Глава 12. О времени и верности
6 марта 2026 г., 03:40
— Во имя Фортуны, что со мной случилось? — Эфир дрожал под сырым ветром, впервые за всё время обучения здесь вспоминая, как чувствуется холод.
— Ты потерял себя, — беззлобный булькающий смех ударился о шершавые могильные камни и тепло обнял юношу. С ним снова сидел Шайн.
— Вот уж правда, — среди мертвецов у Эфира отчего-то наконец-то нашлись силы смеяться. А Торсио, прекрасный Торсио, даже не будет лежать под одной из этих плит, чтобы безутешному юноше улыбнулось лукавое счастье достать его из-под земли для прощального поцелуя.
— Но как мне вновь найти? И отчего мне настолько тоскливо, если он был просто ожившим сном?
— Взгляни вокруг, — Шайн положил Эфиру на плечо холодную отёчную руку.
Эфир плакал, уже сам не понимая, почему, но будто бы наслаждаясь горестью, покуда вдыхал кладбищенскую сырость и слушал свистящее дыхание рядом.
— Тебе нужно остановиться, — тихо сказал Шайн, — стало быть, найти нечто и некто, что, покуда ты стоишь, будет идти вместо тебя. Как часы.
Мысль билась в его голове, как били куранты.
За ними всё ещё с ревнивой обидой наблюдали.
***
— Ну и как, сдают? — Поболее прежнего, — Фредек устало, почти забито улыбнулся, но воспрянул тут же, как заметил, что Айзек наблюдает за ним пристальнее обычного, — Но ты только взгляни на это! Вопрос: «Ежели человек наделён осознаваемой волей, что есть Фортуна?» Ответ: «Фортуна — это жена Космоса.» — Так это ж Тибальт писал! — Айзек громко рассмеялся, ударив ладонью по парте, — он думал между «жена» и «бабушка», но остановился на первом варианте, вспомнив, какие о тебе ходят слухи после того спектакля. — Слухи? — мастер Фредек вскинул смоляные брови, — И какого же рода? Айзек встал, издевательски поклонился и принялся цитировать выступление профессора. — «…Как удалось, без лишних слов, В лицо смеясь на все нападки, Дойти мне из профессоров До королевской гувернантки…» — Во имя Фортуны, Айзек!.. — Фредек всплеснул руками и звонко рассмеялся. — Что? — Айзек засмеялся в ответ, — мы гадали, как выглядел рыцарь, которому ты был женой! — Занятно! — рассмеялся профессор, ожидая этого вопроса, — Однако я предпочёл бы лучше услышать, как отзываются ваши маски у меня на лекциях. — И после этого вы поделитесь? — не унимался юноша, — тогда давайте притворимся, будто у нас занятие! Задавайте вопрос. — Вопрос? — Фредек призадумался, и тут же надел ту же невидимую маску, какую носил на лекциях пока Айзек как только мог правдоподобно играл прилежного студента, как только мог ровнее усаживаясь за стол, — «Сперва вам нужна пища для размышлений. Порассуждаем, скажем, об…» — «Об уникальности!» — Айзеку не хотелось думать слишком долго, и на язык Фортуна ему положила то, что болело в его душе больше всего. — «Да. Что такое уникальность. А вы бы что ответили? Не на оценку, ни в коем случае, лишь порассуждать, как равный с равным.» — продолжал играть Фредек, чувствуя, как горят глаза студента, и тот действительно так горел, что был готов поставить свой рассудок на то, что эта игра была зеркалом чистой правды. Он встал, выправившись, как первокурсник, и готов был отвечать. — «Уникальность, мастер Фредек, это когда все уже наступили на каждую плиточку в кабинете астрономии, а ты, неподвластный отчаянию и не ведомый желанием быть всем наперекор, попрал земное притяжение и первый раз из всех наступил на плитку под потолком!» — «Айзек, я ставлю вам пятёрку, свободны.» Айзек радостно вскрикнул и захлопал в ладоши, поклонившись преподавателю. Спектакль закончился. — Но знаешь… — спросил вдруг юноша, внезапно успоковшись, — отчего я всё же