Тотальный дропшот

В воздухе витал аромат свежескошенной травы, постепенно сменяемый едким запахом дыма. Его языки пробирались наверх, на воздух, где больше простора, заполняя собой пространство вокруг своими частичками. Хлопок — заискрилось пламя. Россия замерев наблюдал за тем, как его люди вытаскивали единственного человека из кабины пилота. Бедняга весь истекал кровью, у него был разбит лоб и дрожали руки. С таким видом он был похож на дребезжащее кровавое месиво, оформленное униформой. Он что-то кричал, ревел в параллель со своим умирающим самолетом. На фоне происходила суета: кто-то направлял струи воды на самолет, кто-то нес носилки, был слышен громкий голос командира. Жутко, страшно. Безнадежно. Первомай шестидесятого года встретил жителей Совесткого Союза громким известием: на территории был сбит самолет-разведчик США U-2. Все надежды и мечты о мире обратились в прах. Вся народная молва, радость и любовь после поездки Хрущева в Америку не оставили и следа, обернувшись разочарованием и яростью. Ярость питала кровь, стискивала зубы и прокалывала насквозь тысячами игл тела людей и стран. Вся Советская семья в этот день ощутила на своих плечах внезапный тяжелый гнев. И многие из них не собирались страдать от головных болей, а сострадали и злились со своим народом. Россия был одним из них. Стоя замерев у обломков покоцанного самолета, видя, как достают еле живого пилота, Россия думал, пытался вести аналитический процесс в своей голове. Почему? Как? За что? Все мысли путались в клубок, и каждый новый вопрос, каждая новая догадка бесповоротно наматывали нить разочарования. Головная боль не унималась еще несколько дней, превращаясь в нечто тяжелое, тягучее, однообразное. Несколько дней подряд Россия не мог испытывать каких-то сложных эмоций, ощущая только яркие недолгие вспышки гнева. Гнев пронизывал каждый нерв, пропитывал лёгкие, Россия дышал гневом, извергал его как дракон. И, возможно, Америке действительно повезло, что его сейчас не было рядом. Удар черепа о металл это так-то больно. Атмосфера вокруг него чернела, он был зол на всех, на этот мир, на Америку, но больше всех он был зол на себя. Как он мог ему поверить, хоть на йоту? Как он допустил поблажку? Неужели ему было плевать на всех кроме себя и желание стать первым застило глаза? Ответ напрашивался сам собой. Нет, пусть его не поймут неправильно, он не считал себя полностью виноватым. Надежда на окончание Холодной войны действительно была, и у всех были основания полагать, что все наконец уляжется, но этот чертов разведчик, один несчастный разведчик, ныне прикованный к палате, срубил все ростки надежды на корню. Это был глупый, непростительно глупый шаг со стороны Америки, причем ведь Хрущев буквально на блюдечке преподнес Советский Союз, даже конфронтации особой не хотел, как тот же Сталин. Россия в очередной раз убедился, что верить Америке нельзя. Никогда больше нельзя, ни за какие слова, поступки, деньги, битвы плечом к плечу. Ни за какие прогулки под луной, встречи, мимолетные ухмылки и смешки, подколы, ни за какие касания и ласку, ни за какую нежность и головокружение. Вчерашний друг на поле боя сегодня повернет на тебя дуло ружья, преследуя собственный эгоизм, желая стать сильнее, выше, и глазом не моргнет. В глубине души Россия договорился сам с собой, что если он еще раз проявит к нему доброжелательность, учтивость, если позволит своим добродушным порывам выйти наружу, то он вскроет себе шею. А после того, каким Америка был, как он себя вел, как обращался с ним, как покорно подставлялся, да после этого у всех появится желание назвать скотиной и ударить по башке. Но, видимо, для Америки это ничего не значит. У Америки сухая ебля без обязательств это частое явление, верно? Становилось тревожно. Хрущев был в ярости от предательства, “Большая четверка”, которая должна была проходить в Париже, была сорвана им под предлогом агрессивных американских настроений. Приходило осознание, что хрупкий мир, аккуратно построенный из осколков десталинизации и мнимого содружества, в одночасье рухнул. Все понимали, что теперь у этих двоих нет шанса на мир, но никто не представлял, какие ужасы могут их ожидать. От этого становилось еще страшнее. Оглядываясь на яркую луну, Ваня размышлял, смотрел ли Америка сейчас на луну так же? Вспоминал ли он их прогулку под луной? Вспоминал ли он их прогулку в Нью-Йорке, их неловкие диалоги и пьяные беседы? И все же луна была безмолвна, она могла лишь хранить воспоминания, но никак не давать ответы. Но не успела Советская семья оправиться от понимания нового витка борьбы, как