пряный мёд с тоской.

      У Саши с Аней до олимпийских игр чуть больше месяца, но спокойствия, на удивление, много; в Москву тихоходом крадётся новый год. Разноцветные огоньки, переливами играющие с освещением, украшают атмосферные переулки и широкие проспекты, мощеными дорогами раскинувшиеся в центре города. В воздухе ощутимо пахнет хвоей с живых елок, продающихся втридорога в предновогоднюю неделю; Саша озадаченно петляет по рынку в поисках несчастных мандаринов, потому что все хорошие раскупили ещё с утра, а её память так не по-человечески подвела. Аня эти чертовы цитрусовые просила купить ещё в начале предыдущей недели, когда они решили уехать на каникулы отдыхать на природу, в подмосковный дом бабушки Щербаковой. Бабушка же на Новый год всегда возвращалась в город, так что на её помощь рассчитывать не стоило — об этом предупреждала сама Аня. Две недели новогодних каникул в лучшем обществе, состоящем из Ани, Ани и ещё бессчетное количество раз только Ани, радовали настолько сильно, что внутри все сжималось от сладостного предвкушения хорошего отдыха.       Уже толком не надеясь найти один из традиционных символов нового года, Саша расстроенно плетётся в сторону выхода, предвидя недовольство Ани. Конечно, по-настоящему сердиться она бы не стала, но приятного в допущенной оплошности явно было мало. Уткнувшись в телефон, Саша буквально врезается в решение своей проблемы: женщина в возрасте, держащая в руках ящик привлекательных рыжих потеряшек, явно собиралась покрыть Сашу трёхэтажным матом, пока она не сказала, что заберёт всё.       — Прелесть моя, душа моя, чего же ты молчала! — быстро изменившись в лице, женщина суетится вокруг, перекладывая в пустой ящик более привлекательные мандарины из непроданной заначки, — Ещё что-нибудь? Огурчики свежие, помидоры только-только завезли, фруктов вон смотри сколько, — Саша оглядывает полки, и глаза у неё действительно разбегаются. В задумчивости отодвигает наполненный ящик, придирчиво высматривает изъяны на кожице, но, не найдя ничего криминального, берёт ещё разных яблок, пару гранатов, бананы и грейпфруты — подойдёт для смузи или на перекус. Как-никак, они на две недели уедут, и возможность докупить что-то вряд ли будет, потому что ближайший маленький магазинчик находился, по словам Ани, километрах в пяти от поселения. Подумав ещё, Саша берёт немного разных овощей, грузит всё это в объемный мешок, расплачивается, и еле дотаскивает до такси. Теперь оставалось доехать к отправному пункту, в качестве которого выбрали Анин дом; от него удобнее было добираться, да и вещи, необходимые для поездки, были уже там. Телефонный звонок настиг уже в машине, так что ответить на него было легко, и медлить Саша не стала. Лёгкая улыбка коснулась её губ.       — Алло, — на другом конце провода голос чуть взволнован, это хорошо слышно даже без длительного диалога, — Ты ведь помнишь, что нам выезжать сегодня в половину девятого? — Аня даже не пытается сделать вид, что позвонила просто так, от того, что ей захотелось услышать свою возлюбленную, а не с целью убедиться в том, что Саша помнит об их намеченном отдыхе. Саша же по-кошачьи морщит нос, чуть фыркая в трубку.       — Ты никогда не забудешь того опоздания на самолёт, верно? — не желая портить воодушевленное настроение, Саша быстро меняет грубоватый тон на смиренную ласку. Все-таки, она обещала быть у Ани уже полчаса назад, и её тревожность была вполне оправдана, — Нют, я уже в такси, буду минут через, — кидает короткий взгляд на водителя, внимательно слушающего разговор, и смотрит на экран его мобильного, где включён навигатор, — Минут через двадцать. И целых два часа у нас в запасе. Не переживай, — Аню Сашина извечная уверенность всегда успокаивала, словно ложилась холодным кремом на раздраженную кожу.       — Как такое забыть! — смеётся Аня, прокручивая в голове свой звонок Саше из аэропорта. Они должны были улететь на море, но планы немного нарушились. Саша даже окончательно не проснулась на тот момент, когда взяла трубку, и была крайне раздражена тем, что пришлось поднять свою тушку с постели в такую рань по вине Ани, но услышав о самолёте, включила режим бешеной белки; к сожалению, даже это не помогло, — Ну, сегодня даже если ты опоздаешь, мы сможем уехать на такси, правда это будет в десять раз дороже, и платить тебе, — по тону было понятно, что Аня вовсе не злится, и Саша влюбленно вздыхает, мысленно уже прижимая её к себе, — Покажись, лиса моя, — настойчиво требует Аня с улыбкой и вопиющей нежностью в голосе, сама тоже переключается на видеозвонок, — Я скучаю, — полушепотом на выдохе делится Аня, придавая откровению ещё большей искренности. Ее взгляд наполнен абсолютным обожанием.       — Я тоже скучаю, — Саша пристально смотрит на Аню на небольшом экране, глазами очерчивает и впитывает её красоту, как необходимую для жизни влагу, — А-а-ань, — тянет Саша, пальцами крепко сжимая телефон в руке. Водитель делает вид, что оглох, чтобы не смущать, но Саше максимально плевать; о том, какая Аня невыносимо изысканная, ей хочется кричать на каждом углу.       — Аюшки? — привычно откликается Аня, вызывая у Саши ещё более широкую улыбку. Аня такая простая и теплая-теплая, от неё пахнет заботой и чрезвычайно необходимым теплом.       — Выглядишь замечательно. Ты же знаешь, что я тебя люблю? — полушепот стремительно перескочил на Сашины губы, и Аня, вогнанная в краску, закивала головой, как китайский болванчик. Ей всё ещё непривычно, но до безумия приятно слышать эти слова именно от Саши. И особенно приятен тот факт, что она ни в каких обстоятельствах не стеснялась этого говорить. Ане иногда это казалось безрассудством в чистом виде.       — Знаю, — Аня тихонько смеётся, видя недовольное лицо Саши, торопливо добавляет, — И я, и я тебя люблю, солнце моё, — и от её слов у Саши в самые неподходящие погодные условия внутри распускаются цветы. По оранжерее, выращенной Аниными силами буквально из пепла, теперь бродить можно вечно.       Их беседа ни о чем закончилась только по приезде Саши. Аня помогла вытащить ей сумки с продуктами и остатками вещей из машины, проворчала, что они всё это не донесут, но обрадовалась мандаринам; Саша смотрела на Аню чересчур влюблёнными глазами. Саша ловит её в коридоре, выхватывает пакеты, ставя их на пол, прижимает хрупкую фигурку обеими ладонями.       — Са-аш, — утыкаясь носом в шею, Аня оставляет на ней влажный след. Слышит рваный вздох; довольная реакцией, Аня повторяет свои действия.Сашин запах резко ударяет своей пряностью, дурманит и кружит голову. Тёплые руки ложатся на плечи, мягко огибают их, и всем своим телом Аня старается прижаться к Саше ещё плотнее.       — Аюшки, — по-доброму дразнится Саша, за что получает стремительный укус. Аня, целившаяся в нос, гордится собственнной меткостью, а Саша смеётся, потому что нисколько не больно, — Кровопийца! — восклицает Саша, уже давясь в приступе хохота. Аня строит забавную рожицу и тянется за поцелуем, но успевает оставить только короткое прикосновение на чужих губах.       — Девочки, — высунушившись из кухни, мама Ани, перепачканная в муке, смотрит на них тепло, но с толикой строгости, — Мы ведь не одни. Бабушка точно не поймёт, пожалейте её нервы и мировосприятие. И папа совершенно точно обозначил свою позицию касательно ваших отношений. Выпьете чаю перед отъездом? — Саша кивает, чуть дергая уголки губ вверх, нехотя Аню отпускает. Мама исчезает в кухне, Саша с Аней плетутся мыть руки.       — И все-таки, я не понимаю, как ты всё рассказала ей. Но я рада, что она нас поддерживает, — Саша, у которой родители консервативны настолько, что представить страшно их реакцию на подобного рода признания, не может до конца осознать существование более толерантных родителей.       — Мне кажется, мама бы злилась больше, если бы я ей не сказала. Я как-то раз спросила у неё, почему она оказалась не против, и её ответ был для меня вполне понятным. Цитирую: «Если бы ты видела свои глаза, когда Саша рядом, у тебя бы, как и у меня, не было бы ни единого сомнения в том, что вы встретились в нужное время, и я просто чувствовала бы себя наивеличайшим злом на свете, если бы вас разлучила». Но от папы нам все равно приходится прятаться, — немного грустно вздыхает Аня, рассматривая себя в отражении.       — Ой, я помню наш разговор лучше всего на свете. От его взглядов каждый раз мурашки по телу. Но он хотя бы терпимо отнёсся, — говорит Саша, подбадривающе поглаживая Аню по спине.       — Эй, мокрые руки! — Аня фырчит, брызгая в Сашу водой. Саша ухмыляется, сжимает ладони на её талии, обнимает со спины и оставляет за ухом поцелуй.       — Мне больше нравится, когда моё лицо становится мокрым не из-за воды, но так же по твоей вине, — горячим шёпотом обжигает кожу и вгоняет Аню в краску. Бросив короткий взгляд на дверь, Саша убеждается в том, что они закрыты, откидывает с Аниной шеи волосы и оставляет яркий засос рядом с позвоночником. Аню хочется полностью покрыть следами, заявить об её принадлежности, сублимировать и носить в кармане. У Ани ноги подкашиваются, она впивается в раковину, плотно сжимая губы, чтобы не выпустить стон, эхом разлившийся бы по кафельным стенам. Саша разворачивает её к себе, воплощая то, что сделать в коридоре не получилось. Их поцелуи всегда ослепительно яркие и до томного скрежета в животе, потому что бабочки элементарно не выдерживают нагрузки.       — Пойдем, — Ане отрываться до безумия не хочется, она рассыпается мелкими поцелуями по чужому лицу, ладонями скользит по спине, — Ты же знаешь, что нам нужно идти, — жалобно тянет Аня, взывая к Сашиной силе воли.       — Да, ты права, — Саша оставляет поцелуй на чужом лбу, дует на разгоряченное лицо и ласково за уши заправляет пряди, — Выглядишь слишком довольно для человека, который просто помыл руки, — с ощущением собственного превосходства Саша пропускает Аню в коридор, следуя за ней подобно тени.       В просторной и светлой кухне семейство Щербаковых готовилось к чаепитию; по Сашиным вычислениям это было что-то в роде традиции. Аня, вынужденная помогать, силой усадила Сашу в кресло, чтобы она не порывалась помочь, а отдохнула, и сестра, сидящая рядом, теперь допытывалась до неё с назойливыми вопросами. На столе появлялись тарелки со сладким для спортсменок и для обычных людей, которым чужды протеиновые угощения с сахарозаменителями. Аня весело оглядывала всех вокруг, что-то подпевала включенному радио, разливая в кружки кипяток. Саша в задумчивости разглядывала перемещающихся из стороны в сторону людей, выявляя концентрацию их счастья: на квадратный метр явно была превышена. Атмосфера в их просторном доме всегда была невероятно хорошей, и находится в кругу их семьи значило быть её частью.       