День, когда я подобрал Дазая

      На крыльце моего дома лежит окровавленный труп молодого человека.       Я смотрю вниз на труп, затем на фасад дома. Тихое утро. Жилой дом на другой стороне улицы отбрасывает длинную чёрную тень на тротуар передо мной. Трубчатые лозы, посаженные в живой изгороди, шелестят на ветру и перешёптываются друг с другом так, что ни одна живая душа не способна их понять. Где-то вдалеке я слышу скрежет дальнобойных грузовиков о дорожное покрытие. А посреди лестницы передо мной лежит труп.       В любом случае, для наших глаз труп — это всегда странно преувеличенное явление. Но в этот раз всё по-другому. Этот труп сливается с ландшафтем, становясь единым целым с повседневным мирным утренним пейзажем. Через некоторое время я понимаю почему так. Грудь трупа слабо поднимается и опускается. Так это не труп, он живой.       Я смотрю на молодого человека. Он весь в чёрном. Чёрный плащ с высоким воротником, костюм-тройка, чёрный галстук. Не чёрная только рубашка на пуговицах и повязка на голове, хотя и на той расплываются алые пятна. Этот цвет напоминает мне какие-то зловещие китайские пророческие иероглифы. Место, где он лежит, — середина лестницы, ведущей на крыльцо. Пятна крови, продолжающиеся вниз по потрескавшейся бетонной лестнице, выглядят так, будто он полз.       Вопрос. Что мне делать с этим недо-трупом на моих глазах?       Ответ прост. Если я дотронусь до него кончиками пальцев ног и немного подтолкну, он просто скатится по ступенькам вниз на землю. Тогда он уже не будет находиться на моей территории. Он будет на общественной дороге. На государственной территории. Все, кто попал в беду на территории государства, должны быть спасены его же милосердием. Обычный почтальон, как я, должен просто пойти домой и позавтракать.       Я делаю это не потому, что я холодный и бессердечный человек. Я делаю это потому, что это одно из главных правил выживания. Раны молодого человека явно получены в результате перестрелки. В него стреляли явно не один раз. В его теле, вероятно, больше отверстий, чем мне кажется на первый взгляд. И в довершение всего, в левой руке он держит пачку новых банкнот.       Что это может значить? Ничего. Ничего, кроме того, что его существование — это огромная неприятность, и что ничего хорошего из того, что с ним связано, не выйдет. Другими словами, он явно не тот человек, с которым стоит связываться среднестатистическому гражданину. Нормальный человек в здравом уме должен был бы бежать в соседний город при виде его. Точно так же, как поступил бы библейский Иона, столкнувшись во второй раз с огромной рыбой в бурном море.       Я смотрю на молодого человека, на дорогу, на небо и снова на него.       И тогда я начинаю действовать. Сначала подхожу к парню и поднимаю его за бока. Затем я тащу его за пятки в дом и укладываю на приставленную к стене кровать. Он гораздо легче, чем кажется. Нести его одному не так уж сложно. Я осматриваю его раны. Глубоких ран много, кровотечение не обычное, но если ему сразу же оказать надлежащую помощь, он вряд ли умрёт.       Я достаю из шкафа свою аптечку и оказываю ему простую первую помощь. Подкладываю полотенце под его верхнюю часть тела, разрезаю ножницами одежду, чтобы обнажить раны, и проверяю, не остались ли внутри пули. Чтобы остановить кровоток, я нажимаю на точки давления: подмышками, на внутренней стороне локтей, лодыжек, задней части коленей, и туго перевязываю их чистой тканью. Затем я прикладываю к ранам продезинфицированные жгуты, чтобы перекрыть кровотечение. К счастью для него, я могу оказывать такую первую помощь даже с закрытыми глазами.       Закончив с процедурами, я смотрю на молодого человека и скрещиваю руки. Его дыхание стабилизировалось. Дыхательная система и кости, похоже, целы. Но он не просыпается. — Всё уже хорошо, просто выгони его, — слышу я голос в своей голове. Нет ничего глупее, чем так обращаться с подозрительным парнем. Наверное, я должен прислушаться к этому голосу. Именно так и поступил бы мудрый человек.       