Глава 11. Молчание
7 июля 2024 г., 04:44
— Это была отличная идея! — Айзек залихватски хлопнул дверью кабинета, до позавчерашнего дня пустующего как забытый склад списанных склянок мастера Эриха.
— Смотреть на горе со стороны, не будучи безучастным, что это, как не истинное милосердие Космоса? — профессор абстрактных наук мягко улыбнулся, не переставая прокручивать в голове рассказы студентов, которых оказалось пугающе больше, чем он рассчитывал. И уж точно куда больше, чем количество сданных ему вчера эссе.
— Да! — юноша потёр руки и рухнул за шахматный стол, — Не скажу, что это интереснее, чем играть с Фортуной, но я не могу дождаться следующих несчастных.
— Это не игра с Фортуной, скорее, астрономия, — Фредек мечтательно сложил подбородок на ладони и наклонился через стол к студенту, — Внутренняя астрономия с немалой долей абстрактной логики. Одним словом, абстрактные науки!
Все преподаватели и немалая доля студентов замечали, что Фредек радовался как дитя, когда речь заходила о его предмете, даже будь то вскользь или вовсе в шутку. Осознание абстракции и её парадоксальная невозможность осознания и пугали его, и будоражили, и дарили покой, позволяя упиваться бесконечностью.
— К нам должен прийти ещё кто-нибудь, — Айзек с улыбкой закивал. Не то, чтобы он был любителем сплетен, но слушать истории тех, с кем он делил Космос в этих стенах и угадывать, кому они принадлежали, доставляло ему удовольствие едва ли не большее, чем игры с Фортуной.
— Я никого не видел, — Фредек покачал головой, скрывая усталость. На самом деле, он был бы рад, если бы на сегодня несчастные студенты закончились, но ни в коем случае — не закончились вовсе. Жизнь была в переживаниях и беспокойстве, как беспокойны были частицы тонких материй, и любое из них, даже самое болезненное, было ценным.
— Может трусят? — засмеялся студент, — Много баек ходит о том, что кто ляжет в гроб, тот потеряет своё ядро, — Айзек едва ли ещё решил, верил он или нет, но проверять из уважения к тайне Космоса всегда отказывался, — Тибальт едва не разбил мне голову, когда я ему сказал!
— Предрассудки, — Фредек прищурился и щёлкнул пальцами, — я лежал в гробах, и не только в неодеритовых, — он приосанился и изящно, почти пошло, сделал реверанс, — и, как видишь…
— А может у тебя… — Айзек слишком поздно заметил, что собрался сказать нечто до смерти обидное. Фредек замер, ударенный под дых ещё не произнесёнными словами, — этого ядра и не было?
…Тибальт, стоя незамеченным чуть поодаль за колонной, слушал, и с каждой минутой осознания происходящего ему всё сильнее давило на рёбра пекущей тошнотой, настолько неестественным и противным казалось происходящее. Мастер Фредек предал себя, предал ректора, предал доверие своих студентов: он взял одну из двух фундаментальных абстракций и принялся раскладывать, как раскладывал функцию в ряд Фурье мастер Дирихле. Что касалось мастера Дирихле, поговаривали, что мастер Фредек был им не в меру восхищён, но как можно было, сделав смыслом своей жизни и главной её болью настолько далёкого от Космоса человека, постичь абстракцию?
Тошнота отступала, переходя в болезненную скуку и страшное, до паралича страшное ощущение того, насколько и сама Академия, и её студенты, и космос над ней, и незримые длани Фортуны, насколько оно всё просто, понятно и постижимо. Ощущение постижимости нельзя было описать, как невозможно было и постичь Космос, отойдя достаточно далеко, чтобы взглянуть на него как на систему, но… Во имя Фортуны, конечно! Кто мог так безрассудно рассуждать о постижимости, как не тот, кто решил, что отошёл от Космоса достаточно далеко?
— Фредек! — громкий голос Тибальта раскатился по залу и зазвенел у профессора в маске, отдавая прямо в сердце. Айзек, понимая, что дело плохо, оставил профессора наедине с разгневанным студентом, и, стоило им остаться одним, как в окно ударил холодно-красный звёздный луч.
