В плену одиночества

С черепичной крыши по водоотводу бежали ручейки, смывая застоявшуюся грязь, а прохладный летний дождь барабанил по решеткам сёдзи. Открытая веранда купалась в вечерней свежести. Возле крыльца росла древняя смоковница, чьи царственные листья шумели, словно вспененный прибой. Внешние перегородки, разрисованные пионами, были приоткрыты, и из зарослей папоротника доносился непрерывный стрекот цикад. Разросшийся сад утопал в камелиях, нандинах и ниспадающих волнами глициниях. Белая беседка, овитая виноградными лозами, тускло виднелась среди фруктовых деревьев, а замшелые каменные глыбы окаймляли небольшой, запрятанный в зелени пруд. На его ряби покачивались цветки лотоса и кувшинок, чьи лепестки грустно опустились под грузом дождевых капель. Отпугиватель оленей мерно постукивал, переливая воду. Полупрозрачную москитную сетку раздувало бризом. Она легонько колыхалась, скользя по полированному полу и задевая край увесистого горшка с декоративным бонсаем. Слышался тихий шелест, будто шумели листья бамбука. — Я ждала тебя, долго же ты решался. Проходи, не стой на пороге. Сидевшая за столиком девушка повернулась и взглянула на незнакомца в маске, неподвижно стоявшего поодаль в полутьме. Незнакомец призадумчиво склонил голову набок, сверкая прищуренным глазом в уставших складках века и взвешивая адресованные ему слова. И, верно, они по-своему его забавляли. — Неожиданно гостеприимная встреча. Откуда ты знала, что я приду? — глубокий, слегка приглушенный мужской говор прорезался из-под чудной спиральной маски с оторванным куском. Противно квакали лягушки. Где-то совсем близко заухала сова, приветствуя подбирающиеся сумеречные тени. На горизонте разворачивалось настоящее противостояние: кучерявые тучи, грозные и мрачные, перемежались вспышками молний, озаряясь золотой каймой. Ветер погнал их дальше, и в открывшейся воронке на мгновение пробились отблески угасающего заката, разукрашивая небо в палитру кровавых оттенков. — О, так это же был ваш подосланный шпион, незаметно следивший за мной? Наивно было полагать, что он останется незамеченным, или, наоборот, он специально особо не скрывался? Тут как посмотреть, — бесхитростно отметила Изанари, протянув руку вперед. Она пошевелила пальцами, с детской непосредственностью наблюдая за тем, как удлиняющиеся лучи заката брызжут сквозь них. — Зецу является виртуозным шпионом, одним из лучших, еще ни разу не подводил, — суховато прокомментировал мужчина, расслабленно опираясь на смежную перегородку, и, чуть помолчав, уклончиво добавил, пристально следя за реакцией собеседницы. — Его заслуги можно перечислять бесконечно, правда, это будет весьма скучно и определенно выдаст некоторые тайны нашей организации, которым не следует быть раскрытыми, да и не к месту это на данный момент. — Я нисколечко не сомневаюсь в его необычайных способностях, но тут соглашусь — незачем это сейчас обсуждать. Проходи же. Чаю? Прошу прощения за беспорядок, не думала, что именно сегодня стоит ждать гостей. Она отмахнулась совершенно без беспокойства и элегантно поднялась — собранная, стройная и непередаваемо красивая. В вечерней тишине узорчатый шелк ее кимоно зашуршал холодно и отчетливо. Шлейф тлеющих благовоний окутывал комнату, наполняя ее тонким ароматом лаванды. Девушка, сама того не осознавая, пыталась подавить легкую дрожь и нарастающий мандраж при виде его статной, широкоплечей фигуры, внушающей и робкое предвкушение, и взбудораженный трепет. Она так долго его ждала, так долго искала этой встречи, и вот он здесь, прямо перед ней, собственной персоной... Чтобы занять непослушные руки, которые в этот миг казались ей несуразно длинными и неуклюжими, она принялась складывать разбросанные кипы бумаг на низком дубовом столике, надеясь скрыть волнение. Однако резкие движения могли запросто выдать ее состояние — и уж точно не укрылись бы от внимания гостя в маске, который продолжал неустанно наблюдать, анализировать и просчитывать наперед каждый ее шаг. Вся поверхность рабочего места была завалена пожелтевшими свитками: одни были скручены лентами, другие — раскрыты и беспорядочно набросаны друг на друга, так что их края свисали прямо на татами. Письма со взломанным сургучным клеймом, написанные сложным шрифтом, Изанари припрятала в самый низ, под документы с еще не высохшими печатями и замысловатой росписью. Каждый рисунок тушью на рисовой бумаге был безупречен — изящный, тонкий и правильный в каждой линии. — Пожалуй, от чая не откажусь, — медленно протянул мужчина и, не снимая перчаток, взял со старого музыкального проигрывателя криво лежавший там использованный