пряный мёд с тоской.

за осью кричащих лиц я, кости чужие дробя, в перепутанных кем-то страницах, всегда искала только тебя.

      Предолимпийский сезон давался немного нервно, как это обычно бывает; контрольные прокаты прошли не самым удачным образом почти для каждой фигуристки из штаба Тутберидзе — Саша, исключая необходимость художественной подачи программы, работала на технику, Аня, восстанавливающаяся после травмы, отказалась вставлять элементы из ультра-си. После этапа Гран-при воодушевление и разочарование столкнулись в своей извечной борьбе. У Ани — золото, все улыбки мира, но стабильно общее не признание, у Камилы — серебро, очередной рекорд и звание уникальной девочки, у Лизы — устойчивое замыкающее место в тройке, счастье безмерное и вера в то, что случилось чудо. Саша после травмы не вошла даже в десятку; программа, насыщенная заваленными прыжками из ультра-си, не дала ожидаемого головокружительного успеха. На чемпионате России все медали разобрали воспитанницы Тутберидзе — ожидаемо и вполне справедливо. У Камилы, за которой титул олимпийской чемпионки закрепили еще после знаменитой девочки на шаре, первая ступень пьедестала и искренняя вера в человечность большого спорта. У Саши, недовольной прыжковым набором и рассекающей воздух звучно, своей скоростью, вторая; она скептически относится к поздравлениям и улыбается так, ради приличия, коря алогичность судей про себя, потому что разрыв между ней и Ками столь несправедливо велик. У Ани, спокойной и вполне довольной, заслуженная третья: после идеальной короткой программы нелепые ошибки в произвольной были неожиданны; в рассеянной несобранности и всеобщей суетливости она теряет суть происходящего, растворяясь в ликующей толпе безликими силуэтами. На чемпионате Европы моральные силы определённо заканчиваются, после перегруженных тренировками будней хочется коньки с истерикой запихнуть на самую дальнюю полку шкафа, чтобы ничего не видеть, никого не слышать и не чувствовать гудящей тяжести в ногах. Заголовки во всех новостных сводках о фигурном катании выдвигают предположения о грядущей олимпиаде. У Камилы второе золото важного для сезона старта, ощущение собственного превосходства и гордо расправленные плечи, а ещё длиннющие ноги от ушей. У Ани в этот раз вполне заслуженное серебро, но они с Сашей балансируют друг от друга в паре баллов, теряя уверенность в нахождении собственных границ. Саша в конце лидерской тройки, по ней трудно выявить недовольство, как и в Ане — потому что они всё ещё решительно побеждают, просто в других вещах.       Они побеждают, когда играючи носятся друг за другом в раздевалке, стремясь отобрать завоёванный металл. Они побеждают, когда громким смехом рассыпаются под невероятно высокими потолками Хрустального и с трудом переходят на подавленное хихиканье, чтобы не разлагать установленную Этери Георгиевной дисциплину. Они побеждают, когда делят на двоих одно яблоко, стащенное почти незаметно из столовой под добрый смех повара, готового отдать им хоть ведро, потому что обе забыли и деньги, и обед с собой, и, кажется, головы. Они побеждают, когда из множества существующих альтернатив выбирают провести единственный выходной в неделю вместе, пусть и посвящая его учёбе или другим важным делам. Если Саша неожиданно оставляет в уголке губ короткий поцелуй, определённо становится не до остального; Аня отдаёт ей каждый из рваных полувздохов, длинных поцелуев — вместе с ними лишает Сашу возможности существовать автономно. Они побеждают, когда заставляют друг друга умирать от переизбытка концентрированной нежности во взглядах на награждениях или в случаях, если находятся слишком далеко, чтобы друг друга касаться. Они побеждают, когда в неистовстве чужих стычек занимают нейтралитет, выбирая исключительно друг друга, как бы ни были не правы. Они побеждают, когда в раздевалке рассыпчатый хаос прикосновений оставляют на разгоряченных телах, остаются подкожным шёпотом в голове. Они побеждают, когда перед награждениями успевают обменяться смешками и задорно-игривыми объятиями, утопая в их случайной нежности.

Они побеждают только тогда, когда вместе. В ином случае, даже если с золотой медалью на груди, но в отсутствие друг друга — проигрывают.

если будешь по мне грустить, обещай, что тоска будет доброй. выбор лёгок — убить/полюбить, сердцем полным иль ядом кобры.

