Тотальный дропшот

Комната плавилась от температуры тел. Капельки пота щекотали виски, глаза вытекали слезами из орбит. Неужели это действительно происходит? Как давно они об этом мечтали. Страстно, яростно, неумолимо. Хотели видеть друг друга, касаться, доводить до исступления. Танцы на кончике ножа были привычным для них делом, но сейчас не было ни ножей, ни одежды. Простыня уже была вся смята, подушки скинуты куда-то на пол, одеяло? Одеяло покрывало с головой два жаждущих тела, только их, только они вдвоем были на этой кровати и в этой комнате. Это был их звездный час. Шлепки по заднице невероятно заводили. Россия чувствовал себя каждый раз желанным, ощущая чужие руки на своих ягодицах. Мяли, шлепали, притягивали еще ближе к себе, они подбирались ближе к заметному месту, о чем внутри себя просто умолял Ванечка. Сношения у него не было еще примерно с прошлого века, а те животные игрища с Америкой совсем не считаются. - Тебе только повод дай меня трахнуть, да, мой хороший? - тихо хихикнул он, чтобы не дай Бог никто не услышал. У стен тоже есть уши, а в имении Эйзенхауэра во время визита советов особенно. Америка прыснул и нахмурился брови, демонстративно и немного сердито за эту насмешку подставил ухо. Поняв намек, Россия с удовольствием облизал мочку, опаляя ее дыханием и вытаскивая из Альфреда злополучный стон. Протяжный и рычащий, он симфонией отозвался в голове. Наконец-то, мальчишку развезло. Ваня радовался этой маленькой победе, будто бы у самого не кружилась голова. - Ты-.. ты… Это было невероятно: желание и запрет образовывали горючую смесь, отдающуюся страхом в животе. Каждое движение, звук были такими ценными, будто сейчас кто-то придет и отберет их, украдет уже навсегда. Комната была закрыта на ключ, на окнах висели темные шторы, так что на них двоих оставалась только темнота, скрывающая все пороки. Альфред не знал, как он сейчас выглядел, сейчас его интересовали только чужие мясистые бедра и тусклые фиолетовые глаза, но Россия был в восхищении. Расслабленный, возбужденный и такой беспомощный, словно богомол пришедший к своей самке. Ярко-синие глаза сейчас светились особенно заметно, настолько, что становилось жутко. Казалось еще чуть, и Ваня растворится в их пучине без остатка. В юности его глаза горели подобным огоньком, но это был заряд веселья, наивности и некоторой детскости. Теперь же во всем ощущалась какая-то взрослая соблазнительность: даже в неловких прикосновениях, даже в смущенных румянцах на щеках. Желание и страсть ныне были более очевидны. - Почему я не догадался уничтожить тебя раньше? - завороженно промямлил Америка, мягко гладя Ванечку по щеке, не отрывая пальцев. - Ты был так юн тогда, так самонадеян, - не без тени грусти отвечал Россия. - А я тебе тогда нравился? Россия склонил голову набок, внимательно рассматривая Америку. Ну точно щеночек, только немного поматеревший за все прошедшее время: лицо чуть сбросило, тело стало сильнее и выносливее. Но в нем все еще оставались те черты прошлого себя, за которые Россия его и полюбил. Волосы цвета сена топорщились в разные стороны, они никогда не лежали ровно, в частности вечный хохолок, ставший некой фишкой Альфреда. Его нежный, наивный взгляд в свою сторону, его некая пухлость: несмотря на военное время, пусть и холодное, Америка все никак не мог добиться подтянутости. Но это ему не мешало, наоборот, такая крупность предавала массивности, веса. Россия как никто другой это понимал. - Не знаю, - промурлыкал он в губы напротив, почти касаясь их. - Мой ответ зависит от тебя. Он точно любил прошлого его, а вот нынешнего еще предстояло узнать. Он пока сам не знал, как ему относиться к наглому и требующему, более проявленному характеру Америки. Что за чувства вызывают в нем агрессия и непокорность. Ванечка был великолепен, особенно горделиво восседая на бедрах Альфреда. Такой мягкий и немного рыхлый, он густой массой обволакивал все тело. Его хотелось облизать, укусить, съесть в конце концов, и Америка начал поедание с его губ, похожих на маршмеллоу. Россия целовался со многими, привычка была такая. Прорабатывал свои социальные навыки, проявляя любезность. Кому-то такое нравилось, например Франциску, порой из их французских поцелуев выходило даже нечто большее, например, во времена Тильзита, когда их отношения были особенно близкими. До сих пор они по старой дружбе