Я ведь всё ещё лучник хана...

      Тонкие стебельки высохшей под палящими лучами бледно-желтого солнца травы тихо и таинственно шуршали, и этот шёпот сплетался в древнюю, намного древнее, чем всё вокруг, мелодию. Небо неясной синевой уносилось куда-то вдаль за линию горизонта, дальше, чем может увидеть человеческий глаз, дальше, чем пролетит пущенная наугад стрела. Тяжёлый знойный воздух был полон различных запахов: пыли, земли, мокрой кожи и лошадиного пота, крови… Мерно и спокойно вздымались и опадали бока коня, в такт этому дыханию звенела сбруя, мягко пружинила рыхлая почва.       Степь жила своей обычной, не зависящей от безумных людских метаний, жизнью. Высоко, а с земли казалось, что почти вровень с легкими, неспешными, задиристо кучерявыми облаками, летел орлан. Под ногами возились привыкшие к громким разговорам, спорам и крикам, лязгу оружия и топоту копыт мыши, занятые какими-то своим, не менее важными, чем всё остальное, заботами.       Однако разделять безмятежность природы осталось недолго. Жёсткий, чёткий порядок всколыхнулся и по рядам всадников прошла упругая волна.       В уши бьет резкий свистящий боевой клич. Руки будто бы сами тянутся к туго набитому колчану, ещё мгновение — и первая стрела словно острый кинжал прорезает воздух, оставляя после себя лишь слегка гудящую тетиву. Время начинает мчаться со скоростью, которой бы позавидовал любой арабский скакун. Всё сливается в единую картину, кругом мелькают давно уже ставшие незнакомыми лица, топот копыт вторит гулкому стуку сердца, слышны крики, ржание, свист и стоны, звучат мольбы и проклятья. Тело ритмично покачивается в седле, глаза с непостижимой точностью оценивают расстояния, ведь каждый метр здесь — это чья-то жизнь, и может оказаться, что твоя, седьмое чувство подсказывает как будет лететь стрела, пальцы подчиняются ещё толком и не отданным приказам. Колчан постепенно пустеет…       Всё заканчивается так же, как и сотни раз до этого, где-то здесь и когда-нибудь не сейчас. Она почему-то знала, что с лёгкостью могла бы разглядеть цвет оперения той стрелы, оценить огранку наконечника, восхититься её чётким, стремительным полётом, хотя это, скорее всего, было за гранью человеческих возможностей. С той же лёгкостью она могла бы, в тот же самый момент одними коленями, плавным движением корпуса, спокойной командой почти полушёпотом направить коня чуть вбок, пригнуться, едва заметно сместив центр тяжести, довериться оберегающему её чувству и избежать этой неотвратимости, а после продолжить давно выученный танец битвы. Но она этого не делает, стрела уверенно настигает свою цель так и не встретив ни сопротивления, ни даже удивления. Горячее пятно медленно расползается по груди, шум в ушах заглушает все, теперь ставшие неважными, звуки, вместо дыхания изо рта вырывается хрип. Лошадь по инерции скачет дальше, не до конца опустевший колчан падает на землю…       Нестерпимая боль в груди заставляет её, всё ещё видящую перед глазами бескрайнюю монгольскую степь, проснуться и резко сесть в кровати. Она плачет, задыхаясь, руки лихорадочно шарят по грудной клетке, будто бы пытаясь найти ту злополучную стрелу, вытащить её, предотвратить уже случившееся, глаза застилает пелена прежде прожитых картин, во рту чувствуется привкус крови, виски бешено пульсируют.       Её крики будят его. Он вздыхает, бережно обнимает её за вздрагивающие плечи, нежно шепчет что-то и успокаивающее гладит по голове, а потом протягивает заготовленный заранее стакан воды. Она судорожно сжимает одеяло, стакан дребезжит в её руках, но боль в груди постепенно утихает, и она начинает глубоко дышать. Степь нехотя покидает её сознание, обещая вернуться будущей ночью…