билет в кино. На левом большом пальце гостя тускло заискрился фиолетовый камень в перстне. Перед нишей токонома высились стопки книг и фолиантов, отсортированных по важности. На обложке верхнего тома красовалась печать с выведенным по центру кандзи и изящным орнаментом по бокам. Рядом — доска для игры в го. — У меня остался только зеленый, — прикусив нижнюю губу, извиняющимся тоном призналась девушка. Она заглянула в медную коробочку с засушенными травами, и длинные огненные волосы, рассыпавшись по спине, шелковой вуалью скрыли ее точеное лицо. Заметив билет в руке мужчины, она добавила: — О, это был хороший фильм! Люблю кино, особенно вечерние сеансы: в зале почти пусто, и оттого события на экране воспринимаются еще пронзительнее, полностью завораживая до последнего кадра! Смутившись своего признания, Изанари поспешила высыпать заварку в глиняный чайник, добавив сверху дольки сушеных фруктов. Поставленный на плиту чайник нагревался: его пузатые бока покраснели, а содержимое внутри зашипело и забулькало. Пока закипала вода, девушка растерялась, не зная, куда себя деть. На несколько долгих секунд она задержала взгляд на потрепанной, местами изорванной одежде гостя. Белая повязка на лбу мужчины пропиталась грязью, сам он выглядел уставшим, даже изможденным, а еще от него ощутимо тянуло морской солью и чакрой. Изанари тактично промолчала. Чтобы отвлечься, она принялась подкармливать сухофруктами амадин, сидевших в клетке. Птицы радостно запрыгали по жердочке и, наперебой щебеча, стали склевывать угощение прямо с ее раскрытой ладони. Невысказанный вопрос повис ощутимым занавесом между ними. Сколько в нем было запала, интереса и набирающих обороты мыслей, способных послужить фитилем для долгой беседы! Но какой именно поворот примет этот разговор, не знал никто, оттого ни она, ни он не решались начать первым. А прочитать его тайные помыслы в холодном блеске единственного глаза не представлялось возможным. В отношении этого человека Изанари оказалась напрочь лишенной своей проницательности; ее словно сбили с ног и ударили обухом по голове — настолько потерянной она чувствовала себя, встретившись с ним спустя годы. — Хочешь услышать правду? Я с трудом отыскал твой след. Ты умело пряталась в этих забытых всеми краях, — вслух рассуждал он, принимаясь оглядывать комнатку с напускным интересом. — Это не похвала, а лишь констатация факта. — Я и не пряталась, наоборот, вела самую будничную жизнь. Как видишь, ходила в кино, на всевозможные фестивали и концерты. Создавала и совершенствовала новые техники, участвовала в благоустройстве Деревни Скрытой Звезды: помогала им с печатями, защитой и подсказывала верные решения в стратегических вопросах, касающихся спорных прилегающих территорий, и не только это. Им еще столько предстоит сделать и совершить, чтобы достичь должного масштаба экономического развития и соответствовать высокому уровню военной подготовки, дабы конкурировать с другими странами. Не говоря уже о Стране Огня и прочих гигантах — для них мы не соперники, а лишь смехотворное бельмо на глазу. Просто звездочеты с мечтательной натурой. Продолжая откровенно делиться с ним последними событиями своей жизни и тараторить без умолку, Изанари разлила по чашкам горячий напиток, помешивая его палочкой для насыщения вкуса. Подогнув подол дзюбана, девушка устроилась на подушке на самом краю веранды, деликатным жестом предлагая присоединиться к ней. Отсюда была видна прилегающая серебристая лента реки и далекий берег городка, вытянувшийся цепочкой огней вдоль горизонта. Гроза минула, и небо очистилось, окрашиваясь первыми подмигивающими звездами. Ярко светила луна, легкие полупрозрачные тени лежали на полях. Насекомые завели свою неумолчную симфонию — идеальное время для наблюдений за необъятным космосом в обсерватории, расположенной на вершине склона. — Ты вкладываешь огромные усилия в эти крошечные земли. Наверное, они очень дорожат тобой, не иначе. У тебя даже появились двое учеников, но ты все равно продолжаешь жить особняком от остальных. Неожиданный гость не торопился принимать приглашение. Сняв черный плащ с красными облаками и поставив чай на шкафчик, он сложил руки на массивной груди и вдруг, без расшаркивания, произнес: — Неужели тебе не хочется вернуться домой и попытаться восстановить из руин свой знаменитый клан? Ведь вас, островитян, боялись многие могущественные кланы и всесильные феодалы. Гиена всегда дрожит перед львом. Страх перед лицом сильного врага заставляет более слабых объединяться в трусливые альянсы, и те сплотились как никогда прежде — небывалое доселе зрелище. Страны, которые все