Космос, маленькую колыбель детей Фортуны, сотканную из лунного света и расшитую мягкими звёздами, некто нагло пытался порвать, впуская внутрь всё то, что было противно естественному устроению их душ. Этот некто стоял от Тибальта в паре шагов и он едва мог сдержаться.
— Тибальт! Что вы хотели спросить? — Фредек подошёл ближе, оглушительно звеня набойками на сапогах. Он всё прекрасно чувствовал, но не мог отказать ни от своих слов, ни от своих мыслей, ни от своей большой идеи. Тибальт, принимая любое его слово в штыки, не думал даже слушать, а потом первым начал говорить.
— Вам здесь не место, — оскалился он, отходя от профессора на шаг назад.
— Во имя Фортуны, вы желаете мне смерти? — мастер Фредек улыбнулся, слишком удовлетворённо для того, кого испытывали настолько полным ненависти взглядом. Это безразличие, выросшее на болезненном бесстрашии, выглядело в глазах Тибальта, настолько уродливым, что он готов был бы отказаться и от самой жизни, и от Академии, ежели всё в ней останется с этого дня так, как устроил беспокойный профессор.
— Нет, — Тибальт спрятал лицо за широким рукавом мантии, не желая больше травиться. От звезды на его локте отразился лунный луч и ударил профессору под маску, — Я хочу, чтобы вы исчезли.
***
— Здравствуй, Христофор, — Рембраандт спокойно улыбнулся и пожал лаборанту руку, — Какие звёзды привели тебя сюда? — Ясной ночи тебе, — Христофор вздохнул, нервно стискивая в холодных пальцах ткань мантии, — Ты не видел моего брата? — Он давно не появлялся на занятиях, — Рембраандт, беспокоясь, что Тибальт может слышать, тихо позвонил в колокольчик и обернулся по сторонам. Излишняя вспыльчивость его друга подпитывалась и странными решениями провести время в склепе, о которых Ветер рассудить не мог, и разладом с близкой подругой, которая, по его словам, «потеряла собственное ядро», а потому раздражать его видимым участием в судьбе ненавидимого им студента совсем не хотелось, — впрочем, я не замечал его ни в коридорах, ни в дормитории. Шайн говорит, что он приболел. — Шайн? — Христофор удивлённо нахмурился, — Вы с ним приятели? — Не совсем, — Ветер поджал губы и вздохнул, не желая делиться мыслями. Отчего-то, в моменты особенно пугающей тоски, Рембраандт начинал чувствовать странную связь с вечно спящим студентов вплоть до того, что сквозь болезненный полусон в слезах начинал слышать его голос и видеть его тень на холодных шершавых камнях студенческого кладбища, — Иногда сидим в саду и молчим, — Рембраандт, сочтя, что это не было слишком личным, закивал, — ну, как молчим… Кстати, он научил меня собирать сухие травы с могил. Если их поджечь, в голове яснеет. Могу и тебе показать. — Любопытно, — Христофор не знал, считать это оскорблением его силы духа или искренним желанием помочь. «Если их поджечь, в голове яснеет…» — лаборант крепко задумался. То, что рассудок Эфира потерял всякую ясность, было понятно ещё в ту пору, когда Христофор в последний раз перешагивал порог родительского дома, но насколько это могло ему помочь, если предположить, что это лёгкое и медленное, но неумолимо растущее безумие было неотъемлемой частью его внутреннего Космоса? — Впрочем, довольно об этом беспутном мальчишке. Как ты провёл день? — Христофор устало улыбнулся, пытаясь отвлечься на что-то, чтобы ненароком не вспыхнуть яростью. Ярость была противна Космосу и лишь вела к уподоблению той жизни, которой жили те, кто не коснулся таинства Великого Случая. Которой так восхищался Фредек. — Задавал вопросы Фортуне. Вернее, игроку с Фортуной. Конечно же, когда речь заходила об игре с Фортуной, всем приходил на ум никто иной, как Айзек. — Айзек? — Айзек, — Рембраандт решил утаить от лаборанта то, что вторым лекарем души вызвался мастер Фредек, — и… Некто. Я не