снизу постучали. Не счесть, сколько раз Россия прохаживался по этому коридору с терракотовыми стенами, направляясь в кабинет генсека. Горести и радости, добро и зло – Ване казалось, что он видел здесь все. Еще десять шагов, и он встанет у злополучной двери, за которой происходила драма, где вершились судьбы как минимум половины мира. Раз, два, три… Вся его семья уже была здесь, они резко обернулись, услышав дверной скрип. Скорчив улыбчивую мину, Ванечки кивнул головой, отвечая на общее безмолвное приветствие. Были слышны чьи-то усталые вздохи, Прибалты как всегда с боязливостью оглядывали кабинет. Казалось, лишь одна Беларусь, как всегда, смотрела хмуро. Вот кому-кому, а напористости и гнева этой девушке было не занимать, она точно не стеснялась в их выражении. — Заходзь хутчэй, а то ўсё прапусціш. — Тут таке... Краще тобі самому почути. Послушавшись своих сестренок, Ваня протиснулся вперед и сразу понял, откуда в кабинете была такая плотная и угрюмая атмосфера. Хрущев сидел за столом, сложив руки в замок, и с тяжелым взглядом смотрел вниз. — Ну наконец-то, я думал, уже не дождемся тебя. Что, дух американской дружбы совсем голову вскружил? Ваня стоял неподвижно, не выражая ни единой эмоции за своей натужной улыбкой. Он хорошо знал, что его нынешний босс лишь накидывает эмоциональности, особой злобы за этим не стоит, так что реагировать не было смысла. — Ладно, понимаю, мы все хотели. Кто ж думал, что эти черти такие бездушные, — Хрущев вскинул руками. Вообще, по мнению Вани, именно боссы должны были предвидеть, что не стоит сопли разводить с западными партнерами. Кто он такой? Лишь отражение страны, ее воплощение, образ, с которым она ассоциируется, символ ужаса и страха, взваливающий на свои массивные плечи народные страдания. — Что ж, я буду краток, — начал босс. — Беда не приходит одна, так что теперь мы не дружим не только с отъявленными империалистами, но и нашими братьями по духу, как нам всем казалось, - босс пренебрежительно хмыкнул, у Вани замерло сердце. Он уже успел догадаться, кто именно был на повестке дня. - Отныне и впредь мы не ведем дружественных отношений с такой страной, как Китайская Народная Республика. Мы уже отозвали всех наших специалистов, сегодня должны начать потихонечку пребывать. Новость была громкой, но не неожиданной. Предпосылки для ухудшения партнерства были еще давно, еще с момента, как Китай начал просить технологии на создание ядерного оружия. Но почему-то все равно Ваня не мог дышать, почему-то не мог пошевелиться. В его голове стало настолько пусто, что он слышал звук бьющегося сердца. – Постойте, может… – Россия потянул ладонь вперед, будто в попытке спасти самоубийцу, желающего сброситься вниз. – Я еще раз повторяю, это решение не обсуждается! – Хрущев не смел поднять глаз, но было видно, как он багровеет от злости. — Н-но… – Ваня опустил руку и потупил взгляд. Обернувшись, он увидел лишь недовольство и отчаяние. Наживание себе еще одного врага не сулило ничего хорошего. Видимо, придется брать все на себя. – А как же мы? Как же наши надежды, мечты? Мы ведь строили-.. — А что вы? – Хрущев наконец поднял голову. — Вы все, запомните, — он обвел страны пальцем, — все до единого подчиняетесь нам, людям, правительству, так что замолчите сразу же по моему приказу. Мы не хотим иметь с этим кровопийцей, построившему свое благо на крови народа, и его приспешниками ровно ничего общего. Ни одна человеческая жизнь не стоит этой чертовой революции в виде ядерной бомбы. Звук машинных двигателей был привычным для России, но сегодня он звучал особенно часто и не сулил ничего хорошего. Специалисты прибывали один за другим, кто-то сразу направлялся в здание для явки, кто-то группировался в небольшие группки, чтобы за сигаретой обсудить насущную собственную высылку из Китая. Тысяча шестьсот, чертовы тысяча шестьсот человек вернулись в СССР из дружественной когда-то социалистической страны, все до единого, может, даже больше. Означать это могло только одно. В Пекине тоже происходила суматоха. Красные стены, кипа бумаг, народные красные фонарики сегодня казались не такими, как обычно, даже раздражали. Те же люди, та же земля, тот же яркий солнечный день, но за один миг все превратилось в кавардак. Ван Яо все чаще проводил время на улице в попытках отвлечься, но ему это никак не получалось, буквально все чиновники своим видом напоминали о делах насущных. Из-за политических разногласий СССР вернул себе всех своих специалистов из Китая, что значило окончательный крах всех надежд и отношений. Гулкая боль застряла в горле, не давая проронить и