Я ведь всё ещё лучник хана...

      Именно так проходят дни, недели и долгие, напряженные месяцы, наполненные рутиной: трамваями, забитыми людьми до отказа, очень важными рабочими бумагами, которые непременно нужно было подготовить «до вчерашнего дня», — а также чужими горестными и тяжёлыми воспоминаниями, путанными снами и ещё этими его сочувственно-раздражительными взглядами и советами обратиться к врачу.       Женщина приходит домой сильно уставшая и порядком голодная. Под её глазами залегли глубокие тени, в её руках тяжёлые сумки с продуктами, в её мыслях невесёлые картины будущего и мрачные мотивы настоящего. Его еще нет, и дома также пустынно глухо как и в душе.       Она медленно проходит на кухню и будто в полусне ставит — наполовину полный, как сказал бы он, — чайник на плиту. Садится за стол перед чашкой, направив потерянный, ничего не выражающий, взгляд в окно, за которым было видно лишь невнятно-серо-синее небо. Потом переводит взгляд на дно чашки и её неожиданно поглощает мрак…       Женщина вновь оказывается в степи. Трава приветливо шелестит, солнце неустанно греет, ветер игриво перебирает пряди волос, легкий и невесомый, как дыхание младенца. Пахнет прогретой землей, костром и чем-то похожим на сено или лекарства. Вокруг люди — пешие, конные — все знакомые лица, глубоко внутри — непоколебимая вера в собственные силы и в свою правоту, вера в то, что всё будет хорошо. Ах, если бы она только знала, чем это всё кончится, может тогда, в том самом коротком мгновении, затерявшемся среди веков, лучница бы не сделала шаг навстречу темноте.       Яркая вспышка внезапной боли развеивает это видение, и оно сменяется другим. Она видит ясное, глубокое, жизнерадостно-синее небо, склонившуюся над самым носом сочную ароматную травинку, чувствует порывы сухого ветра, прибывшего сюда из чужих земель, чтобы рассказать сидящим у костра бродягам нелепые истории о странных, но так по-человечески похожих на них иноземцах. А ещё, очень тихо, словно сквозь толстую стену, она слышит свист стрел и лязг оружия, крики, стоны, молитвы и проклятия, она едва чувствует как кровь слабыми, утихающими толчками рвётся наружу. Ведь всё это теперь не важно?       Девушка словно резко выныривает, отряхивается и судорожно хватает ртом воздух. Ей понадобится несколько минут, чтобы немного прийти в себя. После она залпом выпивает стакан резко пахнущей прозрачной жидкости и задумчиво смотрит на его пустое дно. Её так до конца и не отпускает. Всё тело дрожит, будто сопротивляясь давно утвержденному ходу событий, ещё не опьянённый разум бурно протестует, не согласный нести ношу чужих воспоминаний, глаза лихорадочно ищут на полу опустевшую бутылку. Стакан выскальзывает из рук и разбивается вдребезги. Девушка болезненно вздрагивает. Мелкими штрихами по рукам начинают алеть порезы. Перед глазами снова встаёт страшная пелена…       Из очередного видения женщину резко выдёргивает свист закипевшего чайника. Она делает глубокий вдох, будто до этого затаила дыхание, и, не глядя в чашку, наливает себе кипятка трясущимися руками. Внимательно всматривается в густую сеть складок на ладонях, не увидев порезов, чуть успокаивается.       Женщина качает головой и приобнимает себя за плечи — воспоминания девушки часто для неё даже более мучительны и реальны, чем картины из жизни лучницы. То ли потому что свежее, то ли потому что более понятные и эхом отзываются в ней самой, вызывая сочувствие и щемящую тревогу. Что же после стало с этой девушкой?