Прежде чем последовать совету ангела, я ещё раз взглянул на молодого человека. Я не узнаю его лица. Вероятно, это не тот, с кем я знаком. Я говорю «вероятно», потому что из-за бинтов, закрывающих половину его лица, почти невозможно разобрать его черты. Но он гораздо моложе, чем мне показалось. Возможно, он достаточно молод, чтобы сойти за «мальчика».       Затем я вспоминаю про пачку денег, которую он держал в руках. Он всё ещё держит её. Если там действительно так много, как кажется, то это должно быть целое состояние для человека с такой жалкой зарплатой, как у меня. В этой ситуации будет нормально, если часть из них аккуратно перекочует в мой карман в благодарность за спасение его жизни, верно? С этими мыслями, я поднимаю пачку банкнот. И теперь я окончательно понял, что я самый большой идиот в этом городе.       Я чувствую горький привкус во рту.       Это неиспользованная пачка банкнот. На них есть немного крови, но полоска ремешка, доказательство того, что они новые, на месте. На ленте не напечатано название банка. Нет никакой печати. А купюры аккуратно выложены по серийным номерам в порядке возрастания.       У меня такое чувство, будто кто-то только что ударил меня кулаком в живот.       Мне на ум приходят два варианта развития событий. Во-первых, эта пачка банкнот была изъята из монетного двора Резервного банка Японии, прежде чем попасть на рынок. Это означало бы, что этот человек — ходячая катастрофа. Нет никаких шансов, что обычный человек сможет заполучить такую вещь в свои руки. Банкноты, напечатанные на Монетном дворе Японии, сначала отправляются в Министерство финансов, где их серийные номера сканируются, чтобы превратить их в пригодные для использования банкноты. Затем они отправляются в транспортных средствах для перевозки наличности в отделения Резервного банка. Оттуда их продолжают подразделять и распределять по городским банкам. На этом этапе старые ремешки меняют меняют на новые, с печатью городских банков.       Однако на этом ремешке вообще нет печати. Единственный способ иметь возможность провести пачку банкнот в таком состоянии — это украсть её из Резервного банка. Наиболее вероятный способ — нападение на машину для перевозки наличности. Может быть, он только что вернулся с такого рейда?       Но если так, то я просто поглажу себя по груди от облегчения и вернусь к приготовлению кофе на своей кухне. Грабители машин с наличностью — жестокие парни, только и всего. Насилие само по себе не может вызвать бурю.       Есть и другой вариант.       Это фальшивые банкноты. Я достаю из глубины комнаты увеличительное стекло и внимательно рассматриваю пачку банкнот в своей руке. Меня пробирает озноб, пальцы покалывает. Я пытаюсь сравнить их с купюрами в моём собственном бумажнике. Не могу найти разницу.       Супербанкнота*.       У меня кружится голова.       Если это так, то вещь в моей руке сейчас настолько же опасная, как маленькая ядерная боеголовка. Фальшивая валюта — это инструмент ведения войны, который использовался задолго до лука и стрел. Если во вражескую страну провезти хорошо изготовленную фальшивую валюту, стоимость этой валюты упадёт из-за увеличения количества денег в обращении, что приведет к инфляции. Страна — это, в некотором смысле, её собственная валюта. Умело разжигая недоверие к валюте страны, можно разрушить экономику и погубить целую нацию. По этой причине Агентство Национальной Безопасности всегда начеку в поисках фальшивых банкнот. Если на рынок поступит купюра такого уровня, это уже не будет делом городской полиции. Всё гораздо серьёзнее. Ситуация коснётся Агентства Национальной Безопасности или военных.       Я откидываю пачку банкнот на свой стол, как мусор. Больше не хочу оставлять на них свои отпечатки пальцев. Я подхожу к телефону. Если я сразу же сообщу об инциденте, то, возможно, смогу доказать властям наличие смягчающих обстоятельств. Нельзя терять время.       