время враждовали между собой, а жители которых испокон веков друг друга ненавидели, объединились ради одной цели — безжалостно стереть вас с лица земли. Что, в конечном итоге, им и удалось, невзирая на огромные потери. И вот теперь вас, оставшихся единиц, раскидало по огромному континенту. А ведь ты — единственная чистокровная наследница Узумаки… Он замолчал, запнувшись на полуслове. Видя изменившееся лицо девушки, мужчина кожей ощущал, как воздух вокруг зарябил и раскалился добела от исходившей от нее необузданной силы. Локоны ее волос, точно вытканные пряди великолепного кружева, подрагивали, пульсируя живой энергией. В глазах читалось твердое предостережение. Не пойми откуда взялся хаотичный порыв ветра, отчего перегородки сёдзи жалобно заскрежетали, бумага в них пошла трещинами, а птицы в клетке испуганно заверещали. То ли признавая поражение, то ли негласно извиняясь, мужчина поднял ладони в примиряющем жесте. Но он не был так прост, чтобы уйти отсюда, не закончив дело. Теперь это стало вопросом принципа. — Жадность до власти развращает податливые умы, а смерть подкрадывается, требуя еще больше ненависти и отмщения. Зло порождает только боль, и оно будет возвращаться яростнее и страшнее, — заговорила Изанари. — Сильным мира сего, щедро одаренным прародительницей Кагуей-химэ, не нужен умиротворенный быт обычных простолюдин. Их влечет только сатисфакция честолюбивого могущества и тщеславное превосходство над всеми. Но такая сила — не добродетель, а бесконечный круговорот насилия, оттачивающий самое острое лезвие в сердцах людей. Ты сам все это прекрасно знаешь, но почему-то так неучтиво мне напоминаешь. А я не хочу жить в прошлом, но и забегать в будущее не тороплюсь, хоть время и можно растянуть, разломить на части и подвергнуть деформации. Для меня оно течет нелинейно, как будто предстает в виде горы, на которую можно взобраться или с которой можно спуститься… Моя мечта обрести свободу совсем не призрачна, и я вот-вот обрету ее. Ты явился затем, чтобы потревожить самую болезненную рану в моей жизни? — Ты угадала. Я знаю, каково это — испытывать бессилие перед собственной ничтожностью и желать возмездия. В конце концов становишься тем, кем не собирался становиться. И так и не поймешь никогда: почему? Истина — это не воображаемые идеалы, для каждого она своя. — Эмоции… вещь переменчивая и ненадежная. Надо иметь достаточную силу воли, чтобы сопротивляться злу, суметь выстоять и не погрузиться в сумрак безысходности, — глухо, но уверенно обронила Изанари. — Даже после подписания ряда актов о перемирии вас все же нагло предали, — а это уже вопрос чести и данного слова. И в этом, скорее всего, таится все кощунство нашего бренного мира — в ожидании ножа в спину. Нет ничего ужасного в том, чтобы ждать, когда тебя предадут. Весь ужас в том, когда предательства не ожидаешь, — игнорируя вопрос, все так же мягко и добродушно настаивал мужчина, хоть его единственный глаз на краткий миг недобро полыхнул алой пеленой. — Людские сердца изменчивы… они желают мира и в то же время постоянно ищут конфликтов. Таков человеческий разум. Любовь и ненависть — две стороны одной монеты. — Предательство имело место быть, не отрицаю. Но я не горю желанием копаться в пагубной яме междоусобных распрей, тем более, когда происходили те события, я была совсем юной. Моя мать бежала от войны и, спасая меня, тайно запечатала мое тело, взамен пожертвовав своей жизнью. Я проспала долгие двадцать лет. И пока мир вокруг скоротечно и весьма кардинально менялся без моего ведома и участия, я пробудилась все такой же четырнадцатилетней несмышленой девчонкой… — голос Изанари был холоднее зимней ночи. Но, видя, как большие, удивительно красивые глаза собеседницы наполняются бременем застарелой боли, мужчина улыбнулся краем губ под маской, испытывая расчетливое удовлетворение, отвечающее его скрытым мотивам. — Я очутилась совсем одна в огромном лесу, без еды и воды… И осознала, что нет места роднее дома. Мне было безумно страшно оставаться в той дряхлой хибарке, но еще ужасней — погибнуть голодной смертью. Поэтому я направилась к двоюродной сестре Кушине, даже не имея представления, где именно расположена деревня шиноби на неизвестной мне территории. Но сестры уже давно не было в живых — она приняла незавидную участь джинчуурики и погибла… Когда-то она писала мне письма, в которых грезила стать Хокаге… заветная мечта каждого ребенка. Она была не готова и не представляла, что все еще способна воспринимать прошлое столь остро. Возможно, она долгое время не окуналась с головой в давно минувшие дни, а может, визит нежданного гостя заставил