целуют друг друга на мировых собраниях, создавая неловкое молчание и часто слыша тихий рявк Артура. Кто-то же категорически не приветствовал такой способ коммуникации, например тот же Англия, каждый раз брезгливо отталкивающий от себя большую белую глыбу, норовившую поцеловаться. Россия не придавал этому сакрального значения, просто запоминал таким образом, кто к нему настроен положительно (или принудительно-положительно), но вот секс… Сексом он занимался лишь в особых случаях, зачастую ассоциируя его с насилием еще с ордынских времен. Он успел запомнить, что зачастую секс жесток, яростен, подчинителен. Желтые стены, бесконечные сабли, бесконечные мужчины и бесконечное желание сбежать. Наверное не было ни одного вторжения в города и селения, где солдаты вражеской страны не насиловали женщин в порыве унижения. Ваня испытывал ту же боль, подгибая колени в попытке запихнуть чужой член себе в горло полностью, пытался сменить гнев на милость, принимая в себя сразу несколько, где только можно и нельзя. Разврат и похоть поломали его, и прошло немало времени, чем он смог понять, что секс происходит не только когда одна страна захватывала другую. Уже было несколько капелек, но Альфред стал последним, кто мог доказать это утверждение. Альфред целовался жадно, неумело, будто подросток. Отчасти это была правда, он действительно целовался довольно редко, только от личной симпатии, и единственные поцелуи с Российской империей это доказывали. Поэтому он старался выудить из него все, будто они целовались в последний раз. Альфред посасывал чужой язык, облизывал ротовую полость, причмокивал и кусал губы Вани, слизывая с них кровь. Алая, на бледной коже она выглядела так маняще, и хоть Америка не особо интересовался культурой Румынии, Россия был похож сейчас на вампира. - Какой ты, оказывается, прожорливый. - Замолчи, - Альфред вновь впился ему в губы, на что получил в ответ довольный стон. Шлепнув по заднице в наказание, Америка переместил руки на грудь. Такая же мягкая, как и была тогда, только немного подтянутая от тренировок. За поцелуями соски изрядно набухли, так и заманивая обсосать себя. Отстранившись от губ, Америка прильнул к правому, дразнясь кончиком языка. Получив в ответ на это громкий недовольный вздох, он зажал сосок губами и примчокнул. Ваня сжал руки в кулаки, смяв остатки одежды Альфреда на плечах, и прикрыл глаза. Если он еще секунду будет смотреть сверху вниз на Альфреда с ошалелыми глазами, устремленными на него, с этой слюнкой, соединявшей сосок и его губы. Облизнулся, ну что за страна такая. - А второй?.. Америка усмехнулся, Ванина некоторая жадность всегда его заводила. Создавалось ощущение, что не один он руководит процессом. Он повиновался и ухватил пальцами второй сосок. Все же он не мог противостоять, когда Ванечка говорил вот так: жалобно, немного возмущено, желая чего-то, будто оно дано ему по праву. Даже если бы он попросил его уничтожить свои проекты по ядерке… Ладно, когда-то противостоять он все же мог, гордыня не позволит. Тем более, это ведь Америка решил стать вершиной мира сего. Ванечка выгнулся в спине, подставляясь грудью еще ближе под чужой язык. В комнате было настолько тихо, что стоны, причмокивания, шлепки ощущались единственными звуками. Никакие голоса, шаги, никаких шумов улицы - ничего не было слышно кроме них двоих. Будто они заперлись в коробке, где их никто не найдет. Хотелось бы так навсегда. Хотелось бы навсегда покинуть свой пост, навсегда стать людьми и прожить спокойную, светлую жизнь. Это желание появлялось всегда, когда в борьбе было плохо, когда свергались цари, императоры, в такой момент можно было бы многое отдать, чтобы стать человеком. Россия действительно тогда со многими бы подружился, ведь они бы больше не боялись его. Но сейчас не время, сейчас он только набирал обороты. Убийственная дуэль потихоньку начала обретать скелет. Весь этот поток мыслей прервала нега, застывшая в районе паха. У обоих встало. Они хихикнули, осознав это, и вновь поцеловались, не скрывая улыбок. - Мне кажется, мы разошлись слишком рано. Мы ведь так похожи. - И не мечтай. Какой вид… Россия, надменно вскидывающий брови, весь покрасневший, словно наливное яблочко, преклонивший голову, - на нем из одежды была только фуражка с безвкусными красными звездами и шарф. Альфред, разгоряченный, с широко распахнутыми глазами желал