За столом Саша и Аня сидели рядом, и если для окружающих ладонь Ани под скатертью была простым следованием этикету — очередное незнакомое правило, которому в несколько секунд можно придумать необходимость; для несведущих родственников все правила стали негласной необходимостью. Если Аня что-то делает, лучше с ней не спорить — несмотря на скромность и почти полное смирение, бесы в её голове имели отъявленные способности в ведении дискуссии.       Для Саши положение Аниной ладони было куда более ясным, чем для остальных.       Скользя вверх от колена по плотному материалу Сашиных штанов, Анина рука перемещалась от внешней стороны бедра ко внутренней, вырисовывая тонкими пальцами что-то отдалённо похожее на труды Ботичелли. Саша, пьющая крутой кипяток крупными глотками, краснеет, как Аня пару минут назад. С её стороны было довольно неразумно оставлять за Аней следующий ход перед чаепитием. У Ани из ограничений сейчас всего лишь взгляды других людей, а в противовес — неукротимое желание выбиться в ничью.       — Саш, как дела на учёбе? Ты определилась с поступлением? — интересуется Юлия, Анина мама. У Саши в голове ни одной мысли о будущем, а каждая присутствующая только об обжигающих пальцах, уже тянущих шнурки, удерживающие штаны на талии.       — Да всё хорошо, но я пока не... — ладонь Ани уже под тканью, гладит плоский живот, чуть царапая кожу. Сашу удивляет невозмутимость Аниного вида и то, с каким вниманием она смотрит на неё, считывая малейшие изменения в лице, — Не решила ещё, вот. Вы лучше расскажите, как у Вас дела, — Саша знает, что чем меньше она сейчас говорит, тем лучше. Аня, зараза, довольно хмыкает, на время задерживаясь в районе Сашиного пупка.       Пока семья Щербаковой делится своими новостями и мыслями, Саша допивает вторую кружку чая, но от чужих прикосновений в её горле нескончаемая засуха. Она подпирает подбородок рукой и вопреки правилам приличия ставит локти на стол; если Саша позволит себе разомкнуть губы, ситуация выйдет куда более неприличная. Когда Аня пальцами заступает за резинку белья, Саша бьёт тревогу, напоминая об их отъезде.       Аня склоняется к её уху и выглядит это почти по-дружески. Аня с гордостью объявляет счет: один-один. В этот раз Саша соглашается, хотя она бы добавила в Анину пользу ещё пару очков за оригинальность.       Провожаемые всей шумной толпой, получившие тысячу и одно наставление о безопасности досуга, усталые девушки наконец разместились в автобусе и приготовились ехать. Людей в салоне почти не было, поэтому в пути даже удалось понежничать. Их места были в самом конце, и спрятаться от ненужных глаз удалось без особых усилий. Убрав подлокотник между креслами, Аня скинула обувь и села спиной к окнам. У неё между ног удобно расположилась Саша — эта схема была отработана за годы поездок в лагеря и на сборы, только со временем к ней добавился немного более близкий контакт, чем для простых подруг.       — Ань, а что мы там будем делать? — Саша поворачивает голову и тянется за поцелуем, ощущает довольно на своих губах чужие. Аня ощущалась гораздо теплее, чем вязаный бабушкой свитер. Она кутает Сашу в свою огромную кофту, где для обеих места более, чем достаточно, и застёгивает их.       — На месте и узнаешь. Спи, — оставляет сухой поцелуй на мягкой коже, — Чтобы завтра мы были полны сил для развлечений. Или для очистки снега перед участком, — усмехается Аня, закрывая глаза.       Доехали они спокойно, большую часть дороги проспали, и только под утро, ощущая затекшесть и тяжесть в мышцах после долгого нахождения в одном положении, сели ровно и начали разговаривать. Их разговоры всегда честные, переполненные шутливостью и избытком прерывистых поцелуев, от которых к чертям сбивается пульс и дыхание. Саша у Ани со своей саркастической циничностью, спутанными прядями огненных волос и привычкой засыпать только на левом боку вырабатывается в дурную зависимость. Её умение обнимать выжигает вдоль позвоночника длинные шрамы, и оно же их залечивает. Чужие руки ощущаются на теле после неё совершенно иначе, как-то неправильно и грубо, ненужно. Аня у Саши в голове остаётся оборванными воспоминаниями, гаданием на полевых ромашках и самым искренним переживанием.       