твой друг, а не просто студент? — Айзек для верности пошуршал кубиками в кармане. — Непосредственность, — профессор сел на бревно и лукаво улыбнулся, — Ты знаешь цену людям, но в то же время не заигрываешь с вечностью, как это часто делают юноши твоих лет и чуть младше. — А я думал непосредственность — это когда раздражаешь мастера Карстена, делая вид, что не понимаешь, что такое медицинская этика! Фредек отчего-то сделался мрачным. Мастер Карстен при всей своей мягкости наводил на него настолько несвойственную неестественную тревогу, что профессор абстрактных наук начал верить, что увидел в глубинах Космоса то, чего видеть был не должен, а медик был единственным, кто услышал когда-то о его смертельной скуке. — И это тоже! — Фредек искусственно повеселел. Айзек заметил, но предпочёл, как и всегда, проигнорировать, — ты нравишься мне тем, что ничего ни от кого не ждешь. Ты умеешь жить мгновением, а что есть производная от самого Космоса, как не мгновение? — Я всегда считал это признаком того, что я мёртв и безразличен ко всему. Но тебе виднее, ты профессор. Ещё и абстрактных наук! — юноша, продолжая перебирать кубики, нащупал на одном из них странное углубление, которого там раньше не было. Либо следствие его усердия, либо очень дурной знак. Айзек, предпочитающий надеяться на первое, вернулся мыслями к беседе. — Вовсе нет, — Фредек похлопал студента по плечу, — знаешь, ты сейчас напоминаешь мне одного моего друга. Он, когда происходило… — Что? — вопрос прозвучал отрывистым выдохом. Профессор испугался и отдёрнул руку. — Что происходило? Не в стенах Академии будет сказано, когда… — Что? — механический тон Айзека был способен напугать даже Фредека, и как профессора абстрактный наук, и как человека с неприлично богатым жизненным опытом. Юноша повернул голову, так, как если бы пристально смотрел на собеседника, — вы сказали, что я… Похож? — он говорил полушепотом, так, будто сдерживал слёзы. Фредек, слушая, чувствовал, как дробит ему кости выросшая там, где он осмелился встать слишком близко, стена. — Пускай то не коробит тебе душу, — профессор будто бы испугался, — ты сам знаешь, что всех ведёт Фортуна, и пути эти могут пересечься по логике, человеку недоступной. Это и есть высшая абстракция! — он протянул к юноше руку, но тот только сделал шаг назад, — Я не переставал быть другом тебе, — Фредек говорил тихо; голос его дрожал и звучал так глухо, что слов было не разобрать, не видя, как шевелятся губы, — И даже если один человек повторяет судьбу другого, он уникален, и это утверждение крепко настолько, насколько необратимо течение времени. — Правда? — юноша с вызовом вскинул брови, — Поспорим? — Айзек вдруг бросил на пол перчатку, грозно вытянул перед собой руку, предлагая соперничество, и даже дрожь его на мгновение утихла. — Айзек… Мастер Фредек знал, что должен был отказать. Мастер Фредек стоял, замерев пальцами в касании искры от твёрдо и зловеще протянутой ему руки студента. Мастеру Фредеку мерещилось, будто это длань самой Фортуны. — Давайте, — голос Айзека звучал гулким эхом, — Спорим же, нечего терять! Мастер Фредек знал, что ни одной абстракцией не объяснишь, почему было слишком поздно. Мастер Фредек надеялся не верить своим глазам. — Поспорим. Они сцепили пальцы. Зазвенели звёзды.***