ее эмоции так болезненно всколыхнуться. Собственная реакция поставила девушку в затруднение — сегодня она определенно была сама не своя. — Мне жаль. Я знаю, каково это — терять самых близких. В сочувствующих словах незнакомца таился подвох. Изанари попалась в расставленную ловушку, даже не осознавая, что теперь находится в его полной власти. И он был способен управлять и играть ее чувствами как ему заблагорассудится. Люди в его глазах — лишь инструменты для манипуляций. — Спасибо… — надтреснутым голосом поблагодарила она, сильнее сжав губы. — За что? — На первый взгляд вопрос казался предельно простым, а притворная наивность в его тоне заставляла девушку раскрыться и признаться в том, о чем было стыдно произнести вслух. — За то, что спас меня от насилия, — тихий голос девушки вплетался в ночную тишину. Полупрозрачный пар поднимался завитушками над чашкой, и, казалось, он единственный наполнял комнату живым движением. Очнувшись от наваждения, Изанари легонько подула на обжигающие колечки, и те, подхваченные силой скрытой в них невидимой печати, разожгли каменные фонари в саду. Парящие светлячки разом окружили спасительный свет во тьме, создавая волшебную атмосферу. — За такое не благодарят, ведь это естественно для мужчины — уберечь беззащитную женщину. В тот раз я успел вовремя… Они одновременно замолчали после столь откровенного обмена репликами; если один сосредоточенно выжидал, то другая колебалась, не решаясь продолжить. Умение читать чужие мысли — одна из хитростей, но прибегать к ней бывало чревато последствиями, да и узнать, кем же являлся человек, к которому он когда-то не успел по роковому стечению обстоятельств, сейчас не представлялось возможным. Лишь искренность способна тронуть черствое, циничное сердце мужчины. Возможно, именно она приоткроет завесу тайн, сокрытых от Изанари. Она хотела наглым, бестактным образом наконец-то сорвать с него маску, хотела увидеть его настоящее лицо без обмана и лжи. Но ей казалось, что даже сорви она эту преграду, вместо лица увидит еще одну маску, а затем еще одну… — Да, ты успел вовремя, но так же скоропалительно растворился и исчез, не оставив после себя даже имени. Я могла все забыть, но не захотела… До сих пор помню ледяной колючий дождь, тех двоих мужчин, гнавшихся за мной через лесные дебри, и ослепительную вспышку боли после падения со склона ухабистого обрыва. Думала, что меня загнали в угол, как дикое животное, и почти потеряла надежду на спасение… Но внезапно я увидела тебя, стоящего поодаль. Те преследователи не придали должного значения сгустившейся угрозе, за что и поплатились жизнями. Я была перепачканная в грязи, испуганная, вот-вот готовая упасть в обморок от изнеможения… Но я запомнила твой горящий взгляд в сумеречной тьме леса, под покровом дождя. И твою руку, прикоснувшуюся к моим волосам, к щеке — почти невесомо, нежно. На мгновение мне почудилось, что ты видишь перед собой девушку, но не меня, а совсем другую. Ту, которую ты знал когда-то давно… И что ты разочаровался, когда увидел, что мои волосы не темного оттенка, а просто измазаны в грязи. Наши жизни соприкоснулись и переплелись, но снова разошлись на линиях судьбы. Никогда не смогу забыть этот момент. Пускай он растворится без следа в бесконечном потоке времени, но останется со мной. Вот здесь. Холодные пальцы коснулись лба, где на белой, почти фарфоровой коже выделялось зеленое ромбовидное бьякуго — точка накопления невообразимой мощи, наследие Мито-химэ, а потом груди, где неистово билось маленькое, уязвимое сердце. Девушка ожидала каких угодно слов, чтобы хоть как-то разрядить напряженную обстановку, особенно после столь сентиментальных излияний. Так странно… Все ее чувства были как на ладони, но она боялась в них признаться! А ответом ей послужила гробовая тишина, отчего душу Изанари пробрала обжигающая волна смущения и уязвленного смятения. Мужчина будто не слушал вовсе. Он бездумно переставлял камни на доске для го, дальновидно просчитывая ходы, а когда ему наскучило играть в одиночку, принялся размеренно и не торопясь рассматривать разномастные маски клана Узумаки, развешанные по периметру всей комнаты, словно для незавершенного ритуала. Часть его лица, выглядывающая из-под спиральной маски и изборожденная старыми шрамами, оставалась совершенно нечитаемой. — Раньше я был никем, но как только надел маску, всем сразу стало интересно, кто я такой, — флегматично, даже скучающе рассудил он, а в его глазу тенью скользнула едва заметная интонация, не поддающаяся разумению. Можно было подумать, что его обманчиво спокойное и даже довольное выражение было настоящим, а