звука. Одно дело угрожать и требовать что-то, что поможет обезопаситься, другое получать в ответ дипломатический разрыв. Он действительно ему друг. Был когда-то. Что ж, раз так, то они молчать тоже не станут. Если Россия от ярости устал, переваривал ее в аварийном режиме, не желая притрагиваться к ней, то Яо эту ярость осознавал, принимал и на ее тяге думал, что ему делать. Вот и сейчас, взирая на весь необъятный, красочный и растущий Пекин с высоты башни, он размышлял, как ему поступить, что предпримут боссы. Хотя и так все было очевидно. — Мы терпели, когда они как последние крысы осудили Сталина. Терпели, когда они захотели сосуществовать мирно с империалистами, нашими врагами, тараканами этой планеты. Но, видимо, старший братец решил, что только его постулаты коммунизма верны. Что ж, мы докажем им всем обратное. Они теперь для нас такие же империалисты, как и все, кто взял за норму распространение капитализма. Неважно, бизнес или государственность, мы повесим всех эксплуататоров народов третьего мира. Мы будем держать наш флаг с гордо поднятой головой, шествуя как истинные последователи Маркса. – Есть! Ван Яо начинал вскипать, словно вулкан. Драконы извергают пламя, сжигая своих противников заживо. Стоя рядом с Мао в этот момент в его темных кулуарных кабинетах, он ощущал, что вновь приобретенное протекало по его сосудам, от сердца до кончиков пальцев, пронизывало лёгкие, натягивало как струна: он аж выпрямился. Это был гнев. Гнев распалял сердце, полное крови народа, набухшее и желавшее устроить пожар, войну, ядерную зиму, да что угодно, чтобы вынести пролетарскую революцию за пределы страны. Верно, Советы всегда смотрели на них свысока, считая, что только они имеют право на лидерство. Даже успели быстренько сколотить Организацию Варшавского договора, чтобы противостоять НАТО и показать свое превосходство. Что ж, раз так, то с этого момента стоило устроить братцу настоящую головомойку, у него как раз любовь с этим чертовым Америкой разладилась. Америка… Америка, тот самый Америка, который смог перевернуть все с ног на голову, задать собой бешеный темп и вырасти на деньгах и крови воюющих стран. Америка, злосчастный империалист, продвигающий свои идеологии, как огня остерегающийся красного пожара. Китай все еще помнил, как Америка пытался проспонсировать приход националистов к власти, чьи планы были нарушены группой Мао. И этот СССР собирался якшаться с ним, хотя этой семейке буквально устроили железный занавес, неужели не противно от самих себя, от своей слабости? Ван Яо понял, что СССР был таким же, как и все остальные империалисты. И он не собирался с этим мириться, наметив стать новой яркой звездой коммунизма. Хоть огнем, хоть мечом, хоть порохом или бомбой, стоило развести пожарище мировой революции. Пожарище, что сметало бы все на своем пути, что обращало бы все сомнения в пепел, людей в пепел. Мысли о превосходстве, о первенстве начинали кружить голову, обращая все остально в ничто. Но чем дальше Китай продвигался по своей ненависти, чем сильнее желал расправы, тем ярче вспыхивали кандалы, стиравшие в кровь кожу на тонких запястьях. Поначалу он не понимал, откуда, но его будто преследовала тень, таясь в темных углах и в итоге вылезшее в отражение. В каждом зеркале, что он встречал на своем пути, то ли зеркало босса, то ли зеркала в коридорах, столовых, дымных купальнях, – везде он видел Его. Его самого, умиротворенно и пьяно наслаждающегося этими кандалами. Ван Яо видел что-то, что было поразительно похоже на него, но как будто осталось в прошлом: томное, тихое, покорное вместо самого Яо. Этот образ возникал в последнее время невероятно часто, и Китай с ужасом начал понимать, что его боль от круговорота насилия, его угар и наслаждение, его личный позор, те опиумные войны и тяга ко всем ним, к покою не утихли в его душе. С каждым днем Яо сильнее чувствовал, как сознание делится на два осколка: тот, что хочет сдаться, и тот, что яростно движется вперед. Каждый звук его новых сапог напоминал о прелестных иностранных сапогах или тяжелых братских, японских, втаптывающие бунтующие тела в землю. Каждая дева в городе стала отображаться образом страдающей женщины, и Яо вмиг ощущал на себе грязь от чужих рук. И бесконечно он ощущал запах, этот невероятный запах опиума, ни с чем не сравнимый. Голова кружилась, настолько хотело вновь тогда окнутуься. Как ему было тогда хорошо… Он ненавидел это, презирал свою слабость, но неумолимо желал вновь окунуться туда, в пучину страха. Этот кто-то, что смотрел на него с зеркальной глади, пытался обнять его ладони. Нежно пройтись