Саша оценивающе пробегает взглядом по резным ставням, восхищается практически нетронутой природой вокруг и с вниманием прислушивается к отдалённым шорохам. Дом, окружённый сосновым бором, встречает их приятным запахом дерева, высокими потолками и тишиной; ощущение полной свободы и вседозволенности с лихвой покрывает страх оставаться лишь вдвоём. Всё было завалено снегом, и передать эту красоту очень трудно — глаз радовался нескончаемому свету, компенсирующего отсутствие тепла. Впрочем, того тепла, что разжигало внутри девушек бесконечно высокие костры, клубами дыма вздымающиеся ввысь, было достаточно, чтобы не мёрзнуть. Положив огромные сумки на пол, девушки стряхнули руки; внутри дома жар румянцем разукрашивал щеки.       — Так, давай разденемся, я тебе всё тут покажу, а потом разберём сумки, — Саша тянется к Ане, прижимается ближе, чуть выдыхая, устраивает голову на её груди. Аня гладит её по волосам, путает пальцы в их ворохе и шепчет, что Саша — самая лучшая на свете девочка. Внутри у самой лучшей на свете девочки штурмующим океаном плещется любовь; выльется — жалко, а не выльется — разорвёт изнутри своим количеством.       — Е-е-есть хочу-у, — канючит почти по-детски Саша. Аня такую Сашу любит до тлеющих бабочек в животе, потому что её привычная серьёзность и закрытость не вызывает столь обширный спектр эмоций. Саша, возможно, выросшая слишком рано, любит, когда Анины руки возвращают её в детство; туда, где от хохота в ушах звенит, а от многочисленной круговерти цветных каруселей картинка перед глазами плывёт. Саша в Аниных руках плавится.       Потакая небольшим капризам, Аня откладывает экскурсию и разбор сумок, быстро готовит им омлет и салат на завтрак, параллельно помогая Саше разбирать продукты.       — Мы совсем как настоящая семья, только ребёнка не хватает, — Саша, подойдя к Ане сзади, тянется через неё к верхней полке, чтобы убрать крупу. Не желая упускать чудесной возможности, пытается сорвать с мягких губ поцелуй, но Аня, держащая во рту огурец, протягивается к Саше не совсем с этой целью. Вообще, Саша предусмотрительна и брезглива, но рядом с Аней она не пытается относиться ко всему с отвращением и настороженностью. Откусывая остаток овоща, Саша оставляет на чужих губах короткий поцелуй, — Моя самая вкусная, — Аня широко улыбается. Ее солнечность до слепящего хороша; глаза у Саши почти слезятся.       — Мне кажется, думать о детях ещё рановато, — Аня разворачивается к Саше лицом, мажет губами по её челюсти, — Я бы хотела никогда с тобой не расходиться. И съехаться как можно скорее. Мы ведь не разойдёмся, что бы ни случилось на олимпиаде? — Саша старается не отводить глаз, кивает и окончательно убеждает себя в том, что личные амбиции на Анином фоне меркнут. У Ани все золотые медали превращаются в металлолом, если Саши рядом нет; без неё все кажется к чертям ненужным и совершенно бессмысленным.       