не фальшивым, но от пытливого внимания девушки ничего не укрылось. — И предлог выпить чая оказался слабоват. — Я слышала, каким именем ты себя величаешь… — в устах девушки сквозила задетая обида с брошенным вызовом. Сокрушенно покачав головой, она поднялась на ноги, держа чашку в руках. — Учиха Мадара. — У меня нет имени, зови как хочешь, уже все равно, — его безучастный ледяной ответ, как стенобитный таран, отбросил, а затем пригвоздил девушку на месте. Изанари словно оголилась перед ним, поведав о прошлом и позволив необдуманному легкомысленному признанию вырваться наружу, а он безучастно скомкал его и выбросил, как ненужный мусор. И она стойко решила больше не поддаваться искушению раскрыться перед ним окончательно, выставив себя глупой влюбленной девицей. Ее губы дрогнули — то ли в попытке криво улыбнуться, то ли в гримасе печали, а на языке неприятно горчило: таким на вкус было сожаление. — Я не настаиваю, хочешь прикрыться легендарным именем мертвого — пожалуйста, как тебе угодно. Хочешь стать никем?.. Я подыграю, как сумею. От правды меня отделяет лишь время, а время можно сократить, и никакая техника не сможет ему противостоять. Маска не сможет скрыть твою личность, как бы ты за ней ни прятался. Я повторю свой вопрос и намерена получить на него правдивый ответ. Зачем ты явился спустя столько лет? Мужчина нахмурился: было неприятно, что с него как будто специально сбили надменную спесь. Независимо от его сдерживаемой воли, что-то хлынуло по венам, и девушку окатила обжигающая волна хлесткой силы. — Так почему же не воспользоваться тем, чтобы использовать течение времени, обратить его поток вспять и вернуться в прошлое? Попытаться предотвратить ужасающие ошибки человечества, навсегда изменить несправедливую систему неравенства и переписать историю? Спасти свой маленький клан? Он словно издевался, подначивал и насмешливо иронизировал — отнюдь не дружелюбно, а затем, не сдерживая язвительности, хрипло и отрывисто рассмеялся, видя сконфуженный вид девушки. Виднеющаяся часть его лица снова омрачилась, став суровой и непроницаемой. — Не хочу рисковать… Ты даже представить себе не можешь глобальный, непоправимый резонанс подобного! Невозможно просчитать все варианты развития событий!.. — от неожиданности Изанари замешкалась. Она была не готова приводить весомые доводы из-за сильной обиды, оттого в ее порывистых словах сквозила нервозность. Но, быстро взяв себя в руки, спокойно продолжила: — Это не просто передвижение объектов планетарного масштаба, это совсем иное. Вот если я сейчас призову сюда Бога Смерти из сокрытого иного мира, используя всепоглощающую печать, то он появится здесь, просто преодолев точку разлома в пространстве. Деформируя мерную пустоту, он окажется в месте призыва за считанные секунды. Ты прекрасно об этом осведомлен, ведь сам используешь пространственно-временное ниндзюцу. — Так в чем же загвоздка? Разве упростить все до единой нормы тебе не под силу? — продолжал напирать Мадара, уже не сдерживая издевательской нотки в голосе, а погодя снисходительно заметил: — Понимаю. Техника может быть безупречной, но сам исполнитель — всего лишь человек, он не идеален. Ошибиться может каждый. — Трудно фатально ошибиться, когда есть возможность все исправить, но не в этом случае. Это будет как эффект бабочки, слышал о таком? Меняя что-то в прошлом, мы влияем на ход событий в будущем. Но это еще полбеды. Настоящая проблема заключена в образовании множества параллельных миров в четырехмерном измерении — называй как хочешь, — не связанных между собой. И стоит затронуть хоть одну из суперструн, как мы окажемся в многомиллионной интерпретации мультивселенной. В настоящей ловушке, в петле, из которой невозможно выбраться, в ужасном сне, от которого не проснуться. И, сталкиваясь с выбором между тем, что было, и тем, что будет, мы поймем: любой из возможных вариантов является настоящим. Мы будем наблюдать за происходящим с непроглядного горизонта событий, подобного трансцендентности… Никакое гендзюцу, никакие печати не сравнятся с подобным. Это… это приравнивается к могуществу всесильных Богов, других рас! Возможно, наша прародительница обладала такими способностями. Все, что умею я — лишь косвенно предвидеть будущее и, искривляя пространственно-временной континуум, сокращать обозримое расстояние. Думаешь, мне бы не хотелось все изменить? Думаешь, не пыталась? Пыталась и поплатилась. Лучше не заигрывать с тем, с чем можешь столкнуться в стерильной, безжизненной пустоте бесконечного вакуума меж звезд… Разгоряченная пылким доказательством, Изанари перевела дыхание и с облегчением