сумел узнать его ни по голосу, ни по отзвукам: они говорят с теми, кто пришёл к ним, через крышку от гроба и всё искажается. — И о чём ты спросил? Рембраандт раздражённо нахмурился, вспоминая. — О верности и открытости. Я сам сыграл с Фортуной, наверняка уверенный, что мне не помогут, и оно сбылось. Ничего кроме фальши и попыток описать неописуемое, — Ветер встал, подошёл к лаборанту и положил руки ему на плечи в знак единства и поддержки, — Но, сколь абстрактным оно не было, всегда помни, что моя собственная честь — в верности. Ты всегда можешь положиться на меня, Христофор. — Спасибо тебе. Тогда я, пожалуй… — Постой, — Рембраандт резко повернулся и схватил Христофора за руку, — я должен всё-таки сказать. Я знаю, что там был Эфир, и слышал, что он говорит. — Что? — голос Христофора дрогнул и пальцы свело болезненной судорогой, будто вот-вот — и из них вылезут острые волчьи когти. — Он говорил что-то настолько невероятное, что оскорблением самой Фортуне будет подтверждать это, либо опровергать. — Ну же, не томи! — Двойник из зеркала. Лунный луч, запомнивший его собственные черты, — на сердце Рембраандта было тяжело как никогда: кололись и собственная гордость, и печаль за друга, и ярость на тех, кто пытался сломать Космос, — Я сам наказал своему подопечному не тащить за порог Академии чужие клады, но… — юноша сжал пальцы на плече Христофора и скорбно покачал головой. Он не должен был произносить этих слов, — Твой братец связался с чем-то, что в моих землях сулит скорую смерть. Христофор молчал, лишь задумчиво хмуря бесцветные брови под маской. Эфир, конечно, всегда был человеком альтернативного пути, если не сказать грубее, но если то, о чём только что рассказал ему Ветер, было не просто фигурой речи, его долгом как брата и академиста было вмешаться. — «…И, на шаг отойдя, я его разглядел И запомнил мертвецкую гордую стать: Он хрустальную розу меж пальцев вертел, Что принёс подарить, но не стал отдавать…» — Да. Ты запомнил, — Рембраандт тепло, почти смущённо улыбнулся, и Христофор был искренне рад, что тема перевелась сама собой, потому как продолжать этот разговор очевидно не хотелось никому, но у обоих мужчин было стойкое ощущение, что разойдись они прямо сейчас — ускользнёт важнейшая деталь, собирающая воедино все осколки тех частей Космоса, на которые они смотрели вместе. — А кроме Айзека… — Христофора вдруг озарением посетило смутное сомнение, — Всё-таки, кто кроме Айзека с ним был? Может Вероника, или..? Рембраандт почти боялся сказать. — Фредек. «Ну конечно, кто ещё мог настолько нагло сломать Космос! — стук набоек на сапогах становился звонче и чаще, дыхание — громче и озлобленнее. Христофор бежал вниз по лестнице к главному залу, куда сходились все коридоры и где стояли часы. Пока он пробегал мимо, случайный отсвет Солнца ударил ему под маску. Христофор остановился. Лаборант смотрел на часы и его дыхание, отражаясь от стрелок большого циферблата, било по маске и забиралось вздрагивающими волнами прямо в мозг. Не понимая от отчаяния и необъяснимых чувств, что он делает, Христофор перехватил тубус тяжелым концом от себя и ударил по торцу часов. Неодерил зазвенел и откололся блестящим кирпичиком без верха, полым изнутри. Сняв с бёдер ремни, державшие нижнюю одежду, Христофор сделал из них подобие ручки и перевязал кусок неодерита. Не помня пути, лаборант спустя пару минут оказался возле дверей кабинета профессора абстрактных наук. Только бы не улизнул по своим делам, как бывало обычно. Правда, к облегчению и удивлению Христофора, когда он постучал, ему тут же отворили. — Фредек? — Христофор захлопнул за собой дверь, не дожидаясь приглашения. Фредек уже отчаялся приглашать. — Да? — профессор встревоженно стиснул пальцы в замок, замерев там, где