Беспечный ангел

«Слава тебе, безысходная боль! Умер вчера сероглазый король.» Анна Ахматова

      Саша мёртв. Его больше нет.       Эта мысль отдавалась внутри похоронным звоном. Она настигала везде, что бы Алиса ни делала. Да у неё не было ни сил, ни желания что-либо делать. Теперь, когда Саши не стало, это не имело никакого значения. Как и всё вокруг.       А ведь она предупреждала его, предупреждала. Словно предчувствовала что-то. — Ну ты посмотри, какой красавец! Он просто идеален!       Карие глаза Сашки будто подсвечивались изнутри. Улыбка во все тридцать два яркостью могла бы переплюнуть двухсотдвадцативаттную лампочку. Чисто ребёнок, которого отвели в магазин игрушек и сказали выбрать себе любую. Ещё бы. Ведь сегодня сбывалась многолетняя Сашкина мечта: купить мотоцикл. Алиса знала, как он мечтал о нём лет с тринадцати, начал откладывать в подростковом возрасте. И вот он, день Х, и они вдвоём в магазине.       Конечно, Алиса была рада за него. Но улыбка всё равно получилась какой-то вымученной — смутная тревога не отпускала. Хорошо, что пребывавший в эйфории Сашка ничего не заметил.       Может, она плохая девушка? Не может даже нормально порадоваться за своего парня… — Обещай, что не будешь ездить без защиты! Особенно без шлема! — потребовала Алиса, когда они покинули магазин. Сашка шёл рядом, катил мотик. Хром блестел на солнце так, что слепило глаза. — Ясен-красен! — отмахнулся Саша, не сводя глаз с новой игрушки. Любовно погладил кожаное сиденье. — Нет, ну ты посмотри, какой охеренный! — Саш, я серьёзно! — попыталась воззвать к его разуму Алиса, впрочем, понимая, что сейчас это не имеет особого смысла. Нужно подождать, пока схлынет первый восторг. К её удивлению, парень остановился. Пинком выдвинул боковую подножку, облокотил мотоцикл на неё. Выпрямился так, что скрипнула кожа косухи, и запальчиво хлопнул себя ладонью по груди. — Торжественно клянусь, что… — Замышляю только шалость? — не удержалась Алиса, чувствуя, как уголки губ приподнимаются в улыбке. — Да нет! Торжественно клянусь, что буду ездить на мотике только в шлеме и защите. Не зря же я за них кучу денег отвалил! Иначе меня постигнет кара небесная! — Какая? — полюбопытствовала Алиса. Саша, казалось, всерьёз задумался. Даже в затылке поскрёб, этим ещё больше взъерошив непослушные каштановые волосы, торчавшие во все стороны, как ежиные колючки. Видимо, так мыслительный процесс протекал эффективнее. — Пипирка отвалится. Или в трубочку скрутится. — Это серьёзное наказание! — Алиса прыснула. Поднявшись на цыпочки, она, как всегда с трудом, дотянулась до лица Сашки и поцеловала в щёку. — Поздравляю, любимый мой. — Ю-у-уху-у-у! — вдруг дурниной заорал Сашка и принялся скакать вокруг, абсолютно наплевав на то, что прохожие смотрели на него, как на сбежавшего пациента психбольницы. Алиса не могла сдержать смех, глядя на него, и сразу узнала песню, которую загорланил её парень.

«Горел асфальт от солнца и от звёзд, Горел асфальт под шум колёс, Горел асфальт, ты чувствовал тепло, Горел асфальт снегам назло!»