выдохнула. Влекомый инстинктом, мотылек вился около фонаря, опаляя свои крылышки. Все так же громко квакали лягушки, и слышался всплеск воды в пруду. — Нам не нужны другие, чужеродные миры, нам нужно лишь спасти свой, и для этого не потребуется исправлять прошлое. Как ты смотришь на то, чтобы навсегда избавить человечество от проблем, невзгод и страданий? Подарить им абсолютно новый, светлый мир, где каждый будет счастлив, обретет свободу и получит то, чего желает всем сердцем? Не будет никаких войн, разрушающих целые страны и ломающих судьбы поколений, не будет бессмысленных смертей, голода и бедности. Детям не придется стоять перед выбором приказа, жертвовать жизнью ради призрачной идеи. Все это возможно: существует способ все изменить раз и навсегда. Мой план предельно прост — вычистить мир добела и подарить ему новую реальность. И для этого мне потребуется помощь. Ты нужна мне. — Звучит превосходно. Вот только… ты явился ко мне без лица, без имени — только бездушная маска, отринувшая всех и вся. И наивно полагаешь, что сможешь снискать мое доверие в своем амбициозном плане? — Изанари озарилась невыразимо нежной, широкой улыбкой, стерев с лица все прежние эмоции. — Твое сердце охвачено яростью, а самомнение ослепило взор. — Все великие идеи рождались спонтанно, моя — не исключение, но я облек ее в форму и придал осуществимые очертания. Я кристально честен, раскрывая все свои карты, мне нет повода обманывать тебя. — Само твое существование — совокупность лжи. Мужчина — отступник и самый опасный, разыскиваемый шиноби высшего ранга — наградил ее долгим, испытывающим взглядом, в котором застыли ожесточение и беспощадная решимость. Но она не дрогнула под всесокрушающей силой шарингана. Девушка переняла его позу, расслабленно облокотившись на подпорку открытой веранды. Омытая серебристым светом луны, она оказалась на противоположной стороне от Мадары, по-прежнему стоявшего в полутьме. Между ними словно разверзлась пропасть, которую ни пересечь, ни преодолеть. Как бы Изанари ни пыталась убедить себя, что в его словах, не лишенных смысла, определенно есть доля истины, но разум противился просьбам сердца. Под звездным небом, подернутым жемчужными облаками, чернели силуэты гор, пытающихся дотянуться до небес. Белесый туман стлался текучим маревом, просачиваясь сквозь верхушки сосен и окутывая все вокруг молочной пеленой, точно печальный призрак, обреченный на скорбные скитания. Над ними простиралась Вселенная — неизведанная, невероятно сложная и безбрежно прекрасная. Вечная перед лицом сменяющих друг друга времен. И весь мир замер, притаившись и наблюдая. — Правда и ложь — одно не может существовать без другого. Да, у меня нет имени, нет лица, но зато есть будущее, исход которого всецело будет зависеть от тебя. Любая идея выражается через победу или поражение, и для исключения последнего мне потребуется твое непосредственное согласие и участие. Как мне убедить тебя? Его голос приятно отозвался возле уха, а теплое дыхание заставило прикрыть глаза от охватившей истомы. Изанари не могла ему противиться, подавшись навстречу. Руки Мадары, уже без перчаток, крепко обхватили ее плечи, медленно скользя вниз, приобнимая за талию и прижимая девушку к сильному телу. Он словно усмирил и приручил ее, заставив безропотно подчиниться в одно мгновение, и Изанари безвольно прильнула к нему, не в силах сопротивляться. — Я немногословен, мне чужды романтические повадки, но я могу доказать свое желание. Сегодня все только для тебя, ведь девичью влюбленность необходимо подпитать. Порывистый полувздох сорвался с ее губ, безмолвно соглашаясь с ним. Она так долго была одна, свыклась и сроднилась с одиночеством… Но какой бы прочной ни была ее броня, она начала трескаться, а возводимые неприступные стены — рушиться, оголяя на поверхности нечто первобытное и голодное… Изанари боялась этих чувств, боялась отдаться им; страх был столь велик, что делал ее непредсказуемой, неконтролируемой… Она молчала, выбрав наилегчайший путь. Без лишних слов он забрал едва теплую чашку из ослабевших пальцев девушки. Не в силах вымолвить ни возгласа протеста, она заторможенно наблюдала, как его пальцы развязывают пояс. Края дзюбана скользнули в стороны, и легкая ткань распахнулась, открывая молочную грудь. Прикосновение мужчины к чувствительной коже заставило ее задохнуться от столь интимной ласки. Ей не хватало глотка свежего воздуха, и, не сдержавшись, она тихонько застонала, прижимаясь к нему сильнее. — Твое тело намного сговорчивее, — пробормотал хриплый голос, пока горячие губы касались трепещущей жилки на ее шее. Мужчина тихо приказал: — Держись