охватить как можно больший угол обзора, словно еще миг и эта картина испарится навсегда. Убежит, улизнет по внезапно скинутой веревке, проползет бесшумно, пока Америка ничего не понял, и вернется домой. Так не хотелось отпускать его, так хотелось все еще нацепить ошейник и гладить, гладить по этим шелковым волосам, ласкать его набухший член, нежно трахать, нет, совокуплять его, чтобы тот растекся лужей. Чтобы больше ничьей нежности не знал, чтобы позабыл. Почувствовав сзади себя стояк, Россия в порыве желания и без всякого контроля потерся об это, заставляя его стать еще тверже. Чужие руки вмиг притянули его к себе, заставив на себя лечь. Смазка Ванечки тонкой ниткой размазалась по животам. - Я… Я очень постараюсь-..Все хорошо. Просто продолжай, я помогу. С Ваней нужно нежно, с Ваней нужно ласково. Страстно, возбуждающе, конечно, да, но именно нежность вызывала в нем глубокое волнение. Привыкший к жестокости, он поначалу не понимал, когда с ним обращаются нежно, казалось, что так не должно быть. Но Альфред мягко целовал его щеки, его волосы, уши, шею, посасывал локоны, желая попробовать на вкус всего Ванечку. Гладил по спине, рукам, ногам, желая обхватить всего Ванечку. С трепетом терся членом меж ягодиц, подогревая ожидания обоих. Он бы хотел как раньше желать рвать его волосы в клочья, бить сапогом его пухлое лицо, но сейчас он не мог сопротивляться, он сдавался. Желание сделать хорошо, доказать кому-то, кто его любил, что он чего-то стоит, не позволяло Америке быть жестоким с ним. Особенно когда он сам пришел в руки. Вроде бы два врага, готовых разорвать друг друга и пригнуть к ногтю, даже секс с их контекстом должен быть яростным, будто не секс, а борьба за первое место. Оба знали, что они придут к этому, оба готовили себя и даже попытались, но, зайдя в комнату и скинув вещи, сами не поняли, как поцелуи из рваных превратились в томные, как срыв кожи до крови сменился на поглаживания. Было в этом какое-то… Счастье? В этих вздохах, стонах, капельках пота, смазке на пальцах и медленным толчкам. Они не могли отлепиться друг от друга, словно все это время их тянули в разные стороны исторические перипетии, воля, гордость. Так пусть сейчас можно было испытать это счастье. Ваня кошкой прогнулся в спине, когда Альфред вставил третий палец, и сладко промычал. С полуоткрытого рта маняще стекала слюна, Альфред не отказал себе в удовольствии слизать ее. Он был обуян восхищением от такой реакции, от разгоряченной кожи Ванечки, от слезящихся от удовольствия глаз, но и так же ему было страшно. Страх за то, что сделает больно, все же практики не хватало. Но в противовес страху приходило понимание, что такого шанса в этом десятилетии, да что уж там, в этом веке больше может и не быть. Нужно было брать все. - Все хорошо… Можешь. Ванечка облизал мокрый висок напротив, окончательно давая разрешение. Он словно змея оплетал все тело, желая занять всю площадь своего партнера. Когда Альфред достал пальцы, Россия немного скуксился – без пальцев внутри ощущалось пусто. Но он знал, что скоро это исправят. Слишком медленно. Альфред вставлял член слишком медленно, слишком сильно он отслеживал состояние, наблюдал за реакцией, волновался. Ванечка к такому еще не привык до конца, ему было мало гнева и ярости, но забота Америки его умиляла. Пусть он поведет, он по нему такому так скучал. Когда член вошел полностью, Америка дал немного времени, чтобы привыкнуть. Все же размер у него был немаленьким. - Хочешь лечь? - Нет. Я сам. - Хе-хе. Вспомнишь молодость? - Вспомним оба. Сказано - сделано. Россия оперся руками о чужие коленки, приподнял свой зад и опустил, проезжаясь по стволу члена. От приятной тесноты и влажности он стал еще больше. Затем Россия снова поднялся и опустился, и снова, медленно, подбирая угол наклона и аккуратно насаживаясь на увеличивающийся член. Альфред не мог просто сидеть и смотреть, как на нем скачет тот, кого он так давно желал, поэтому тело России без внимания не оставалось. Он вновь потянулся к соскам, одной рукой обхватил ягодицу и слегка шлепнул, да, ему нравились шлепки, а другой взял за член и начал надрачивать, проводя рукой вверх-вниз. Ему говорили, что так приятнее, и этот кто-то нему не соврал: Ванечка выгнулся в спине, заводя плечи назад, и всхлипнул в желании большего. Альфред не выдержал. Сначала он вскинул бедрами, пробиваясь членом