      Это было год назад, в апреле, в самом начале мотосезона. Весна всё больше вступала в силу, солнце уже начало пригревать. Саша был счастлив, Алиса тоже, ведь её герой асфальта был рядом. Он сдержал обещание и никогда не ездил без шлема.       Но это его не спасло.       Из ступора Алису вывел тихий щелчок. После бессонной ночи думалось с трудом, поэтому она не сразу поняла, что звук исходил от винилового проигрывателя. Пластинка закончилась и началась заново. Алиса не помнила, в какой момент переставила её и по какому кругу она играла одно и то же.       Проигрыватель. Это Сашин проигрыватель. И пластинка из его коллекции. Но он больше никогда не прикоснётся к ним.       Нельзя об этом думать. Это делает боль невыносимой. Но поздно. Сердце толчками погнало по жилам одну мысль: Саша мёртв, мёртв, мёртв…       Алиса тонко застонала, обняла руками колени в попытке как-то отгородиться от поднимавшейся изнутри цунами боли, готовой снова обрушиться на неё. Глаза опухли от слёз, веки отяжелели, голова казалась чугунной и мутной. Всю ночь Алиса болталась по граням истерик, неспособная уснуть, пока дождь хлестал улицы мокрым кнутом. В какой-то момент слёзы и силы для рыданий закончились, и Алиса брошенной марионеткой замерла на полу спальни в квартире, которую они снимали с Сашей. Их спальни. Но теперь она здесь одна. Навсегда. Потому что Саша больше не придёт.       Снова эта мысль. Мысль — гвоздь, который собственное сознание вбивало ей в плоть. Алиса снова заскулила побитой собакой, обессиленно уронив голову, но её стон заглушила музыка из колонок.

«Вены дорог и дороги вен Машинкой размажет по кирпичности стен Обломки империй, элементы систем И тот, кто был всем, тот станет никем. Но мы с тобою будем вместе Как Сид и Нэнси, Сид и Нэнси И ни за что не доживём до пенсии Как Сид и Нэнси, Сид и…»

      Саша точно не доживёт до пенсии. Ни до чего уже не доживёт.       Алиса закрыла лицо руками. Боль снова настигла её, поймала в ловушку, обрушилась цунами и погребла под собой. Рыдания подкатывали к горлу, не давали дышать. Каждая фотовспышка воспоминаний в голове вонзалась в душу лезвием, вспарывая сознание на счёт «ноль». Сашина улыбка — рана. Саша, чей силуэт выделялся в темноте на балконе. Он стоял к ней спиной и курил. Оранжевый отблеск фонарей и искра сигареты выхватывали его фигуру из темноты. Докурив, он возвращался к Алисе в постель, прямо в её объятия, пропахший ночной свежестью и табаком. Рана. Саша, который столько раз пел ей колыбельные низким, прокуренным голосом, и вовсе не важно, что все колыбельные были балладами из русского рока. Рана. Саша на сцене с гитарой во время концерта его группы, поёт, закрыв глаза, похожий на спустившееся с небес божество… или ангела. Её беспечный ангел. Саша, такой живой, яркий, активный, весёлый, человек-зажигалка, человек-факел. А теперь его нет. И не будет. Огонь погас.       Рана. Рана. Рана.       Алиса тонко, протяжно завыла, закрыв мокрое лицо руками. Она больше не могла это терпеть. Нужна передышка, пауза, она и так провела всю ночь и ещё бог знает сколько дней вот так, в замкнутом круге горя. В груди как будто открылась огромная рваная рана с кровоточившими краями, и она всё болела, болела, истекала кровью, не давая покоя ни днём, ни ночью. Так болел кусок её души, которым был Саша. А теперь там не осталось ничего, кроме всеобъемлющей, бесконечной пустоты космоса. Словно под рёбра запустили северный, могильный ветер, вторивший вою Алисы в подушку, когда по ночам боль утраты и воспоминания делили её на части. От них не было спасения. Как и от одного безразличного, бескомпромиссного, безжалостного, как бетонная стена, факта. Саши больше нет. Саши. Больше. Нет.       САШИ!       БОЛЬШЕ!       НЕТ!!!       Алиса сжалась в комок, обнимая себя руками, чтобы не развалиться на части. Это невозможно. Она не вынесет этого страдания. Это слишком много для неё одной. Был только один способ это прекратить.       Подняться на дрожавшие от слабости ноги удалось не сразу. Алиса казалась себе глубоко постаревшей и больной. Ноги на автопилоте донесли её до ванной, пальцы с облупившимся маникюром дотянулись до косметички и с жадностью сжали то, что она прятала там от всех, даже от Саши. В зеркало она смотреть не стала, и так знала, что там увидит. Всклокоченные, давно не чёсанные чёрные волосы, опухшее от слёз лицо и бесконечно уставшие мокрые глаза с полопавшимися сосудами. Жалкое зрелище.       Ей нужна передышка. Нужно отдохнуть от боли. Иначе она не выдержит. Просто не выдержит. Да и какой смысл теперь держаться? Без него, без Саши?       Слегка пошатываясь, как пьяная, Алиса вернулась в тёмную спальню. Теперь из колонок доносился «Наутилус» и похожий на плач голос Бутусова.