Пронзительный звон с силой разбитой об пол колбы отразился от стен и ударил студентам по маскам. — Звёзды и Солнце!.. — воскликнула Мирра, вскакивая с места, — что ты творишь?! Она ядовитая! По комнате расползался до противного сладкий запах каучука, цветов и чего-то тошнотворно органического. — Она ядовитая! — Тибальт кричал и размахивал руками, — а твоя новая «подружка» сказала тебе, что это отдушка для мыла! Тибальт замечал последнее время, что Мирра всё больше времени проводит в компании самой неприятной студентки всей Академии. — Должно быть, перепутала. Перестань искать смыслы там, где их нет! — Мирра сердилась и хмурила брови под маской, не узнавая Тибальта и признавать отказываясь, что он тоже её не узнавал, — не думаешь же ты, что она желала меня отравить? Сам подумай: зачем? — А зачем её дружок вывалил на тебя банку слизней? Звёзды путались, перемешивались, тонули друг в друге и страшно искажались, и едва ли уже что Мирра, опустив руки, что Тибальт, со злостью всплеснув ими к небу, помнили, что было пару лун назад, о чём они вели разговоры и о чём переживали. Космос никого не щадил и не щедрился сказать, отчего. — Я не помню этого, ты просто мне врёшь, но понять не могу, зачем. Тибальт хвастал несгибаемой волей, но, сколько мастер Кастен не убеждал их, что их рассудки ничуть не повредились, стоило было самой Мирре, как он и мечтал, потерять тайну непостижимого, ощутил такое отчаяние, которое можно объять одним лишь Космосом. Она, быть может, и перестала верить, что с ней станется что-то дурное, но больше и не чаяла, что станется хоть что-нибудь. — Так зачем же?! — под ногами студента хрустели осколки. — Ревность? — бросила Мирра. — Честность! — Тибальт кипел. — Ты потеряла себя. — А пускай, — мантия Тибальта взлетела, когда он обернулся вокруг себя и бросил кости под ноги, — пускай рассудит Фортуна! — О чём, друзья студенты? Мирра и Тибальт позвонили в колокольчики и узнали Веронику. — Только тебя не хватало! — стоило было Тибальту вспылить, как за его спиной появился Рембраандт. — Я не разговариваю с тобой. Я пришла за Миррой. — Ты ведёшь себя недостойно, — вступился Ветер, — Мирра сама решит, как ей быть, но ты тщеславием или чувствами, которые мерзко здесь называть, привела себя к тому, чтобы, разбрасывая действительно близкими тебе друзьями, пытаться получить расположение тех, кому ты не мила, — и никогда не думал, что вступится за Эфира, о котором, как он видел и слышал, Вероника говорила столько всего дурного, что самого злейшего его врага взяла бы обида. — С чего ты взял?! — Веронике повезло, что никому на глаза не попалось, как сильно она покраснела. — Не стоит болтать о своих низких секретах, прячась за гробовой крышкой. Ты стала так кичиться неверием в Фортуну лишь от того, что тебе не помог разговор заблудших душ, что ведёт мастер Фредек. Рембраандт не считал честным делом подслушивать, но ещё менее честным делом считал то, что устроил профессор абстрактных наук. — Пускай действительно рассудит Фортуна! — Мирра будто бы огромным усилием усыплённого сознания очнулась, — пускай решит, что со мной было и что со мной станет. — Гроб! — не медлил Тибальт, — пускай, если выпадет семь лун, ты ляжешь в гроб. Звёзды замерли, не давая студентам решать, на них опираясь. — Ты либо вернёшь всё назад, — Рембраандт взял со стола забытые Айзеком кубики, и вложил Мирре в ладони, — ты либо отпустишь остатки того, что уже у тебя отняли. Мирра рассыпала кости, камень ударился о камень, и все студенты позвонили в колокольчики. Судьба решилась — выпали семь лун. Никто не верил, но выпало семь лун. Студенты стояли, поражённые необъяснимой волей. Звёзды путались.***