глубже, а после повалил Ванечку на кровать. Словно страстная сирена, последний без всякого сопротивления обнял его за спину руками и ногами, приподняв таз. Америка втянулся в пучину и начал движение: шлепки кожи о кожу стали слышны ярче и быстрее, быстрее, с каждой секундой Альфред ускорялся, бил так сильно, что Ванечка вскрикнул. - Прости! Я… - Америка резко остановился, виновато понурившись. - Нет, все хорошо, - Россия нежно улыбнулся, погладив Альфреда по щеке. - Продолжай в том же. Мне даже нравится. Его заткнули: член прошелся по передней стенке, ударив по простате. Россия вздрогнул, высунув язык, в зрачках будто завертелись круги. Оно. Приняв информацию к сведению, Альфред начал активнее двигать тазом, проходясь членом по нужному месту. Каждый толчок сопровождался сначала слабым стоном, затем переходящим в крик. Имение Эйзенхауэра казалось сейчас таким хлипким, будто еще чуть-чуть и оно обвалится, как и весь этот мир. Альфред чередовал темп и в момент остановки целовался с Ванечкой, целовал его красные уши, его изрезанную шею, что отозвалось со стороны особым, рычащим скулежом. Пот тек со спины ручьем, сердце готово было выпрыгнуть из груди от быстроты толчков. Ванечке стало тяжелее держаться за мокрую спину, он впивался ногтями, стараясь срастись с торсом Альфреда. Немного подустав, Америка вновь замедлился. Он отпрянул от Вани и взглянул на него. Красивый, до безумия красивый человек, его белые с фиолетовым отливом волосы были раскиданы по подушке, шарф путался где-то под спиной, обнажая все раны, любовно или в ненависти оставленные другими странами, боссами, самим Ваней. Руки расслабленно плюхнулись на кровать, Россия тоже пытался отдышаться. Он чувствовал себя как будто из него выдалбливали всю дурь, и на этом не собирались останавливаться. Россия завел руку в челку Альфреда, немного потрепал и умиротворенно вздохнул. Будто так и должно было быть с самого начало, будто на этой сцене весь мир и должен был замереть. Член Вани источал смазку, требуя к себе внимания. Всего касание пальца хватило, чтобы Россия вздрогнул. От ощущения наполненности внутри и одновременного надрачивания у России обмякло тело, и он опустил ноги. Немного переведя дух, Альфред вновь начал набирать скорость. Уже зная куда бить, он выпрямился, потянув бедра Вани к себе. Толчки стали глубже, мощнее, властнее, у Ванечки подогнулись пальцы на ногах. Вид дрожащего и контролируемого России, самовольно подчиняющегося мирового зла, доводил Альфреда со пика. Почувствовав скорую разрядку, Альфред оперся ладонями о кровать и наконец излился внутрь. Было хорошо. Зажато, мокро, тело было натянуто как струна. После того, как сперма вытекла полностью, он чуть не упал на Ванечку замертво. Физическая активность явно не была его лучшей стороной, поэтому такая кардио-тренировка отдавалась болью в мышцах все сильнее и сильнее. Отряхнувшись головой и вернув себя в реальность, он открыл глаза и услышал чужое тяжелое дыхание. Ваня немного сердито поглядывал на него, член стоял колом, ему оставалось буквально еще чуть-чуть. Альфред в ответ усмехнулся и решил немного удивить: он медленно облизнул яйца и взял член в рот, помогая себе одной рукой и водя ею вверх-вниз по стволу, а другой теребя простату. В один момент глаза Вани будто заискрились, он выгнулся, сжав кулаки, весь замер и кончил Альфреду в рот. Он проглотил. - Вкусно? Их запыханные тела, голоса президентов с другого конца дома. Осознание, что они только что сделали, пришло не сразу. - Помолчи немного. Оба с надеждой смотрели друг на друга, пытаясь понять, а действительно ли все было наяву. Действительно ли все было правильно, действительно они сделали то, что хотели. Но через полчаса они продолжили: столы, стулья, кресла, мягкие и не очень, тихое место в коридоре, куда никто не заглядывал, чердак на крыше, ванная, в зеркала которой Ванечка заставлял смотреть Альфреда, склонившегося и принимающего в себя. Ведь он был так красив: он был красив, когда был сверху, но когда становился покорным сам, когда доверял, когда вел себя как чертенок, это тоже сводило с ума. Оба знали, что за эти считанные дни им нужно было брать все, поэтому в покоях Альфреда не осталось ни одного угла, где они бы не пробовали. Они кончили, получив друг от друга удовольствие и ласку. Оно кончилось, когда на территорию СССР упал самолет-разведчик U-2.