«Я ломал стекло как шоколад в руке Я резал эти пальцы за то, что они Не могут прикоснуться к тебе Я смотрел в эти лица И не мог им простить Того, что у них нет тебя и они могут жить Но я хочу быть с тобой Я хочу быть с тобой Я так хочу быть с тобой Я хочу быть с тобой И я буду с тобой…»

      Она хотела быть с Сашей. Это всё, чего она хотела.       Плакать не было сил, но слёзы всё равно опять застили глаза. Алиса снова забилась в тот же угол, где сидела. Острые края опасного лезвия ранили пальцы. Хорошо. Лучше так. Но этого мало. Только так можно передохнуть от боли. Только так. Алиса поднесла лезвие к руке и сделала первый надрез.       Боль была похожа на ожог. Такая же резкая, острая и внезапная. Было что-то извращённо-завораживающее в том, чтобы смотреть, как под лезвием кожа расходится в стороны и начинает быстро наполняться кровью. Кровь выливалась из пореза, как река, растекалась по рукам. Вены под кожей напоминали голубые ручейки. Зато теперь душевная боль медленно, но верно сменялась физической. Куда более выносимой. Всё ещё всхлипывая, Алиса с каким-то отстранённым, хирургическим интересом изучала собственные вены. Что будет, если не просто нанести порез, а сделать это иначе? Вдоль вен, глубоко, как можно глубже? Что тогда?..       Одного пореза мало. Слишком мало.       Снова занеся лезвие, Алиса коснулась им кожи. Ещё. Ещё раз. И ещё.       Собственный плач и музыка заглушали всё. Поэтому она не услышала поворота ключа в двери. — Алиса?..       Голос. Мужской голос.       На долю секунды больная, безумная надежда захлестнула разум, заставила сердце устремиться вверх. За долю секунды в голове пронёсся ураган мыслей: Саша жив, он вернулся, в морге ошиблись, он оказался жив, всё это было просто дурным сном, кошмаром…       Алиса так резко повернула голову, глядя в коридор, что ощутила, как хрустнули шейные позвонки. Угол, в котором она сидела, как раз просматривался из коридора. На пороге стоял парень. Но это был не Саша.       Устремившееся к седьмому небу сердце тут же камнем рухнуло на землю с головокружительной высоты. Это было очень больно. Как будто мало боли за последние две недели.       На какое-то мгновение Алиса представила, как падает лицом в асфальт с высоты семнадцатого этажа. Наверное, если бы она это сделала, то умерла бы ещё в полёте. Какая же должна быть сила удара. Наверное, такая же, как когда Саша врезался в бетонную стену на мотоцикле, у которого отказали тормоза. И всю стену расписало красным и чёрным.       Ничего из этого она не сказала. Даже хотела улыбнуться. Сил не хватило. — Привет, Коль.       Несколько секунд Коля вглядывался в неё. А когда понял, что она сделала, ужас рассёк его лицо пополам. Парень в несколько шагов преодолел коридор и гостиную, рухнул перед Алисой на колени и схватил за окровавленные запястья. Ручейки крови стекали по рукам. Лицо Коли побледнело настолько, что все веснушки оказались чётко видны. Но только услышав его голос, Алиса вдруг по-настоящему испугалась. — Что ты наделала?.. — Я… Я не резала вены, не пыталась себя убить. Видишь, я же не вдоль… — продемонстрировав парню руки, залепетала Алиса, понимая, как жалко звучат её слова. Коля прикрыл глаза; видимо, пытался успокоиться. Пара рыжих прядей, выбившихся из хвоста, упали ему на лицо. — Где аптечка? — спросил он уже более собранным и деловитым тоном. — В ванной, — пробормотала Алиса, избегая его взгляда. Он притормозил, только чтобы выключить проигрыватель. Алиса слушала его удалявшиеся шаги, глядя в одну точку. Если бы она ещё могла чувствовать что-то, кроме усталости, было бы невыносимо стыдно. Она не могла не заметить, как ожесточилось лицо Коли, обрамлённое эхом потери. Они с Сашей были друзьями детства, самыми близкими… Такими же, как они с Евой.       