— …Однако, коли взялся играть с Фортуной — пускай знает, что может проиграть, вот же глупость. Скажи этому колдунишке, пускай не отнимает профессорское время от высшеисчислительных наук и дальше бросается картами как последний пьяница. Вероника сидела на балконных перилах, болтая ногой в густом утреннем тумане, толкуя Эфиру о своей внезапной неприязни к Айзеку. — Не стану, — буркнул Эфир, спрятавшись в тени колонны с лунами, — я не слышал ни этого разговора, ни того, чтобы он был на особом счету у мастера Фредека. — Они друг друга стоят. Он хорохорится перед другими профессорами лишь от того, что ему не хватило ума преподавать математику наравне с мастером Дирихле. — И какое тебе до них дело? — Эфир, как было все эти годы их дружбы, в каком бы настроении не был, никогда не брезговал перемыть чужие кости, однако сейчас всей душой желал перевести тему хоть на погоду за окном. — Будет хорошо, если все эти заумные почитатели абстракций просто исчезнут. Рембраандт, например, или как там его! — Если он так глуп, отчего он стоит твоего внимания? — Эфир говорил, но мыслями так и остался на кладбище, кажется, уже переставая ненавидеть себя за странную и почти болезненную тягу к мёртвому. — А тебе к чему его защищать? — Вероника поджала ноги, так, что Эфир услышал, что она сидела на самом краю. — И вовсе мне не жаль чужой жизни! — фыркнул Эфир с привычной себе горделивой бравадой, пытаясь оставаться в действительности, — пускай пропадают, — хотел сказать «значит так рассудит Фортуна», но осёкся, — Тибальт, должно быть, уже и вовсе мертвец ходячий, говорят, он лежал в гробу! Эфир избавился от липкой мании преследования, посещавшей его всякий раз, как он ступал на кладбище лишь благодаря тому, что та заглушилась болью от потери Торсио, однако он всё ещё уверен был, что причины беспокоиться были, а также в том, что о причинах этих опасно было писать в личном дневнике. — И что-то больно много ты рассуждаешь о гробах, — Вероника села ещё неустойчивее и колокольчик на её поясе громко звякнул, — я видела тебя на кладбище. — Это моё дело, — голос Эфира дрогнул, но не дрогнула его мысль. Отчего она всё время указывала, как ему жить, прячась за пустыми словами о дружб? Шайн бы никогда так не поступил, и отнюдь не из безразличия. — Ты так стремишься толкнуть меня, когда от меня отвернулась вся Академия?! — бросила Вероника, фальшиво надрывая голос, — говоришь ещё, что тебе не жаль чужой жизни! Эфир знал, что она скажет, и перед Космосом клялся держаться. — …А если я просто спрыгну вниз? Эфир держался. — Ежели просто расшибусь и больше меня не будет? Эфир держался. — Ежели от меня останется только след на твоей совести? Он не желал, чтобы она исчезла из этого мира, или чтобы оскверняла собой мир иной?.. Звёзды качнулись. Юноша сорвался. — Прошу, не надо! — Эфир, сам не заметил как, упал на колени и горько зарыдал, и ни Космос, ни Фортуна не ведали, отчего он верил ей, лучше прочих зная о её трусости и отрешённости от мрачных вопросах вечности, — ты дорога мне больше всего на свете, прошу тебя! Вероника с мерзкой малодушной издёвкой молчала, испытывая друга страхом за её жизнь, а у Эфира так дрожали руки, что он даже не мог снять маску, чтобы разглядеть, что она давно уже стояла обеими ногами на полу в двух шагах от него. — И, дабы успокоить мою расстроенную душу, ты поклянёшься мне в верности. Звёзды над крышей Академии расходились в глубокую чёрную воронку далеко в Космос, и любому, кто взглянул бы сейчас на небо, было бы не за что ухватиться. Они пришли к Веронике в комнату, о чём Эфир мечтал с тех пор, как они подружились, и что теперь не вызывало у него совсем никакой радости. Она что-то приготавливала, он даже едва ли понимал, что, пока не услышал по отзвуку, что стоит напротив зеркала. — Снимай маску, — скомандовала Вероника, и юноша услышал шуршание лезвия о лезвие. — …Зачем? В комнате царил удушающий полумрак. Эфир