Подняв трубку, я слышу слабый голос. Он доносится не из телефона. — Положи трубку.       Я поворачиваюсь в ту сторону, откуда доносился голос. Не успел я опомниться, как молодой человек уже открыл глаза и глядел на меня своими глазами. Я смотрю сначала на трубку, а затем на юношу. Потом говорю: — А если не положу? — Я убью тебя.       Для этого молодого человека эти слова так же посредственны, как нераспроданные остатки продуктов. Я могу сказать это, просто взглянув ему в глаза. Он произносит слово «убить» с такой необычайной лёгкостью, будто в этом нет ничего необычного. Так же, как стрижка ногтей или поход за сигаретами. — Каким образом? — я положил трубку, но не вернул её на базовую станцию. После сказал: — У тебя дыры по всему телу. Ты не можешь ничем пошевелить. Ты буквально умираешь. У тебя даже нет оружия. Чтобы убить меня в таком состоянии, тебе понадобится человек двести. — Мне столько не нужно, — говорит он ледяным голосом. — Я из Портовой Мафии.       Одних этих слов достаточно. — Из Портовой Мафии, значит, — тщательно подбираю я слова, прежде чем сказать. — Тогда у меня нет другого выбора, кроме как подчиниться.       Затем я, не торопясь, спокойно положил трубку. — Вот и славно, — усмехается он.       Если он действительно из Портовой Мафии, то мне придётся быть осторожным в каждом своём действии. Даже в том, как поднять или опустить ложку в его присутствии. Когда противник — Портовая Мафия, синоним тьмы и насилия, даже если я сообщу об этом и мне удастся сбежать сегодня, неизвестно, что будет потом. У человека в общей сложности около двухсот костей. Но не будет ничего странного, если меня раздробят на столько же кусков плоти.       Я смотрю на него около трёх секунд. Затем я иду на кухню. Я оставил дверь открытой, чтобы иметь возможность наблюдать за ним оттуда. На кухне я начинаю варить кофе. Ставлю чайник на огонь и смачиваю стержень водой. Добавляю кофейный порошок и заливаю кипятком. — Если мне нельзя вызывать полицию, то что насчёт врачей? — говорю я, не отрывая глаз от воды. — То, что я сделал, — это в лучшем случае первая помощь. Если тебя не осмотрит нормальный врач, ты скоро умрёшь. — Не стоит беспокоиться, — молодой человек говорит слегка растянутым голосом. — Ничего страшного. Я привык к травмам. — Да? Тогда ладно, — я помешиваю кофе и ставлю таймер. — В любом случае, обычный почтальон вроде меня не должен перечить демонам Портовой Мафии. — Быть послушным — это хорошо. Так что дальше…       Внезапно молодой человек начинает кашлять и рвать кровью. Я быстро подбегаю к нему и поворачиваю его голову в сторону, чтобы он не захлебнулся собственной кровью. Я осматриваю его рот. В этой ситуации я не могу сказать, откуда идёт кровь. Это может быть просто порез во рту, а может быть и внутреннее повреждение. Я без понятия. — Иди в больницу. Вылечи раны. Ты же действительно можешь умереть, — заявляю я. — Тогда это прекрасно, — говорит он, словно шепчет. — Просто позволь мне умереть вот так.       Я чувствую, как меня пробирает озноб.       Я смотрю на молодого человека. Он просто смотрит в потолок. Никаких эмоций, никаких намерений. Просто каменное выражение лица, как у человека, который всего лишь говорит о своём возрасте. Я не могу поверить своим глазам. Я даже не чувствую, что здесь присутствует человек. Если бы сейчас была глубокая ночь, а не бодрое раннее утро, я бы подумал, что это призрак или галлюцинация.       Сегодня с самого утра происходят сумасшедшие вещи. Кажется, моя жизнь скоро пойдёт по наклонной. — Ну и ладно, — говорю я. — Если ты хочешь умереть, просто умри. Это твоя собственная жизнь. Я не буду тебя останавливать. Но у меня будут проблемы, если ты умрёшь здесь. Если ты умрёшь здесь, никто не сможет засвидетельствовать, что это не я нанёс тебе все эти травмы. Меня могут арестовать. — Быть арестованным или потом быть убитым Портовой Мафией? Что лучше?       Я пристально смотрю на него и говорю: — Сложный вопрос.       