стоял. — Я слышал о твоих «беседах с Фортуной», и… Ты говорил с моим братом? Он оттого уже неделю не выходил из комнаты? Конечно же, Христофор пришёл спросить об этом. Фредек настолько твёрдо был уверен, что лаборант придёт об этом спросить, что можно было обвинить его в том, что он затеял это всё нарочно лишь ради того, чтобы увидеть у себя на пороге разгневанного друга. В гневе своём, сохраняя лицо, Христофор сознаваться не планировал. — Я не могу сказать тебе, и из чести безликого сострадания, и оттого, что просто не узнал его голос. — Предположим, ты говоришь это лишь чтобы уберечь себя и Айзека от гнева мастера Матьяса, — Христофор тяжело вздохнул, — Но… Я знаю, что у Торсио каким бы ни было образом появился двойник, осязаемый и мыслящий. Скажи мне, это же ты надоумил его создать этот фантом? Фредек сдался позорно быстро, обеспокоенный происходящим не меньше брата заплутавшего в Космосе студента. — Нет. Я слышал об этом, я подтверждаю, что тот, кто рассказал тебе об этом, так же слышал верно, но я не причастен к этому, — Фредек покачал головой и одёрнул себя, стоило вспыхнуть порву сделать шаг вперёд. Решись я на такое, я взял бы на себя ответственность за него и его рассудок. — «Взял бы на себя ответственность?» — Христофор фыркнул, будто зверь, — Меня, помнится, ты покинул в самый тяжкий час. Фредека как ножом по горлу полоснули. Христофор, дабы не сорваться, тихо присел на кресло. — Я был не самым лучшим человеком и точно не примером для подражания, коим я вызвался для тебя быть. Фредек говорил безликие вещи, но лицо его выражало странную болезненную гримасу, будто его крепко ударили в грудь. При присутствии Христофора Фредек разительно менялся, и в чужих глазах, и в собственных: пропадала лёгкость находчивости и желание шутить о самом страшном, ровно как вся смелость и вся ловкость балансировать между вещественным и абстрактным, и даже осанка его, ровная и уверенная, как у канатоходца, исчезала, обращая профессора в подобие поникшего чахлого дерева. — Каков из тебя наставник, если ты не считал меня равными себе? Уверен был, что я не способен рассудить, что для меня дурно, а что нет! — Лучшее, что я мог сделать, чтобы сберечь тебя от разочарования, это исчезнуть. — Отчего тогда вернулся? Думал, я забуду? Отчего бежишь от меня, как от огня? — сам же Христофор уже позабыл о смысле разговора, который начинал пару фраз назад и ради которого и решился побеспокоить вечно занятого чужими проблемами профессора. Чужими, но никогда не его, — Ты выдаешь безразличие за милосердие. — Но я знаю, что тебе не станет легче, — Фредек выглядел растерянным, пускай и сам себе не признавался, что не был уверен в своих же словах и суждениях, — то, что я побывал за стенами Академии и вернулся, не исцелило меня. Но лишь потому, что я не был болен, — профессор подошёл к Христофору ближе и положил руку ему на щеку. Тот на мгновение ощетинился как зверь и тут же успокоился, сдержанно ступив на шаг назад, — Я всё так же способен сделать тебе хуже. И тем более ты остался самим собой. Ни больше ни меньше. — Ты лучше всех знаешь, что Фортуна и Космос не постижимы. Но тем не менее мы пытаемся, — Христофор обернулся на тихий жалобный скрип, который Фредек не услышал. Будто стонали покорёженные шестерни, — Я был лучшего о тебе мнения. Я не хочу с тобой ссориться, а потому мне пора. Когда Христофор встал, от его маски отразился бледный лучик света и упал прямо перед ним, но Фредек остался в тени. Академию накрывала тягостная густая темнота.***