После завтрака они все-таки разбирают сумки и изучают дом. Аня предложила спать в гостиной, рядом с камином и на огромном диване — там стоял проектор, и любой фильм можно было вывести на стену. Саша, рассмотрев остальные варианты в виде гостевой и Аниной спален, решила, что в огромном зале будет гораздо удобнее, хотя и остальные комнаты ничуть не уступали своим убранством. Всего в доме оказалось семь комнат: три спальни, гостиная, санузел, гардеробная и кухня. Несмотря на довольно внушительные размеры, Саше внутри не было неуютно: Аня ощущалась в древесине, её запах и призрачный силуэт словно обитали здесь с самого начала застройки. Аня, всё детство вне стен Хрустального прожившая здесь, была рада, что Саша наконец стала частью её дома.       После обеда Аня обещала сюрприз, но велела одеться теплее и зачем-то взяла огромную сумку. Саша не любила неожиданность, но знала, что ей обязательно понравится. Ей нравилось от и до всё сделанное Аней для неё.       Зеленые сосны раскинули свои мохнатые лапы, пряча за ними дорогу, но Аня уверенно прокладывала сквозь них путь. Саша, совершенно не привыкшая к скачкам через глубокие сугробы, пару раз чуть не решила бросить всё к чертям. Глаза уже не слипаются от окружающей их светящейся белизны, потому что солнце медленно уползает за горизонт, оставляя на лазурно-голубом небе приятные глазу разводы цвета свежей ржавчины.       — Аня, ну куда мы идём, я уже вся в снегу! — Саша прерывает возмущение из-за того, что врезается в Анину спину. Неожиданно они оказываются на небольшой опушке перед полностью замерзшим озером, а из сумки Аня вываливает коньки — свои и Сашины, — Ну ты даёшь, массовик-затейник! Теперь понимаю, почему помочь не дала, я ведь прекрасно знаю, как лезвия по костям долбят, — смеётся Саша, падая прямо в снег. Сделав себе трон, она шустро переобувается, и Аня, самодовольно улыбаясь, следует её примеру.       Вокруг водоема почти мертвенно тихо; редкие шорохи в лесу и звучный хруст снега под лапками каких-то зверьков не давали сойти с ума от вакуумной заполненности пространства. Лед на озере толстый, но несмотря на это абсолютно прозрачный, чуть мутноватый, как поверхность пластика. Его стеклянное кружево, нетронутое рукой человека, вбирало остаточные солнечные лучи, искажая картинку отражения. Внизу плавали лениво рыбки, на удивление не замёрзшие, правда при этом крайне неактивные. Треск веток вдали намекал на присутствие в лесу белок или подобной им живности, и дух от ощущения мастабов этого зимнего царства захватывало. Все растения казались спящими, снег заботливо укутал их пушистым одеялом, а ветер, чуть покачивая могучие ветки, баюкал, напевая колыбельные — чтобы сон преждевременно не закончился.       — Да, я такая! — шнуруя ботинок, Аня бросает короткий взгляд на укутанную Сашу, холодными губами касается её красного носа; Саша, не более теплая, расслабляется от этой ледяной нежности. Это зря — Аня, быстро закончившая с коньками, кусает Сашу за кончик носа, дёргает опущенную еловую лапу, стряхивая с неё снег на рыжую макушку и стремительно улетает на озеро. Саша, почти обиженная, взлетает за ней даже не заправив шнурки.       — Вот зараза, ну я тебя сейчас, — Саша, конечно, абсолютно не хочет серьёзно навредить Ане, только немного отомстить. Их смех разносится эхом далеко-далеко, пугает лесное зверьё своим гулким откликом, растворяется медленно, уходя с надломом в разреженный воздух. Сейчас лед ощущается особенно хорошо; не нужно переживать, что лезвия по нему скрипят и проходят криво, расторопностью выбивают дырки в шероховатой поверхности. Следить за руками и отточеностью тоже не нужно, и на душе так легко от этой непринужденности, что хочется набрать воздуха полные лёгкие и кричать, пока не сядет голос. Гонки по озеру заканчиваются не скоро, но все-таки поимкой верещащей Ани; Саша обхватывающая её обеими руками, тащит в сторону ближайшего сугроба. Пытаясь кинуть Аню в сугроб, Саша спотыкается о её конёк, и они вместе валятся в мягкий снег, принимающий их, как дорогих гостей — мягкой периной.       