      Олимпиаде, прошедшей по крайне незапланированному сценарию, все-таки удалось их разлучить. Саша такой проверки не выдержала; сдали истрепанные нервы, опустились усталые руки и сломалось что-то очень важное внутри. Аня Сашиной обиды отчасти не понимала, потому что серебро — тоже почётное место в тройке, какой бы амбициозной она ни была; и оттого расстраивалась, но старалась не досаждать своим присутствием — по Саше было абсолютно понятно, что ей становится некомфортно в компании Ани. Саша, потерявшая всякое ощущение мира и времени, переживала исключительно свою собственную драму, сломленная и с чувством ущемленного самолюбия, не стремилась становиться матерью Терезой и в ещё больший ущерб себе заботиться о чужом благе. Ане, которой просто не досталось всеобъемлющей радости ввиду стремительно развивающихся вокруг грустных сценарных линий, было чуть легче, поэтому она переживала за двоих.       В Москве они не общались больше месяца — после неемких и затратных разговоров в номере, от которых по ребристым обоям напряжение скакало электрическим высоковольтным током, они были попросту истощены. Аня до отчаянного Сашу пыталась понять и поддержать, вернуть её в зону привычной говорливой назойливости, от которой часто в ушах звенело с оглушающей силой. Саша не особо стремилась к восстановлению — ей нужно было время пострадать, потому что подвернулся удачный повод. Грустить о серебре она перестала ещё до улета из Пекина: раз так сложилось, у неё будет повод поехать на олимпиаду две тысячи двадцать шестого года. Сталкиваясь в Хрустальном, не здоровались; исчезали в замысловатых переплетениях коридоров, изредка обменявшись кивками. У Ани сердце предательски ныло, а кончики пальцев неприятно покалывало; Саша была как музейный экспонат — ни трогать, ни смотреть нельзя. Саша, ломая себя и комедию, совершенно забывала под оковы льдистой сдержанности прятать нескончаемое и невероятное тепло в глазах — оно существовало там только для Ани.

И всё бы ничего, если бы не Сашины ночные кошмары.

ты знаешь, без твоего тепла мир в секунды становится жутким. всю себя отдала — или сколько смогла, чтобы вновь не лишиться рассудка.

      Саша не просто плохо спит; из-за реалистичности пугающих её вещей она предпочитает проводить длинные ночи, совершенно не смыкая глаз. Саша, лёжа на спине, смотрит исключительно вверх, ищет несуществующие дефекты в белизне натяжных потолков. Саша находит только корявые лапы неведомых чудищ, тёмными тенями бегающие по всему пространству комнаты — этого не видно хорошо, потому что Саша едва ли может пошевелиться от ужаса, сковывающего её тело, но достаточно развитое боковое зрение услужливо предоставляет возможность бояться ещё сильнее. Чёрные смазанные силуэты устраивают шабаш под ритмичные завывания холодного ветра, раз за разом выбирая для милых встреч именно это помещение; Саша не может отвести глаз. Они ползут, приближаются из самых дальних углов, щекочущими мурашками оставляя нежеланные прикосновения по всему цепенеющему телу, издевающимся хихиканьем стрекочут в ушах. Чьи-то костлявые пальцы въедливо и вальяжно ползут от шеи к макушке, острыми ногтями пробивают нежную кожу, выпиливают дырочки в костях черепа — этот процесс сопровождается усиленными галлюцинациями, тихим скрежетом и адской болью где-то в висках. До того, как первые солнечные лучи разбрасывают по мраку ночного небосклона свои огненные оттенки, из Сашиной головы вытягиваются все хорошие эмоции; там становится так же темно и холодно, как в комнате, которую покинул дневной свет.

Там становится пусто.