стоял к Веронике спиной, глаза его были уже перевязаны вымоченной в сонных травах тряпкой. Молча так же, как молчала, наврав о собственном намерении проститься с жизнью, Вероника провела холодными пальцами по волосам юноши и оттянула одну прядь. — Чтобы ты перестал быть похож на гнильца-мертвеца, — Лезвия ножниц скрестились. Его волосы захрустели, рассыпаясь под ними, — они никогда не стригут волосы, чтобы ничего не забывать. Слёзы текли сквозь плотно сомкнутые золотые ресницы, а терпкий дурман кутал ему лицо, пощипывая кожу. И ежели прежде Эфиру могло долгими уговорами подуматься, будто Торсио не исчез, но остался заточён по ту сторону толстого зеркального стекла, то теперь, украдкой любуясь на себя вопреки запретам, он больше никогда его не увидит. — Тебе же не жаль его, сам же сказал, — она срезала его пряди, как обрубали от самой уродливой глупости цветущий розовый куст, — он просто сгниёт от тоски, как у них положено, — она, отчего-то, из всего этого несчастья с семью лунами держала обиду именно на Рембраандта, — и не уподобляйся ему. Не ходи со своим жутким дружком на кладбище. Яркие локоны падали на пол под лязганье портняжных ножниц и тут же пропадали в тени, теряя всякий блеск и великолепие. — Клянись Фортуной, что не пойдёшь больше. Слёзы текли, и Эфир мог поклясться, что чувствовал тоже, что и Торсио, пока в агонии обращался обратно в лунный свет, но едва ли уже был смысл неповиноваться, если ещё одна её угроза собственной смертью — и всё повторится? — Клянусь Фортуной. И, должно быть, то было правильным и угодным Фортуне и Космосу: раз пропал Торсио, значит и он должен был пропасть. Если из его отражения не бывать новому Торсио — не нужна ему его красота. И Эфир совсем не помнил и не слышал, будто брошенный дрейфовать в густой туман, как она закончила и как на нём снова оказалась маска, и как они шли куда-то, пока она что-то говорила, но вдруг монотонная речь девушки оборвалась сторонним шумом, пока они проходили мимо главного зала. Они услышали крики, и побежали к часам. — Айзек! Ты что творишь?! — Мы с тобой поспорили!.. Происходило что-то странное, и, судя по тому, как быстро перемещались маски по залу, это была едва ли не настоящая драка. Вероника, едва поняв, что происходит, готова была слушать и злорадствовать, но Эфир едва ли желал составить ей компанию, и тихо, будто завороженный, шёл к часам. И что-то, ведомое одному Космосу, какая-то невидимая пыль, оставшаяся на циферблате от лунной тени, так поманили его, что он не видел и не слышал ничего вокруг. — Айзек, это не игрушки! — бессильно выдохнул профессор абстрактных наук. Помимо них двоих в зале были Рембраандт, Шайн и Тибальт. Эфир подтянулся на руках и полез вверх по часам. Выше к звёздам, выше, не разбирая пути… — Эфир! — раздался в случайно повисшей тишине голос Шайна. Эфир повернул голову, оступился, перед глазами у него закружилось и он полетел с высоты прямо вниз. Все ахнули и обступили бездыханное тело юноши. — Зовите мастера Карстена! — крикнул Тибальт, и сам же и побежал за профессором. Остальные боялись подойти ближе, покуда не дёрнулся Айзек. — Не вздумайте! — мастер Фредек, слишком ловко для человека науки, заломил студенту руки. — Пустите! — Айзек вывернулся и стремглав запрыгнул на выступ, через пару мгновений добравшись до стрелок. Не долго думая, он потянул самую тонкую назад. Раздался кошмарный лязг, такой громкий, что содрогнулись стены, и стоило было звону в масках стихнуть, как его перебили чьи-то шаги. — Доброй ночи вам! — раздался надменный звонкий голос и, покручивая на пальце длинную золотую прядь, в зал вошёл Эфир.