Я возвращаюсь на кухню, дожидаюсь таймера и выключаю огонь. Затем достаю банку со сливками и спрашиваю: — Хочешь кофе?       Ответа нет. — Как ты свалился прямо перед моим домом?       По-прежнему нет ответа. — Что это за бумаги у тебя в руке?       На этот вопрос, конечно, ответа тоже нет.       У меня такое чувство, будто я разговариваю с феей ветра. Персонажем из книжки с картинками, который внезапно пришёл в мой дом мирным утром. Только он весь в крови и хочет умереть.       Я наливаю кофе в две чашки и добавляю сливки. Наблюдаю за паром, жду некоторое время и начинаю помешивать. Затем я замечаю, что больше не чувствую признаков присутствия кого-либо в соседней комнате. Я даже не слышу его дыхания. И в то же время никакого намёка на смерть.       Я высовываю голову, чтобы посмотреть, что с ним. Чашки всё ещё в моей руке. Молодой человек ползёт к входной двери. Если бы он мог двигать ногами, он бы просто вышел. Но, похоже, сил у него не так много, поэтому он просто упирается руками в пол и медленно ползёт вперёд. Прямо как заключённый, бегущий из камеры в старых фильмах о войне.       Он замечает мой взгляд, а затем, словно сдавшись, на его лице появляется насмешливая улыбка. — Ты же не хочешь, чтобы я умер в этом доме? Тогда, если я уйду, ты не будешь иметь к этому никакого отношения. Не нужно помогать мне. Не нужно ни о чём размышлять. Просто оставайся там и смотри.       Я спрашиваю его, всё ещё держа кофе: — Ты так сильно хочешь умереть? — Конечно, хочу. Я вступил в Портовую Мафию, но так ничего и не добился, — отвечает молодой человек с душераздирающим вздохом. — Единственное, чего я хочу сейчас, — это смерть.       Затем он снова начинает ползти.       Я делаю глоток своего кофе, наблюдая за этим. Его продвижение до жалкого медленное. Я делаю ещё глоток. Он продолжает двигаться без передышки. Он больше не намерен оглядываться на меня.       Остается только одно. — Бесполезно меня останавливать, — молодой человек, кажется, замечает моё движение. Он говорит, глядя вперёд. — Никто не может пойти против Портовой Мафии. И никто из Портовой Мафии не может пойти против меня. Другими словами, никто не может… Чтоааааааааааааааааааа!!!?       Его тянут назад.       Я оборачиваю его простынёй и приподнимаю. Затем я скручиваю два конца, чтобы завязать его. Как обёрточная бумага для конфет. Потом я переворачиваю его вверх ногами и несу обратно. — Больно, больно, больно! У меня раны открываются! Какого чёрта ты делаешь, ты, тупица. Помереть захотел? — Я не хочу быть убитым. Но и не хочу, чтобы ты умер. Если ты выйдешь на улицу в таком состоянии, то непременно умрёшь. Просто придумай себе историю смерти без моего участия, когда тебе станет лучше.       Поскольку мне кажется, что он собирается выпустить ещё одну жалобу, я встряхиваю комок ткани. — Ай-ай-ай! Прекрати! Я ненавижу боль!!! — Тогда ты сдашься? — Нет!       Я пытаюсь придумать, как с ним справиться, и у меня получается. Давай-ка привяжем его к кровати.       Я укладываю его на кровать и открываю свёрток. Приношу большое полотенце и обматываю им его руки, которые скрещены перед грудью, вместе с туловищем. Я беру декоративный шнур с дверного проёма, чтобы связать его ноги, и привязываю концы к металлической арматуре кровати. Я поднимаю подушки, меняю одеяло на новое и открываю окно, чтобы впустить свежий воздух. — На время, пока твои раны не заживут, я приказываю тебе оставаться в таком положении, — я смотрю вниз на молодого человека и спрашиваю: — Тебе что-нибудь нужно? — У меня чешется нос, — он обиженно смотрит на меня, подёргивая двумя руками, которые больше не свободны. — Бедный, — я возвращаюсь к кофе на кухне.       Оскорбления молодого человека эхом отдаются у меня за спиной. Но этот район малонаселённый, поэтому нет необходимости беспокоиться о том, что я потревожу соседей. Я наслаждаюсь своим утренним кофе.       Так начинается наша с Дазаем странная и короткая совместная жизнь.