Vampy red

Прости, папа. Я очень плохой сын. Дилюк ненавидел время. Отвратительно тягучее и вязкое, неважно — хмурое дождливыми вечерами или солнечное от смеха парня напротив — оно убивало его медленно, сцеживало по капле остатки терпения и самообладания. Он ждал уже много лет. Дилюк в точности знал, как начнёт разговор, в какую позу станет, как сложит ладони в молящем жесте, как выглянет загнанным зверем из-под длинной красной челки на него. Дилюк тяжело вздохнëт, откинет волосы, сглотнет сухость в пересохшем годами горле, сделает неуверенный шаг вперёд и будет ждать приговора. Он получит ответ честный не словом, но взглядом, поймёт то, что останется между строк, а дальше… Будь что будет. Он вытерпит. Вынесет. Как и жажду, что мучает его уже пять лет, заставляя кусать губы, сжимать пальцы и давиться безвкусной кровью кого-то незнакомого и отвратительного. Чужого. Он просто не хочет есть… Нет. Не так. Он хочет только его. Он нужен ему. Но этому не суждено было сбыться. К чёрту репетиции... Дилюк ненавидит дождь. Серые тучи закрыли от глаз всевышних окровавленную землю, омытую кровью единственного родного человека, и он сидел в грязи, держа ещё не остывшее тело на руках. В нос вбивался запах свежего металла, и ему было стыдно от того, что снова голоден. Даже сейчас, вот так, он остаётся зависимым. Кэйа не успел. Но винил Дилюк только себя одного. Пока что... Их разговор сразу пошёл не туда. Заученные фразы, годами срежессированный спектакль, мольба в глазах Дилюка… Нет же. Ему, оказывается, тоже было что сказать. Заученные фразы, годами срежессированный спектакль и мольба отражалась не в тех глазах, а в голубых. И Дилюк не говорил, а слушал, скованный оцепенением и ужасом приговора, что так жестоко нёс Кэйа. Возненавидеть в одно мгновение оказалось на удивление проще простого. А поэтому Дилюк делает шаг вперёд, сжимает пальцы на смуглой шее, второй ладонью откидывает длинную прядь тёмных волос. Кэйа хрипло засмеялся. — А я мог бы и догадаться, вот незадача, — сказал он, прежде чем вскрикнуть. Ведь глаза напротив горели звериным пожирающим огнём впервые. Дилюк впервые в жизни вспорол клыками живое тело, и ему было сладко сладко сладко сладко сладко… Слезы соленые текли по щекам, смешанные с дождевой водой, а ему всё равно сладко сладко сладко… Вкусно. Сочно. Жертва трепыхалась в руках, сжимала пальцами лопатки, рвала одежду, хотела сохранить жизнь из последних сил. Дилюк готов был уйти вослед, впервые вкусив запретное. Ржавое солнышко — ангельский душой мальчик с клыками — остался совсем один, так чему теперь ему улыбаться? Зачем существовать? Для кого? Он еле дышал, поглощая тёплую кровь, впивался всё глубже зубами, наполнял желудок живительным ядом. Нет. Снова не так. Он дышал им, покуда дышал тот. Хоть на миг почувствовать так близко, так непозволительно и греховно... Его живот вспорол острый потрескивающий лёд, и Дилюк замер, не чувствуя боли кроме мимолетной вспышки. Коварный лёд. Обманчивый лёд. Дыры в животе будто бы и не было, лишь холод. Он оторвался от него и осел на мокрую чавкающую землю. Потоки ливня смывали с губ и подбородка красное, смешивали ручейки разной крови больше не близких людей в один. Кэйа качнулся на ветру. Кэйа устало прикрыл глаза. Возвышаясь над зверем прошептал: — Чем я хуже тебя? Он положил руку на изгиб шеи: сверкало, искрилось льдом, порхали снежинки, и он был невыносимо красив, примораживающий кровавое месиво своей новой магией. Ему так шёл снег. Ему до одури шло быть предателем. И Дилюк тогда подумал: наверное, так и должно было случиться. — Ты ничтожество, — прошептал Дилюк в ответ. И я ничтожество — не сказал. Я люблю тебя — запретил. Ты нужен мне — не простил. Кэйа вздрогнул, снова качнулся от порыва ветра и упал на колени, уронил голову на плечо так доверительно и беззащитно, подставив рану ближе к лицу. — Тогда добей. Красные глаза померкли. Он дышал им. Таким сладким, нужным, единственным и отвратительным... — Ну же. ... сглотнул вязкую слюну вперемешку с любимой кровью... — Дилюк? — тихим шепотом на ухо, теплющейся надеждой, так... желанно. ... он не был голоден. Больше нет. Тяжёлые холодные капли дождя застилали глаза сплошной стеной, и Дилюк не видел ничего вокруг себя. Лишь обнимал за плечи человека, которого убить не способен, чей вкус — наслаждение, а предательство — личная кара. Что скажет отец? Ах, да... Кэйа совсем обмяк. Кажется, потерял сознание. Дилюк зализывал его раны, прежде чем уйти навсегда, чтобы не осталось на этой карамельной коже ни единого шрама, напоминающего о его слабости и нём самом.