поближе к окну. Но Изанари его уже не слышала: обезумевшая кровь стучала в ушах, а голова кружилась до появления ослепляющих пятен перед глазами. Свет от горящих фонарей в саду случайно выхватил их отражения в стеклах энгавы, и в помутневшем разуме девушки ярко запечатлелось перевозбужденное выражение ее собственного лица и размытый, трудноразличимый облик мужчины позади. Мадара взял ее руки и прижал их ладонями к гладкому стеклу, а затем полностью оголил стан девушки — дрожащий и податливый. — Не сопротивляйся, Изанари, — шепнул он, когда она взбрыкнула в последней попытке освободиться. Мужчина просто вернул ее руки на прежнее место и, несмотря на судорожные движения, проскользнул пальцами вниз. — Ты знаешь, чего хочешь. Хотела уже давно, мечтая на протяжении долгих лет. Перестань бороться. Требовательные пальцы без стеснения касались кожи, поглаживали, сжимали. Тело Изанари откликалось; напряженная волна захлестнула с головой, наотмашь бросая в пропасть, стоило его руке соскользнуть между ног. Девушка уже не собиралась бежать, даже несмотря на то, что его объятия больше походили на принудительный плен, нежели на добровольное согласие. Если ее голова еще хоть немного соображала, она наверняка ощущала, как сильно он был возбужден — его твердая плоть упиралась прямо в ее ягодицы. Но вряд ли Изанари думала о чем-либо, кроме прикосновений его властных, собственнических пальцев. — Я знал, что ты будешь готова, — довольно прокомментировал он, продолжая напутствовать: — А теперь я хочу, чтобы ты раздвинула ноги. Совсем чуть-чуть. Вот так… идеально. Мадара знал, как нужно действовать. Словно играя на музыкальном инструменте и задумчиво перебирая струны, он скользил пальцами по самому центру ее естества. Быстрая, сладкая дрожь стрелой пронзила ее тело, заставляя непослушные коленки подломиться. Успев вовремя подхватить почти бессознательную Изанари, мужчина слегка наклонил ее, и теперь она лбом упиралась в стекло, сразу запотевшее от прерывистого дыхания. Вся покрывшись испариной, Изанари неистово дрожала, понимая, что долго не продержится, — она была так невероятно близка… — Пожалуйста, — с нескрываемой болью прошептала она, кусая губы, пока его умелые пальцы уверенно скользили по мокрым складкам, рождая в женских глубинах всепоглощающее наслаждение, готовое выплеснуться без остатка. — Что именно? — Мадара не мог поверить, что в ней осталась хоть капля сопротивления. — Пожалуйста… не… останавливайся… В ее словах слышалась глухая мольба, и они же стали последним рубежом. Мадара подвёл ее к самому пику и почувствовал, как девушка неистово затрепетала в его объятиях в полной капитуляции. Но он вовремя убрал руку, не позволив ей достигнуть оргазма. Ее долгий, разочарованный стон почти уничтожил остатки его собственного самоконтроля, распаляя еще больше. Волосы облепили разрумянившееся лицо, искусанные губы подрагивали от неудовлетворения, а затуманенный взгляд придавал лицу обнаженное и беззащитное выражение. Язык заплетался, и когда она почувствовала его твердую плоть между раскрытых бедер, то смогла лишь бессвязно забормотать. Но Мадара не торопился. Медленно исследуя пальцем пульсирующее лоно, он размазывал влагу по складкам. Она была абсолютно открыта перед ним и уязвима. Обезумевшая от желания, Изанари откинула голову назад, разметав волосы по спине. Закрыв глаза, она позволила себя исследовать, изнемогая в раскрепощенном удовольствии. Невиданные чувства утаскивали в темное место, полное взрывающихся звезд. — Пожалуйста… Его железная хватка на бедрах усилилась, заставляя девушку прогнуться еще сильнее. Мужчина толкнулся в нее, и ее внутренние мышцы сжались, пытаясь вобрать его глубже, но он все еще оставался безумно далеко. — Еще? — низкий голос гипнотизировал. — Еще… Он продвинулся совсем чуть-чуть и тут же вышел. Эти томительные, неглубокие толчки были даже хуже, чем если бы он вообще в нее не проникал. — Еще, — задыхаясь, простонала она, пытаясь податься назад и вобрать его на всю длину, но Мадара вошел лишь капельку глубже. Изанари хотелось закричать, ударить его. — Еще, — повторила она, и он протолкнулся дальше, погрузив член уже наполовину. И снова вышел, почти полностью. Девушка застонала от отчаяния. — Еще, — прохрипела она. — Боги, пожалуйста, еще. Еще. Еще! С каждой мольбой Мадара проталкивался все дальше, пока, наконец, не вошел полностью, заполнив ее изнутри. Девушка прильнула к нему, вцепившись пальцами в его руки и задыхаясь от желания. Она словно была пустой всю жизнь, а теперь чувствовала себя полной и цельной. Ей хотелось, чтобы это длилось вечно, хотелось стать к нему еще