по плечам, обхватить за спину, утащить и тихо что-то шептать, шептать. Успокоить, помочь принять унижение и подчиниться ему. Но Яо ведь больше не позволит иноземным ногам бестолково топтать землю, да? Он ведь сделает теперь все, чтобы стать таким же великим, сделать этот мир триполярным, показать всем, что больше он не слаб. Но каждый раз… …каждый чертов раз, когда он слышал: – Мы должны создать свое ядерное оружие. …каждый раз, когда он кивал на: – Мы должны стать сильнее и принести коммунизм любыми способами, хоть кровью. Иначе мы не достигнем вселенского счастья. Отражение в его зеркале печально вздыхало, что бесило до трясучки. Почему, почему он просто не может согласиться? Почему Ван Яо все еще колебался? Тем временем Америка был на взводе, будто сходил с ума. Он кричал, умолял, чтобы боссы предприняли хоть что-то, чтобы сгладить углы. Все это казалось ему абсолютно неправильным, так не должно было быть. Послать разведчика? Одного? Зачем? Что бы это дало? Неужто все надеялись, что оно осталось бы незамеченным, в стране, которая уже собаку съела на том, как воевать? Неужели тактики, дедукции, диалектики, да чего там еще, что звучит красиво, не хватило, чтобы осознать такую простую истину? Такая приятная, даже победная поездка Хрущева в Америку отозвалась радостью в голосах народов советского и американского: все надеялись, что вот он, долгожданный момент, руководства опомнились и решили сосуществовать мирно без обострений, но нет. Причем Россию даже обвинить было нельзя, виновата была именно его страна. Америка ощущал, как из его цепких лап вырвалась мечта. Мечта обладать, мечта существовать вместе, мечта касаться, трогать, кусать, лизать, толкать, стонать, дышать одним воздухом. Трахать, быть оттраханным, любить, быть любимым, быть незабвенным для него. Но все это теперь не имело никакого смысла. Или же имело? После очередного собрания Альфред вернулся к себе в комнату и захлопнул дверь. Несколько секунд он стоял неподвижно, пытаясь разомкнуть веки и обернуться. Но поворачиваться не хотелось – его бы встретил бардак: одежда, раскинутая по полу, какие-то бумаги, часть из которых была порвана в клочки, поломанный телефон, разбитый в яростном ударе об пол. Наконец отпустив дверь, он понуро доковылял до кровати и свалился. В глаза бил яркий свет от люстры, хотелось спрятаться, погрузиться в сон, чтобы забыть все это наконец. Сонная голова требовала отдыха, но вместо этого Альфред погрузился в раздумья. Ситуация действительно ужасная, можно сказать, неловкая, нелепая, все действительно можно было бы сделать аккуратнее. Он даже представить себе не мог и, честно, боялся, как там поживает его… Кто? А он вообще ему кто? Альфред ненавидел этот вопрос, но в последнее время из-за налаживания дружбы возвращался к нему все чаще. Ваня ему вообще к т о, чтобы он так за него беспокоился? Другом он ему точно сейчас уже не был, куда там, с таким тупым поступком. Извиняться пришлось бы на коленях, эта мысль даже развеселила Америку, вызвав слабый смешок. О чем он думал сейчас вообще? Любовник? О-о, да, учитывая фантазию про прощение на коленях, очень было бы логично, но… Любовники были у Франциска, любовники были у других, а у Альфреда должен был быть возлюбленный. Чистый, абсолютно принимающий, тот самый, что будет любить его без остатка, а он сам бы… Что? Ну вот что? Его ведь в этом веке точно любили. Безвозмездно, покорно, но понравилось ли ему это? Отметил ли он это вообще в своих дневниках? Да нет особо, лишь пара строк, и то в рамках политики. Америка вообще не особо смотрел на тех, кто был слабее, ведь никто не был ему интересен, ни с кем не было весело бороться, как с ним. Как, сука, с ним. И в этот момент словно в него выстрелили. Хлопок — Америка распахнул глаза и замер в смятении. Альфред осознал, что был влюблен в него с самого начала. В его массивные плечи, широкий бюст, мертвенную кожу и пухлые губы. Его чудаковатые манеры и мягкую статность, его юмор, лояльность. Его улыбку, ту самую, которая была самой душевной среди всех его бездушных. И именно поэтому Альфред боле никогда не мог смотреть на других, в них не хватало понимания, теплоты и нежности во взгляде, некоторой опеки. Это тонкое, неуловимое влечение к рукам, ногам, бедрам, желание обнять и никогда не отпускать охватывали всю человечность, обвивались тисками, изрезая плоть. Альфред кончил. Никто особо не мог вызвать в нем трепыхание сердца, кроме как он. В его голубом кителе с безвкусными красными звездами, который наверняка ненавидел его сейчас и желал гореть. Боже, сохрани его душу. Как же он вляпался.