— Я посвящу тебе свободу всего моего народа! — Моргаш даже подпрыгнул, бросившись громким словом и метнувшись рукой к кинжалу на поясе, которого там не висело уже добрые пять лет, — прошу, одно слово за вечную память! — Твой народ — те, кто сейчас вокруг тебя, — Рембраандт горделиво вскинул голову, не желая слушать до ничтожного громкие речи юноши, — А если ты скажешь, что это не так — я откажусь с тобой водиться. Холодный презрительный взгляд Ветра чувствовался даже сквозь маску. Моргаша не страшили ни жар, ни холод. — Так нельзя! — он прыжком преградил Рембраандту путь. Тот остановился, но даже головы к юноше не наклонил, — Ты оскорбишь меня отказом! — Отказом быть причиной смерти людей, о ком я ничего не знаю и в чьих делах не желаю разбираться? — Ветер с презрительным вздохом прибавил шаг. Моргаш еле поспевал. — Ты пообещал вести меня за собой как старший! — Я сказал тебе: довольно. То, кем ты меня видишь, не имеет ничего общего ни с Академией, ни просто с крепкой дружбой. Я не терплю тех, кто разбрасывается словами. — Я не разбрасываюсь! Постой!!! Рембраандт неумолимо шагал вверх по лестнице разом через три ступеньки. Та вела к кладбищу, а Ветра к нему — тяжелые размышления, среди которых точно не было взбалмошного юнца, возомнившего себя революционером. — Я отказываюсь вести тебя, покуда ты меня не слышишь. Быть может, тебе лучше для начала послушать профессоров, а не бить бутылки в кабинете мастера Эриха. На кладбище было холоднее, но дышалось тяжелей. Не то, чтобы это было ощущение, что ты схвачен за горло, но будто воздух, тяжелый как плавленный металл и сырой, как болотная ряска, был жидким обратным космосом, ядом, подмешанным несчастным студентам в лекарственных дозах. — Но кого мне слушать?! — Моргаш почти задыхался. — Не знаю, — холодно бросил Рембраандт, останавливаясь возле одной из плит и кладя руки на прохладный шероховатый камень, — пускай хоть мастера Фредека, — Ветер будто сам не знал, говорил он с издёвкой или с отчаянием, — Вы из одних земель, я знаю. Может, хотя бы его слова, не о жизни, но о предмете, тебя надоумят прекратить эту чушь. А коли не поможет — он растолкует тебе, что есть революция, кроме иллюзии победы. Юноша остановился как вкопанный за плечом Рембраандта, когда в просвете под маской ему померещился силуэт, мелькнувший между каменных плит. Едва ли можно было различить его зрением, но даже без глаз Моргаш видел, что он принадлежал профессору абстрактных наук. В один момент в голове будто что-то скрипнуло и разложилось проще, чем закорючки на доске мастера Дирихле в ряд Лорана. Не замечая времени, Моргаш сам поражался собственной разумности и в один момент ему стало настолько непомерно радостно, что показалось, что одним только усилием мысли он может разложить на созвездия даже блуждающие звёзды и описать числом, как дует солнечный ветер. — Знаешь, я всё понял, — закивал взволнованный открытием юноша. Рембрандт слушал, не дыша и не оборачиваясь. Какое-то странное чувство невыносимого отчуждения и брезгливости кололось в суставах, не давая ни двинуться, ни даже вздохнуть, — Я понял, в чём наша проблема, — Рембраандту следовало бы порадоваться, что упрямый юнец спустя столько месяцев пререканий сделал шаг к тому, чтобы признать свою неправоту, однако в словах Моргаша было столько неестественности, что невозможно было выносить это уроство издевательства будто бы сразу надо всем Космосом, — Нам нужно найти, почему как я слышусь тебе? Рембраадт, слыша в голове измученное тиканье, понял, что не в силах терпеть. Он не позволит сломать Космос. Он не позволит сломать Космос. Он понесёт звёзды на собственных плечах. — Молчи, — Рембраандт оскалился до того холодно и страшно, что его подопечный покорно притих. — Но… — Моргаш вспыхнул, но тут же отступил. Полная луна, скрытая тенью головы студента, превращалась в острый серп. — Молчи, дитя звёзд и солнца, — Ветер обмахнулся мантией, будто вот-вот — и взлетит как птица. Говорил медленно и тихо, но Моргаш ясно его слышал, так, будто с ним говорил отовсюду весь Космос, — Мы тронули Фортуну неосторожным словом. Ещё одно, — Рембраандт медленно наклонился, приподнял маску и приложил тощий палец к губам. Глаз его, будто выплавленных из голубоватой стали, можно было испугаться даже сквозь резной металл, — и на наши головы рухнет Космос.***