Прости и прощай, любимый предатель.

***

— Полуденную смерть. Бокал. Дилюк смотрит в ледяную радужку, снежинку зрачка. — Мф. Дилюк наполняет бокал крепким, искрящимся, прозрачным и добавляет красное густое и терпкое. Кэйа внимательно следит за его движениями. — Можно вопрос? — Мф. Плохая идея, мастер Дилюк, плохая — позволять ему так разговаривать с тобой, будто ничего не произошло. Плохой идеей было вообще сюда возвращаться спустя столько лет. Плохо — выходить хозяину заведения как холопу за стойку всё чаще и чаще за последние месяцы. Плохо — вдыхать запах его тела, отдающего женскими духами, лилиями и морозом — и не иметь воли прекратить это безумие. — Так ты поэтому не любишь красное вино? Поднесенная рука замирает на мгновение, отдавая бокал клиенту. — Я не люблю алкоголь вообще. — Правда? — Кэйа внезапно улыбается ехидно и дерзко, — А если он... — он выдерживает паузу. — ... в крови? Глаза Дилюка, обращённые к столешнице вспыхивают алым, ярким и злым, и он тут же прикрывает их, отворачиваясь. — Ого! Вот так новость, Дилюк. Тебе нравятся особенные коктейли… — Заткнись, — шипением и предупреждением. — Хочешь выпить? — Что? — сипло. Он смотрит на человека напротив, на ожившее прошлое, на так и не угасшую жажду, а Кэйа как ни в чем не бывало осушает бокал залпом, большим пальцем стирает каплю с уголка губ, и улыбается. — Хочешь мой коктейль? Хочешь меня? О, Кэйа, да. — Иди к чёрту. Альберих заливисто смеётся, запрокинув голову, показав чистую кожу шеи, на которой когда-то были дыры от клыков и зубов, глубокие шрамы, которые Дилюк решил не оставлять, на потеху себе. Коварный ублюдок. Ему до одури шло быть предателем... — Я так и знал, Дилюк. Но, раз ты мой... любимый... бармен, я бы хотел отблагодарить тебя так, как никто не сможет в этом городе. И тоже немного побыть барменом. Ублюдок. Сволочь. Как он только может... Он тянется к сапогу — Дилюк как в замедленной съёмке наблюдает за его движениями — достаёт маленький кинжал, вертит в руке, играет. С кем? — Кэйа, нет, — позорно сипло. — О-о-о, да. Капля крови бесшумно падает на столешницу, а Дилюку кажется, что с таким невыносимым грохотом, что закладывает уши, и алым вспыхивают глаза. Кэйа наклоняется к нему очень близко. — Хэй, отвернись, а то заметят, — он кивает на единственный занятый столик в углу и кладёт пальцы на подбородок Дилюку, поворачивая его голову. — Такой голодный. Попробуй. Сжатых губ касается подушечка пальца. Губы размыкаются, язык слизывает каплю крови. Он не может отказать, он хочет его попробовать, он невыносимо голоден, а если Кэйа рядом, то ещё невыносимей. — Ох… — выдыхает Кэйа. Дилюк обхватывает палец губами и тянет из ранки кровь... — Люк? ... поднимает расфокусированный взгляд. — … Жарко. Вкусно. Хочется ещё. Глаза в глаза, и мир съезжает по орбите... Кэйа вырывает руку, едва не опрокинув бокал со стойки и роняет голову вниз. У него ходят скулы. Вот оно. Да. Ещё, Кэйа. Ещё твоих эмоций, твоей растерянности. Дай мне больше. Ты переиграл. Дилюк изображает спокойствие. — Я не почувствовал алкоголь. — Ты! — шипит Кэйа и вскидывается. — Я не ожидал, что ты… Мастер Рагнвиндр — сама невозмутимость — лишь приподнимает бровь в немом вопросе. Сэр Альберих (да неужели) нервно приглаживает волосы на голове и смотрит на порез — уже затянулась. Хлопает глазами в неверии. — Это… как? — Ты знаешь, как. — Но это же не ты сделал. Дилюк в ответ лишь пожимает плечами. Жарко. И всё равно жарко. Он хочет ещё. Но давит равнодушным взглядом, будто ничего не произошло, будто всё так и должно быть, но Кэйа всё равно понимает, что это, черт возьми, не должно быть так легко и непринуждённо. Дилюк не должен быть настолько спокойным. — Ещё бокал, мастер, и жду Вас после закрытия у ворот, — чеканит слова Альберих, слишком серьёзно вглядываясь в яркие глаза цвета свернувшейся крови. — Мф, — снова пожатые плечи. Но не отказ. Не отказ же? Дилюк смешивает коктейль.