Цепкий хват превращается в объятия. Небо над их головами темнеет, но оттенок его насыщенный, голубовато-синий. У Ани всё лицо в снегу, раскрасневшиеся щеки и иней на подрагивающих ресницах; снежинки колючей холодностью раздирают кожу, но эта боль вовсе не ощущается, когда Сашины глаза смотрят на неё с невыносимой нежностью, отдавая небесной голубизной. У Саши губы маняще-сладостные, потрескавшиеся от холода и Аня никогда не может устоять. Её порывы нежности отчаянные, сильные и самые душевные, от их тщательных прицелов Сашино сердце покрывается мурашками.       Целоваться, лёжа под покровом беззвездного и тёмного, совершенно не романтичного небесного шатра в сильно минусовую погоду незабываемо. Губы, разгоряченные поцелуями, немеют не только от их длительности, но и от того, что замёрзли невероятно. Саше Анины полуприкрытые глаза кажутся темными-темными, цвета кофейной нежности и остаточной горечи под ложечкой языка.       — Давай домой, а то мы примерзнем здесь, хотя с тобой я и не против, — полушепотом в губы и с нежеланием отделяться даже на пару миллиметров и на жалкую секунду. На деле их сжигающих дотла чувств хватило бы, чтобы не переживать о каких-то морозах ещё долгие годы.       Саша и Аня возвращаются домой, разжигают камин и включают музыку в патефоне на пластинках; поленья что-то шепчут в огне, вторя Земфире. Согретый чайник звонко свистит в кухне, кипяток в огромной кружке чая на двоих дымится, а запретные сладости разложены на диване. Атмосфера совершенно точно особенная, пропитанная запахом купленных в последний момент мандаринов и, главное, счастья. Обе девушки в огромных вязаных свитерах из натуральной шерсти, надетых на бельё — колючих до жути, но неплохо греющих, обе думают только о том, что ближайшие две недели будут лучшими в их жизнях. У Ани волосы распущены, у Саши собраны в небрежный пучок, который хочется пальцами испортить напрочь.       — Позвольте пригласить вас на танец, чарующая незнакомка, — Аня отодвигает кружку с чаем, ставит её на тумбу, протягивает открытую ладонь Саше и улыбается, освещая комнату своей душой. Саша, кажется, растекается по полу; голые ноги приятно липнут к деревянному паркету, тянется к Ане и вкладывает свою ладонь в её.       — Не смею отказать, миледи, — свободная ладонь Саши уверенно ложится на чужую спину, прижимает к себе Аню и носом утыкается в её шею. От её кожи пахнет как-то слишком сладко, и от этого аромата у Саши совершенно точно сносит крышу. Аня обнимает Сашу за плечи, добирается все-таки до её пучка и распускает непокорную гриву рыжих волос. Их ленивый танец больше похож на длинные-длинные объятия, тревожащие низ живота.       — В руки твои умру, в руки твои опять, не долетевший Икар, — у Ани голос тихий-тихий, но так хорошо звучит, что Саше становится ещё спокойнее, хотя казалось бы больше некуда. Саша всегда поёт с каким-то надрывом, даже если песня нежная абсолютно; у Саши горько получается петь, но от этого не менее хорошо. Аня защитной оболочкой из своих рук Сашу покрывает, получая взамен все её полувздохи и мягкие взгляды в полутьме комнаты — это гораздо больше, чем просто любовь.       — Да, не хватило сил, да, не туда просила что-нибудь кроме гитар, — их губы в который раз за вечер соприкасаются, но в этот раз совершенно иначе; у Ани сердце заходится в судорогах, когда Сашины руки со спины путаются в её волосах и тянут чуть вниз.       