Снова щёлкнул дверной замок, раздалось шуршание целлофановых пакетов. Вошедшую Алиса узнала сразу. — Господи. Почему ты на полу? — И тебе привет, — безжизненно откликнулась Алиса. Она слышала, как Коля вышел к Еве в коридор и забрал у неё пакеты, как они тихо переговаривались о чём-то, как застучали Евины каблуки. Она вошла в комнату первой: Коля по-джентльменски пропустил её вперёд. — Ну ты даёшь. Сидишь тут, как в пещере, — сказала Ева по пути к окну. Она распахнула тяжёлые тёмные шторы, открыла окна, и Алиса поморщилась от солнца. Яркие краски резали глаза: зелёная, свежая листва деревьев за окном, влажно-голубое, будто нарисованное акварелью небо, солнечный свет, заливавший всё вокруг. Она даже не знала, какой сейчас день и примерное время. Как долго она не выходила из дома и не открывала окна? Со дня похорон?.. Именно тогда они с Евой, Колей и Филом виделись в последний раз… — Эй, — послышался рядом мягкий голос, — сядь на кровать. Там удобнее.       Алиса перевела взгляд на Колю. Тот стоял рядом с аптечкой в руках и улыбнулся, заметив её взгляд. В лице читалась усталость. Бедный Коля. Он поддержал её, помог пересесть на кровать. Ева подошла ближе, критически осмотрела изрезанные руки Алисы. Она ничего не сказала, но Алиса достаточно хорошо знала подругу, чтобы заметить, как крепко она сжала челюсти. Должно быть, она сейчас так жалко выглядит по сравнению с Евой: давно не чёсанные чёрные волосы собранные в неаккуратный пучок, распухшая от слёз физиономия, ещё более бледная, чем обычно, на плечах, как на вешалке, растянутая футболка Саши с логотипом «Металлики», которую давно стоило сменить. И это рядом с Евой, её всегда безупречным макияжем, безукоризненным вкусом в одежде и уложенными светло-русыми волосами. Ева была из тех людей, чей внешний вид никогда не выдаёт их истинное состояние и настроение. Только тени, блуждавшие в серых глазах, выдавали её чувства. Ту же скорбь, что объединяла их всех — и разделяла. Каждого по-своему. — Ты давно ела? — попробовала почву Ева. — Судя по мыши, висящей в холодильнике, давно.       Раньше Алиса усмехнулась бы безыскусной шутке, но не сейчас. Ей удалось выдавить только что-то вроде «Э-э…». — Ясно, — вздохнула Ева и развернулась к выходу. — Пойду сварганю что-нибудь. — А… Спасибо, — сказала ей вслед Алиса, но подруга уже удалилась. Некоторое время они с Колей сидели в молчании, пока он смывал с её рук кровь и дезинфицировал раны осторожными, бережными движениями. Такой же добрый и мягкий, как всегда. Всего за две недели он осунулся так, что было больно смотреть. Саша так много значил для Коли… Алиса ощутила, как в горле встаёт ком. — Откуда ключи? — выдавила она, боязливо надрезая сгущенную тишину. Не поднимая глаз, Коля смочил антисептиком ватный диск и принялся аккуратно промывать порезы. Казалось, он поколебался, прежде чем ответить. — Это… Сашины ключи. Нам их отдали… после опознания.       Алиса прикрыла глаза, собираясь с силами, чтобы не разрыдаться снова. Нельзя. Только не при них. Им и так тяжело. — Почему вы вдруг приехали? — Ты несколько дней не отвечала на звонки. Ева волновалась.       Ну да. Похоже на неё. Ева как никто другой понимала, что это могло значить, если Алиса уходила в себя, с её-то букетом психологических проблем. Они слишком хорошо друг друга знали. Но ответить ей было нечего. — Не делай так больше. Пожалуйста.       