      «Саша», — издевается неизвестный голос, заставляя затыкать руками уши до треска костей. Саше хочется раздавить череп, чтобы больше этого не происходило.       «Милая, глупая Саша», — не унимается этот голос, — «Не старайся, это не поможет. Тебе ничто не сможет помочь», — злобный хохот, отталкивающийся и рождающийся в вакууме между барабанной перепонкой и ладонью, зажимающей ушную раковину, заставляет Сашу думать, что в пору бы вещи собирать и в больницу. В ту, где стены белые-белые, возможно мягкие, и врачи почти добрые — с кучей лекарств и уколов, превращающих людей в овощи. Саша ныряет с головой под одеяло, включает фонарик на телефоне, отгоняя от себя наступающую мглу. Пиликающий гаджет предательски сообщает, что служить ему недолго: батарейка садится, негодная.       «Са-а-ша-ша», — голос противный, скользкий и как будто ощутимый физически; у Саши от него волосы дыбом и учащенный пульс. Лишь бы скорее рассвело, — «Саш-ш-а-а, к чему эти детские игры? Ты же знаешь, что от меня невозможно спрятаться, нельзя спастись. Этот свет тебя не спасёт, внутри ты мгла, темень кромешная, ничтожная. Как и я, Са-ш-ш-а», — и сердце останавливается, кажется, перегорев от скорости собственной работы.       Саше не хватает Ани с её извечной заботливой тревожностью и тёплыми-теплыми прикосновениями постоянно холодных рук. Саше не хватает её родных объятий, в которых спалось сладко и до смешного крепко — даже третий будильник вряд ли смог бы пробудить, свалив усталостную тяжесть с век. Саше не хватает Ани, которая рассказывает стихи Цветаевой на память, читает с выражением вслух странные книги, найденные ими вместе на какой-то замызганной барахолке и купленные за бесценок. Саше не хватает Ани, которая гладит её по волосам долго-долго, напевает ей спокойным голосом убаюкивающие мотивы неизвестных колыбельных. Саше не хватает Ани, раз за разом возвращающей её в детство — туда, где можно абсолютно ни о чем не беспокоиться, потому что за тебя всё обязательно решат, начиная цветом носков и заканчивая меню и распорядком дня.       Саша, у которой память на цифры ужасная, в нескончаемом смятении набирает только один слишком знакомый номер, слышит в трубке сонливое «Алло», потому что время уже почти за час ночи, и тихо просит приехать. Ответ услышать не успевает, потому что телефон разряжается. Саша остаётся под одеялом, потому что там безопаснее — по её мнению.       Аня, разбуженная посреди ночи, понять не может, издевается ли Саша или действительно что-то произошло. И что же стоило в такой сомнительной ситуации делать?       Пока Аня размышляла о вечном, в Сашиной комнате продолжалась чертовщина. Теперь темнота, ненадолго отступившая благодаря свету фонаря, надвигалась с утроенной силой, как живая баррикада чего-то с невероятно громким треском ломающегося. В какое-то мгновение звуки казались Саше хорошо узнаваемыми, но, не желая вновь слышать злостного голоса в голове, она мешала их с общим, белым шумом, топила их в тишине. Саше казалось, что она слышит что-то похожее на собачий лай — может, Тина проснулась и отчего-то тоже стала сходить с ума; или это были чьи-то душераздирающие вопли: отрывистые, тягуче-вязкие, переходящие стремительно в гудение проводов высокого напряжения. Постоянными оставались неизвестный хруст, напоминающий звук ломающихся костей, и пронзительный звук, напоминающий чей-то отчаянный визг.

в отчаянно тянущих пережитках сохраняю надежду найтись. пустоты, как и грусти всегда в избытке, ты — мой единственный шанс спастись.

      Саша сжимается в жалкий комочек на кровати, затыкает уши наушниками без музыки свято веря, что это поможет избавиться от слуховых галлюцинации — глупо, но вполне оправданно страхом.

Ужас захватывал постепенно.

      К нему невозможно было морально подготовиться, как к выступлению на важном этапе — нельзя было просто стиснуть зубы и твёрдо сказать себе: «Я смогу!», потому что в самом этом слове заложено его устрашающее содержание: коротко и ясно. Емко. Окончательно.       Тот страх, с которым Саша способна была бороться, оставался в прошлом, когда из огромных тренировочных залов, переполненных людьмии, она возвращалась в свою пустую комнату. Эта пустота наполняла её саму изнутри, каждую клеточку стремительно занимала. Каким бы страх ни был: липким, холодным или изнуряющим, он всё ещё не сыграл сыграл свою основную роль — не подготовил Сашу к последнему своему проявлению, к царю своему.

К ужасу.