***

Кэйа курит третью сигарету подряд, прижимаясь спиной к городской стене, подняв голову к чистому звёздному небу. И звёздочки мерцают, подмигивают ему откровенно и пошло.       Давай, Альберих, дерзай! Либо мгновенная смерть, либо... Слышатся шаги. Он резко поворачивает голову, неверя. Тотальное спокойствие — Дилюк Рагнвиндр — окидывает его презренным взглядом, подходит ближе и огибает надменно, словно кучу мусора, направляется за врата. Но это всего лишь игра. Дилюк вертит головой, высматривая подходящее место, чтобы вгрызться в чистую шею, глотнуть сладкого яда и зализать тщательно и страстно упругую кожу. От этой мысли его ноги подкашиваются, ведь сегодня всё будет иначе. Должно быть иначе. Небольшой причал для лодок, тёмный, низкий – Дилюк подходит ближе и скрывается из виду, прыгнув под тот ловко и бесшумно. Он может убить Кэйю так, что не подкопаешься, свернуть шею, порезать вену и испить досуха, и Кэйа знает об этом. Каждый шаг дается словно на эшафот. И всё же... Кэйа спрыгивает под причал вослед. Холодные длинные пальцы тут же обвивают его шею и прижимают лопатками к деревянной балке, а в ночной темноте горят глаза хищника, схватившего жертву. — Люк? — хрипит он сдавленным горлом. Неужели сейчас добьёт? Но Дилюк приближается, ослабляет хватку, гладит пальцами горло, выпирающую косточку, скользит к ключицам, по груди... вслушивается в ритм бешено скачущего сердца под ладонью и частое дыхание сквозь сжатые зубы. Ближе к телу, и Кэйа роняет тяжёлый вздох, ощутив Дилюка невыносимо близко к себе, горячее дыхание в волосы над левым ухом, шумное, частое, сбитое, голодное. — Боишься. — Шепчет Дилюк сладко, подвинув прядь носом, глубоко вдыхает и выдыхает, ластится по краю ушной раковины, а руки его зачем-то скользят по талии, невесомо касаясь ткани рубашки, и замирают на широком поясе. — Нет, — возражает Кэйа. Он врёт. Но уступить своим желаниям не в силах. — Лжец, — шепчет Дилюк снова, от чего тело вздрагивает, а кровь приливает ниже, и это плохо, нужно успокоиться, нужно… — А! — болью прошивает до цветных мушек перед глазами. Дилюк вонзает клыки медленно, будто наслаждается мукой: они не настолько острые, чтобы как лезвием ножа, что и не заметишь. Они рвут кожу с противным скрипящим звуком. Кэйа хватается за чужую спину, откидывает голову назад, стискивает зубы в надежде стойко вытерпеть это, пока боль не прекращается, сменяясь жаром. Дилюк прижимается ещё теснее, всем телом давит, дышит шумно и глубоко, высасывая из двух маленьких аккуратных ранок кровь, чуть не стонет от наслаждения, и Кэйе от этого горячо. А после осознание накрывает волной возбуждения — его точно не убьют. Дилюк залижет шею своим гладким языком, не оставив и следа, как в тот раз и, возможно, вскоре повторит муку, потому что Кэйа позволит, попросит, заставит — Дилюк будет его. — Дилюк, — говорит Кэйа, решившись, кладёт ладони на талию, сжав пальцы по точеным худым бокам. — Что? — шепчет вампир в шею, на секунду оторвавшись от добычи. — Я хочу тебя. Дилюк замирает на десяток секунд, не дыша. А после его руки медленно скользят ниже, он притирается бедрами, и Кэйа тут же готов задохнуться на месте. Дилюк широко облизывает ранки, ведёт кончиком языка выше, втягивает мочку уха и шепчет: — Я тоже. Кэйа впивается в губы с металлическим привкусом с остервенением, кусает, терзает, как недавно его шею, старается отомстить за годы, прошедшие в одиночестве и холоде, подаренном огненным человеком. Дилюк двигает бедрами в нетерпении, у него тоже эрекция, и Кэйа стонет