Тон Коли заставил Алису взглянуть на него. В глубинах глаз читалось что-то, похожее на мольбу. — Я не собиралась… — «кончать с собой», хотела сказать она, но не стала, чтобы не пугать друга ещё больше. — Я просто…       Алиса замолкла. Как объяснить, что это её единственный способ не сойти с ума? Как объяснить, насколько невыносима душевная боль, и только физическая может её перекрыть? Ведь это её самый верный способ справляться со стрессом с подростковых лет. Ей уже чуть за двадцать, а привычка осталась… — Всё равно. Пожалуйста, не надо. Лучше позвони. В любой момент.       Когда-то Саша сказал ей то же самое…       Коля переживает за них всех: за Еву, за Фила, за Алису. Это слишком много для его доброго, заботливого сердца. Алиса с силой сжала ему руку. Хотела обнять, но не решилась. — Спасибо, — искренне сказала она. Друг улыбнулся в ответ, но в этой улыбке не было прежнего света.       Она хотела пообещать, что не будет. Но не могла.       Вскоре в коридоре снова послышались уверенные шаги. Видимо, мозг Алисы был настолько заторможенным, что она осознала присутствие Евы, только когда подруга возникла прямо перед ней со стаканом воды в руках. — Тебе надо попить, — сказала она. — И умыться. — И поесть, — вставил Коля. — И принять душ. — Снова Ева. — Если совсем сил нет, я тебе помогу.       Коля понял намёк и ретировался на кухню, сказав, что займётся готовкой сам. Алиса тупо смотрела в пол. Больше всего хотелось просто сидеть вот так и не шевелиться — не было сил. А лучше — не быть. Вообще. Потому что это единственный способ не испытывать боль, не чувствовать эту истекавшую кровью рану в груди. Но Еве знать о подобных мыслях вовсе не обязательно. Алиса прекрасно знала, что друзья не примут отказа. И согласилась только поэтому.       Через полчаса она уже сидела на кухне вместе с Евой и Колей. Влажные чёрные волосы струились по спине, с плеча сползала слишком большая для неё футболка Саши — на этот раз с надписью «Black Sabbath». Даже если ребята узнали футболку, то ничего не сказали. Не глядя на них, Алиса всеми силами пыталась впихнуть в себя приготовленный Евой омлет. Получалось не очень. — Вкусно, правда вкусно, — заверила Алиса. — Просто я не голодна.       Что ж, по крайней мере, в этом она не соврала. Но, судя по лицу подруги, та не поверила. — Там ещё каша, — Коля, стоявший у окна, кивнул на кастрюлю на плите. — И в холодильнике кое-что.       Алиса вымученно, но благодарно улыбнулась. Искренне хотелось порадовать друзей, сказать, что после душа стало лучше. Но ей не было лучше. Было никак.       Помолчали. Ни на кого не глядя, Ева сидела за столом напротив Алисы и негромко мешала ложкой сахар в кружке с кофе — Сашин кофе, ведь сама Алиса его не любила. Этот звук был единственным, что нарушало тишину, и кувалдой бил по обнажённым, истрёпанным нервам. Она почти кожей чувствовала, как все по-настоящему важные слова висят у них над головами Дамокловым мечом — у каждого своим. Тишина наполняла голову. На лицах — липкие отпечатки горя. Наверное, они уже никогда не исчезнут. А за окном — зеленеющий торжеством жизни май. Цветущий, ликующий, безразличный, злой май. Ветер шуршал свежераспустившейся, ещё не припудренной извечной московской пылью листвой, в шелесте которой было слышно воспевание новой весны. Как оголтелые, орали птицы, празднуя приход тепла. Слышны были игривые крики детей на детской площадке, гудки машин. Солнце было ярким, безжалостным прожектором, направленным прямо в лицо. Все они смеялись над потерей Алисы. Им было всё равно. Жизнь текла и продолжалась — без Саши. Скоро наступит июнь, но он этого уже не увидит. Лето, осень, зима и Новый год — всё это будет уже без него. Алиса не могла этого вынести. — Как Фил? — спросила она, не выдержав молчания. Всё это время он ей не звонил, впрочем, она сама практически не проверяла телефон. Она его не винила: Фил потерял старшего брата. На лицах Коли и Евы мелькнуло одинаковое секундное замешательство, и этого, в принципе, Алисе было достаточно. — Он… — начал Коля. — Он справится, — более твёрдо сказал он. — Рисование всегда его спасало.       