      Он наваливается всем неподъемным весом на грудь, спирает лёгкие и лишает возможности вдохнуть; стискивает душу холодными-холодными лапами и кутает в плотную, непроглядную пелену непонимания. Отключается разум, каким бы обширным он ни был, чувства пляшут кадриль — или и вовсе чечётку, и Саша стремительно покидает наземный мир, пропадая в бездонном колодце безнадежности. Если повезет — рассветет рано, выведут инстинкты, ведь желание жить, равно как и пустота, пропитывает каждую клеточку организма, пронизывает её насквозь тонкими иголочками. Но на самом деле должно повезти дважды: чтобы инстинкты не подкачали и чтобы существовал путь к спасению. Хоть какой нибудь путь, хоть тропинка, хоть натянутый над пропастью канат, по которому балансировать — почти нерешительно, но старательно — трудно и не менее опасно, чем просто сдаваться. Должна быть надежда, в которую вцепятся инстинкты самосохранения, должен быть хотя бы слабенький-слабенький лучик в угольной, тошнотворно однотонной тьме отчаяния.

Но только не в Сашиной пустоте. Ужасу в ней было до безумия вольготно; он неторопливо расхаживал вдоль и поперёк, исчерчивал её сознание, выедая невидимые борозды.

      В Сашином злобном опустошении, где пропадала ее чистая и светлая душа, только ему и было место.       Слыша скрип деревянных ступеней, Саша отползает ближе к изголовью кровати, вжимается в него, жмуря глаза. Звук не исчезает — становится громче, отчётливее, и понятно абсолютно, что это шаги; Саше кажется, что тяжёлые, хлюпающие, занесшие в дом уличную грязь и слякоть. До побеления костяшек Саша сжимает пальцами одеяло, отказываясь смотреть вокруг; шаги решительно, но медленно приближаются от лестницы к двери в её комнату. Надежда, что пройдёт мимо, робко теплится где-то в пятках, соседничая с сердцем, трепещущим словно в предсмертной судороге. Ручка её двери проворачивается. Шаги слышны возле входа, ближе к окну, совсем рядом с кроватью. Саше страшно увидеть олицетворение своего страха — противное, гадкое существо с чёрными лапами и грязью под ногтями. От которого разносился бы трупный смрад по всему помещению. Саша резко распахивает глаза, когда чувствует прикосновение на плече — ее чудище пахло уличной сыростью и почти выветренной сладостью духов.       — Ты здесь, — выдыхает, притягивая на кровать. Аня разгоняет фантомные тени по щелям светом своей улыбки, тянется к Саше и прижимает её к себе, — Но как ты вошла?       — А разве я могла поступить иначе? — стягивая спортивный костюм, под которым ночная пижама, Аня укладывается рядом с Сашей, перетягивая одеяло чуть больше на себя, — Мы же в конце того года обменялись дубликатами ключей на случай экстренной ситуации, забыла?

твои руки — тепла вереница, твоё сердце — приют покоя. сон спокойный с тобой мне приснится

и не выбьет меня из строя.

      Саше уже не важно; она устраивается удобнее в чужих объятиях, вдыхает запах какого-то химозного порошка и выравнивает дыхание. Зябкие мурашки ползут по коже, и Аня, чувствуя это, старательно прижимает дрожащее тело к себе, не задавая лишних вопросов, кутает их плотнее в одеяло. Саша чувствует, как пустота вытесняется чем-то иным; медленно распространяющимся изнутри — из окрестностей, а может, и из самого сердца — теплом. Легкая грусть, чуть стискивающая горло тянущим комом, почти сразу же сменяется радостью — она до того дикая, всеобъемлющая, что Саше даже хочется плакать. И следом за ней какое-то сверхъестественное, неожиданное вдохновение, перетекающее в ласковое, бесконечно длящееся и длящееся волнение.

Над всем доминирует невыносимое желание прикоснуться к источнику собственной живости. Всего на миг, и лучше — губами. Только так отдать получится всё занятое, отобранное, невозобновимое.

      Аня путает пальцы в огневе волос, намурлыкивает что-то успокаивающее и остаётся в подсознании приятной сладостной слабостью. Аня своим присутствием защищает от нечисти, не даёт им устраивать празднества, наживаясь на чужом горе. Аня здесь для нее.       Это именно то распаляющее чувство. Это нежность, от которой никуда не деться; она заполняет грудь и горло нескончаемым ожиданием, выступает через кожу желанием, терзающим руки в непрекращающейся чесотке — желание прикасаться и гладить.       Кажется, что впервые за тяжёлую вечность Саша уснет спокойно.