тихо прямо в рот, не выдерживая этот танец, отстраняется. — Давай уже. Его руки тянутся к поясу, пряжка тяжёлая, широкая, держит узкие чёрные брюки аристократа, на рубашке пара нижних пуговиц лишние — закрывают худой твердый пресс, а если запустить руку под одежду, то гладкое и горячее ложится в руку, и Дилюк тихо охает от удовольствия. Кэйа кружит их, меняя местами, и теперь уже Дилюк прижат к балке, но после скорого поцелуя Альберих резко падает на колени. — Кэйа, не надо… — просит Дилюк, хватая за плечо и тянет встать, но Кэйа отмахивается. — Нет. Я хочу, — а в голосе решимость и жажда. Рот горячий, язык склизкий и мокрый, Дилюк давит в себе желание толкнуться глубже, будучи джентельменом всегда, и Кэйа ритмично двигается так, как может, совсем неловко и неумело, и Дилюк не сразу в это верит, потому что эта решимость железная не вяжется с его неопытностью. Кэйа расстегивает пуговицы кавалерийских штанов, сжимает ладонью себя и двигается синхронно, стонет горлом, и дрожь проходит по плоти. — Кэйа… Он не выдержит этого долго — слишком давно никто не касался его — да и хочется побыстрее, чтоб не мучить старающегося взять поглубже Кэйю, да только зачем он пытается, если и без того настолько хорошо, что глаза ищут за что бы зацепиться всё выше и выше, стремясь к небу. — Кэй, помедленнее, — шепчет Дилюк и гладит по волосам, стараясь унять его пыл, а тот только усмехается и ускоряется. — Ах… Ты… такой… — Какой? — отрывается Кэйа, усмехнувшись, и снова, с каждым движением всё лучше и крепче. Дилюк отвечает стоном сквозь ладонь, зажимающую рот, но всё равно выходит громко, и чуть оседает ниже. А Кэйа ойкает от неожиданности, сплевывает, а после падает головой на бедро к Дилюку и продолжает двигать рукой, пока совсем скоро не вздрагивает плечами и шумно выдыхает. Жадно, второпях, в темноте под мостом из сырой древесины с запахом болота и гнилой травы. Слишком грязно. Не так, как хотелось бы обоим. Кэйа брезгливо вытирает ладонь о траву, а после замирает в задумчивости. Дилюк застёгивается пряжку ремня и неловко протягивает ему руку, и тот на негнущихся ногах тяжело встаёт. — Не нужно было, — говорит Дилюк, внимательно рассматривая раскрасневшееся лицо и припухшие губы. А Кэйа в ответ широко но притворно улыбается, заправляет рубашку в брюки и откидывает с плеча прядь волос, выглядя позабавленным. — Знаешь? — недолго осматривает Дилюка с ног до головы, взъерошенного, немного потерянного. — Я любил тебя. Он отворачивается, задирает голову к небу, на десяток секунд прикрыв глаза, дав Дилюку время свыкнуться с этой безумной информацией, и теперь выглядит бесконечно уставшим и измученным. Это правда — осознаёт Дилюк с отчаянным желанием выплюнуть заполошное сердце из горла. — А сейчас? — выдавливает он шёпот. Под лунным светом лицо Кэйи кажется потусторонним, глаза горят ярче, мерцает звёздочка и тянется вверх, к своим. Он тихо вздыхает. — Если позволишь. Дилюк подходит ближе, пальцами касается подбородка, заставляя посмотреть на себя. — Прошу. Кэйа вздрагивает, приоткрыв рот. И Дилюк ластится к нему, тянет руки в объятия, проводит носом по волосам, карамельной коже, пахнущей вкусно и сладко, оставляет на щеке лёгкий поцелуй и линии подбородка, успокаивает поглаживаниями мелкими по спине, когда Кэйа дёргается от прикосновения мокрого языка к шее, и проводит широко, зализывая уже не кровоточащие ранки. В этом больше нет необходимости, но ему просто нравится это делать. Шепчет на ухо тихо с дрожью охрипшего голоса: — Прошу, позволь и мне любить тебя.