В этом он был прав. Рисование было делом всей жизни Фила. Его пальцы вечно были перепачканы краской, от него часто пахло скипидаром. Только сможет ли он теперь взять в руки кисть?       Они попытались поговорить о чём-то ещё, но разговор не клеился. С Сашей было бы намного проще. Он был душой их компании, клеем, соединявшим всех пятерых. Он всегда много болтал, громко смеялся, хлопая ладонью по столу, и никогда не сидел на месте. Его отсутствие бросалось в глаза на этой кухне, прямо-таки кричало Алисе в уши этой тишиной. Если немного постараться, можно представить, что Саша просто на минуту выбежал в магазин за пивом и вкусняшками для киновечера. Ведь он действительно как будто только что вышел из комнаты: на подоконнике всё ещё лежала начатая пачка сигарет, а его кружка так и стояла рядом с кофеваркой, поблёскивавшей хромом в солнечных лучах. Он всё ещё здесь. Нужно только поверить… — Ты устала, — сказала Ева, поднимаясь из-за стола. — Мы поедем.       Конечно, Алиса не стала показывать радость и облегчение. Но находиться с Евой и Колей было уже не так легко, как раньше.       Ничто уже не будет, как раньше. — Спасибо вам, — сказала она, обнимая друзей. Уже на пороге Коля повернулся к ней. Лицо его было предельно серьёзно. — Алис. Не закрывайся от нас, пожалуйста. Вместе мы… вместе мы справимся с этим.       Ева ничего не добавила, просто кивнула в знак согласия. Алиса знала: Коля сказал за неё то, что не могла выразить сама Ева. Она ничего не ответила, просто бледно улыбнулась, мол, я тебя услышала. Стоило двери за друзьями закрыться, Алиса прислонилась лбом к холодной стене и закрыла глаза.       «Не закрывайся от нас».       Она хотела бы пообещать. Но не могла.       В одном друзья были правы: она действительно устала. Солнечный свет резал воспалённые глаза, голова совсем не работала. Нужно поспать. Может, хоть сейчас бессонница отпустит. Алиса вернулась в комнату. По ней гулял свежий воздух, а постель оказалась застелена чистым бельём. Алиса даже слабо улыбнулась. Ева, это же её рук дело. Свидетельство её заботы, такое же, как намазанные йодом и заклеенные пластырями руки Алисы. Коля делал это очень бережно. Они вообще оба обращались с ней бережно, как с тяжелобольной. С одной стороны, ей это не нравилось, с другой, она чувствовала себя хрупкой, как хрусталь. Алиса подошла к окну, посмотрела во двор. Ева и Коля садились в машину, он на водительское сиденье, она на пассажирское. Алиса смотрела, как они уезжают, и пыталась дышать полной грудью, как раньше. Если бы Саша был здесь, он бы свесился из окна и шутливо заорал бы что-то этим двоим, да так, что весь двор услышал бы: всего-то третий этаж, да и лёгкие у Саши, несмотря на курение, были будь здоров, ведь он занимался вокалом и пел в группе. Эта мысль вызвала у Алисы тень болезненной улыбки. Налетевший порыв ветерка коснулся лица, поцеловал в щёку. Алиса замерла. Ветерок отчётливо пах Сашиными сигаретами и его парфюмом.       Этого не могло быть. Но было. Родной, знакомый запах. Сердце съёжилось до боли, до размеров маленького комочка. Саша… Так и сходят с ума от горя?       Определённо пора было спать. Задёрнув шторы, Алиса рухнула в кровать, привычно обняла Сашину подушку, уже утратившую его запах. Но этот запах всё равно каким-то неведомым образом оставался с ней, принесённый ветром. Как привет из далёкого далёка.       Уже на самом рубеже сна и яви Алисе вспомнилось то, что однажды, смеясь, сказал ей Саша. Она не успела подумать, какое значение это имело сейчас: трясина сна утянула её в себя. Но слова остались.       «Детка, байкеры не умирают. Они превращаются в ветер».