В свете приглушённого огня их тени притворно-затейливо скачут по стенам, трусливо содрогаясь и искривляясь во всех направлениях. Поцелуи долгие и тягучие, такие же пламенные, как одомашненный костер в камине. Это не описать словами, потому что эмоции, бушующие внутри, буквально выворачивают наизнанку — самым грязным, болезненным и плохим наружу. И главное — обе сумели эти неказистые стороны друг друга принять, более того — искренне полюбить. Их пылкие сердца были подвержены абсолютно чистому юношескому чувству, испепеляющему всё на своём пути дотла; у Ани если любить, то только с головой, у Саши — и вовсе оставаться без головы от ошеломляющей силы ощущений.       Безмолвные признания в любви обычно самые искренние, а засыпать на полу в любимых руках — удобнее всего на свете.       И в эти две недели каждый новый день для них совершенно точно окажется самым запоминающимся праздником, потому что разукрасить его маленькими радостями вдвоём будет совершенно не трудно. Давно забытые песни у костра, совместные кулинарные сумасшествия, бессонные ночи в ожидании зимнего рассвета, не балующего цветовой палитрой, походы в лес и нескончаемая борьба двух снежных королевств; пусть в развлечениях оригинальность не сквозила всегда, но ощущалась отчётливо от того, что всё девочки делали по-своему.       В новогоднюю ночь, когда откроются под бой курантов подарки, Саша получит альбом с их совместными фотографиями, пушистые чехлы на коньки, серебряную подвеску в виде собаки и сборник стихов, написанный от руки. У Ани под ёлкой найдутся парные кольца, футболка с логотипом любимой музыкальной группы, новые виниловые пластинки и баночка с сотней бумажек внутри, на каждой из которых было написано что-то милое.       — Мне так важно быть с тобой рядом, — Аня, свернувшись калачиком в чужих объятиях, хвастается кольцом, словно не Саша его дарила, и заставляет её надеть второе, — Это было предложение, ничего не желаю слышать, — игривая улыбка дёргает уголки губ вверх, а Саша подвергается нападению; всё её лицо россыпью мелких поцелуев покрывается и горит от оставленных следов.       — Конечно, предложение, но так как предложила я, фамилию возьмёшь мою, — хитро улыбается Саша, чуть вытягивая шею, чтобы у Ани была возможность без труда продолжать свои нежности.       — Анна Трусова, — Аня задумчиво раскатывает фамилию на кончике языка, повторяет её несколько раз и остаётся вполне довольна результатом, — Знаешь, звучит, да. Хотя Александра Щербакова тоже неплохо, — соединяя их носы в кошачьем поцелуе, Аня пересаживает Сашу к себе на колени.       — Посмотрим, — соглашается Саша, удобнее устраиваясь на чужих ногах, — Я прочла все стихи, и ты чудесно пишешь. У меня ноги подкашиваются, — шепчет сбивчиво Саша, раскрывая сборник на одной из страниц, — Прочтёшь мне вот это вслух? Пожалуйста, — Аня с лёгкой улыбкой кивает.       — я мечтаю о сложных вещах — быть прибрежной волной океана и утопленников возвращать их родным, потерявшим нирвану. быть мне алым цветком гвоздики, доброй памятью добрых людей и расти из могил безликих, всех любить, как своих детей. быть огнём, быть мне пламенем ясным, и гореть средь бесчисленных нив. упокаивать души несчастных, согревая ладони живых. я мечтаю о сложных вещах — чтобы руки твои в моих. раствориться в солнца лучах, тебя спрятать от глаз чужих. чтобы слезы твои засохли, расцвели на щеках сиренью. чтоб неверные всё передохли, и бродить за тобой вечной тенью. чтобы сердце твое у меня трепетало птицей в груди. я умру, но спасу тебя от огня, только ты от меня не уйди.       Этот первый совместный новый год вряд ли окажется для них последним. Но под двенадцатый удар курантов они обе со смехом загадают одно желание на двоих — чтобы точно сбылось.

Пускай их любовь будет длиться не три года, как пророчат все вокруг.