— Ну каков же дурень! — Тибальт стукнул кулаком по столу, стоило Рембраандту выдохнуть, закончив напряжённый рассказ. Но что ты думаешь с этим всем делать? Ты предлагаешь хранить обет молчания? — Тибальт, смертельно устав сидеть на месте, принялся ходить туда-сюда и махать руками, так и не сумев понять смысл сказанных Ветром слов. — Во имя Фортуны, ты ничего не понял! Не спрашивай меня об этом! Чудо растворяется тут же, как называешь его чудом! — Так когда распознать обман, шутку, или… — …Ты никогда не разглядишь отражения, забравшись прямо в зеркальное стекло, — в дверях появился Христофор. Тибальт раздражённо фыркнул, Рембраандт — замер, предчувствуя что-то недоброе. Сам Христофор был безобиден и спокоен, но отчего-то именно его устами звёзды говорили о своей печали. «Забравшись прямо в зеркальное стекло…» Смех, который Христофор слышал, проходя мимо запертых дверей комнаты брата, больше всего был похож на звон зеркала. — А ты чего пришёл? — огрызнулся Тибальт, — Тоже хочешь растолковать нам на пальцах, отчего звёзды на небе движутся?.. Христофор, обиженный и грубостью, и безразличием, уже не обращал внимание на студента. — Окстись! — Рембраандт открыл сумку, вспомнив о своём обещании, и протянул Христофору пучок сухих трав. Тот смял их в руке, положил внутрь осколка часов и зажёг от свечи на столе. На пальцах оставалась мерцающая сиреневая пыль, похожая на сияние луны. «Забравшись прямо в зеркальное стекло…» Христофор вышел из библиотеки и направился в сторону дормитория. Эфир был отравлен собственной душой, но с чужой недоброй подачи; всего лишь споткнулся во тьме, которую слепой назвал светом, всего лишь дитя Космоса, жестоко расщеплённое надвое. «Всего лишь дитя Космоса, жестоко расщеплённое надвое…» — …Лишь ты способен понять меня. Отчего я был так расточителен? Отчего поделился столь сокровенным с тем, кто лишь говорит, что что-то смыслит в абстракции? — Эфир лежал на коленях у Торсио, пока тот ласково перебирал его пряди, и чувствовал, как сама гармония Космоса разливается внутри его сознания. Ощущением правильности, настолько болезненным, что в голове путалось, Эфир никак не мог напиться, не отходя от Торсио ни на шаг, и перестали для него бывать и время, и бесцельная тягостность познания, и вся жизнь до того чудесного взгляда на божественный лунный диск. — Всё правда, — он загадочно улыбнулся, и за загадкой это было невозможно уличить осуждение, что сильно встревожило Эфира. — Но я хотел помочь тебе. — Я знаю, — Торсио махнул руками, легко и плавно, как тень. Как только что задумал сделать сам Эфир, — Ты можешь услышать что угодно и что угодно сказать, — его холодные пальцы почти коснулись юноше сердца, — но всегда останешься верен сам себе. Раздался оглушительный грохот двери. — Ты что здесь делаешь?! — Эфир в мгновение покраснел и вскочил на ноги. Христофор, без маски и со взглядом зверя, глядел то на своего брата, но на его реплику, — отойди! И всё посыпалось. Неодеритовый фонарь, что держал в руках Христофор, был будто осколком прошлого, тянущего обратно в кошмар; свет, переходящий в дым, больно жёг душу и туманил трезвостью. Торсио попытался отскочить, но врезался спиной в зеркало. Эфир, пытаясь закрыть его собой, опрокинул их обоих. Зеркало разбилось. — Иди прочь! — крикнул Эфир. Христофор не различил, какой из двоих. Эфир, тронутый сизо-изумрудным дымом, издал безмолвный стон и растворился.
