем он видел предательство, и уже скоро на площадях страны шли показательные казни отступников и «старых друзей». Была повешена Эсма Бойл — до этого Корво её пощадил и помог лорду Брисби увезти ее из города, но потом нашел, обвинил в измене и отправил на эшафот. Женщина умерла гордо, сама пойдя на виселицу, выкрикнув: «Уж лучше смерть, чем такая пощада, Корво». Две её сестры через день были найдены отравленными у себя в покоях. При них было письмо сестры, в котором было написано: «Брисби вынудил меня выйти за него и творит, что хочет. Помогите». В воздухе висел дым от погребальных костров и трупный смрад. Оставшиеся в живых аристократы вели себя непривычно тихо, боясь, что их объявят предателями и жестоко умертвят. Корво никто не смел возразить: когда он хотел побывать на приеме у какого-либо дворянина, тот тут же устраивал самый роскошный пир, на который только был способен. Аббатство Обывателей потеряло прежнюю власть вместе с прежними обязанностями, вместо которых оно стало подобием бывшей Тайной Службы. Вера в Чужого так и не стала государственной религией, но больше не наказывалась — видимо, предприимчивый Аттано так обезопасил себя от преследований за ересь, которую больше вообще не скрывал, используя способности на глазах у подданных. Единственная, к кому Корво был так же добр, как и раньше — его дочь, императрица. Аттано потакал почти всем её капризам и всеми силами защищал: казни устраивались лишь для того, чтобы обезопасить Эмили, пусть никто, на самом-то деле, вредить ей и не желал. Корво предали дважды, и он во всем видел подвох, в каждом косом взгляде и даже в нечаянных жестах рукой. Томас за этот месяц в Дануолле будто постарел лет на пять: осунулся, сгорбился, перестал улыбаться. На его плечах лежала даже большая ответственность, чем на Дауде, ведь, в отличие от своего наставника, Том обязан был не только принимать и выполнять заказы (коих стало гораздо меньше), назначать патрули и обходы, но и нес ответственность за сохранность жизни каждого. Дауд, конечно, ненавидел терять своих людей и делал все, чтобы они остались в живых, а погибших оплакивала вся группировка, но в то время выжить было гораздо легче. Томас же не мог посрамиться перед Даудом, ведь все еще верил — они когда-нибудь встретятся. Он просто не может привести своему любимому жалкое подобие прежних Китобоев, покалеченных, забытых людей, не достойных зваться ассасинами. И поэтому Томас днями не выходил с базы, решая все новые и новые проблемы. Больше всего он боялся, что Корво придёт мстить за убийство Джессамины и казнит всех оставшихся Китобоев. Огромный ком переживаний свалился на Томаса — даже если не обращать внимания на загруженность, огромную ответственность и Корво, его все еще поедало изнутри беспокойство за Дауда. Оно засело у него в печенках, стало биться в его сердце, с кровью разносясь по организму. В те редкие ночи, когда, вроде бы, удавалось поспать, Томас видел перед глазами только его, Клинка Дануолла, и никого больше. И тогда что-то в нём щелкало, и Том переставал походить на самого себя. Он, прикусывая губу, чтобы не стонать, неистово доводил себя рукой до пика — а потом, вытираясь, чувствовал себя таким маленьким и никчемным, что наступало самое настоящее отчаяние. Томас делал несколько надрезов на руке — нож протирал спиртом, чтобы не занести инфекцию — и пытался уснуть. Не получалось. И тогда он, впервые за двенадцать лет, плакал. Плакал тихо, практически бесшумно, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания своих подчиненных, которые и так не сильно-то доверяли ему, считая слабаком. Томас поклялся, что больше никому не позволит увидеть свой упадок духа. Но теперь, когда парень сидит на коленях Дауда и наблюдает, как тот, встревоженно глядя в пучину его карих глаз, обрабатывает его руки эликсиром, он чувствует, что так и надо, что так правильно и хорошо. — Том, — будто бы неуверенно, тихо произносит Дауд. — Дауд, я… — Томаса перебивают. — Молчи. И прости меня. Если бы я только знал, я бы не… Я люблю тебя, знаешь? Томас кивает. И наконец-то чувствует себя дома.