ближе, раствориться в нем до краев. Внутри нее нарастало тягучее напряжение, подобное сжатой пружине, и Изанари пыталась бороться с ним, чтобы растянуть удовольствие как можно дольше. Внезапно мужчина навалился на нее, входя еще глубже — так глубоко, как ей вообще не представлялось возможным. В этот миг все для нее закончилось: казалось, она вот-вот разлетится на куски в абсолютном блаженстве. Мадара крепко удерживал Изанари, пока ее тело билось в волнах экстаза, до тех пор, пока последнее содрогание не затихло. — Спасибо… — единственное, что смогла осилить она. — Но недостаточно правдоподобно. Обернувшись, девушка растянула губы в ироничной улыбке и рассмеялась прямо в лицо Учихе. Наверное, она сделала это нарочно, чтобы показать свою ямочку на щеке. Мужчина невольно весь напрягся. Это было чересчур цинично, ведь только что они занимались соитием. А затем он тоже выдавил скупую усмешку — нарочито небрежную и пренебрежительную, словно его рассекретили и ему больше нечего скрывать. Не из-за этого ли у него на языке осел стойкий привкус задетого самолюбия? — Мне нужно было узнать, на что ты способна, — как бы между прочим отчеканил он. Нагое тело Изанари резонировало и исходило импульсами чистой энергии, а на коже проявились искусно вытатуированные сложные письмена. Глаза закатились, и на белках змейками выжглись элементы неизвестных печатей. Девушка словно избавлялась от сдерживающих ее форму пут, являя на поверхность невыразимую силу, что владела и управляла ею сейчас. Мужчина осторожно отступил, пораженный скрытыми возможностями, задев комод с чашкой холодного чая — символом разногласия, возникшего между ними. Блеклая гладь чая подернулась рябью, по ней побежали бесчисленные круги, а подвешенные на веранде колокольчики фурин для отпугивания злых духов пронзительно зазвенели под беснующимся порывом ветра. — А мне было интересно, на что ты готов ради того, чтобы убедить меня. Но твои соблазнительные губы лгут и всегда будут лгать… Для тебя уже нет света, ибо ты познал истинную тьму, я вижу ее в твоем сердце. Что ж, мы оба сыграли в обоюдную игру, и наши иллюзии столкнулись, но ни одна не смогла преобладать над другой. Но ты просчитался: мой разум неподвластен гендзюцу. Раскосые светло-серые глаза смотрели твердо и уверенно. Они не несли в себе ненависти или злости — только чистый интерес и затаенное лукавство, но Мадара не сомневался: перед ним серьезный противник. Он впервые ощутил зябкие мурашки, пробежавшие вдоль хребта. — Хочешь подвергнуть иллюзии то, что и так является иллюзией? Ты все равно связан печатями, стоило переступить порог моего дома. Не сможешь ни сбежать, ни исчезнуть... Поэтому, давай проверим. — Упрямство — первый признак глупости. Многочисленные маски Узумаки перешли в движение. — Навевает свежие воспоминания, — уклончиво резюмировал он. Туманная дымка расступилась, и мужчина увидел, как Изанари восстает из пепла, преобразованная во внушительную, титаническую форму прежней себя. Она опасно нависла над его мелкой фигуркой посреди котловины яростно ревущего океана. На свободу взвились огненные волосы, клубясь вокруг головы подобно ореолу и податливо обрамляя лицо, оголенные плечи и грудь. Новая Изанари с озорством в глазах склонила голову набок и с напускной усталостью облокотилась на уцелевший клочок земли. Подперев щеки кулаками, она приблизила свое лицо к мужчине, словно пыталась разглядеть крошечного муравья в траве, и бросила тяжелую тень на его фигуру. — Ты одинок… И ты запутался. Как бы я ни пыталась разгадать, что происходит у тебя на уме, но вижу лишь темноту и слепую ярость. — Указав на мужчину пальцем, Изанари продолжила: — Я бы последовала за тобой куда угодно, потому что тоже одинока, мы могли бы помочь друг другу. Но я не буду участвовать в будущей войне, которую ты планируешь развязать. Ради кого ты собираешься жертвовать стольким? Неужели цена, уплаченная за будущую смерть и насилие, будет достойной наградой за новый мир? Можно ли оправдать зло во благо?.. Прошу, забудь эти замыслы. Я нуждаюсь в тебе, останься со мной… — Ты глупо влюбилась в выдуманный образ, но таковым я не являюсь, — разочарованно перебил он, поморщившись и скривив рот. Он не поддался на провокационные уговоры. В серой пелене глаз Изанари на мгновение загорелись острая обида и досада, но довольно быстро угасли, уступив место царапающему изнанку души чувству безнадежности. Как можно принадлежать кому-то, кто этого не хочет? Она жаждала принадлежать мужчине — безымянному незнакомцу, спасшему ее когда-то давно и навсегда оставившему след в сердце. Но ему, Учихе, были абсолютно безразличны ее чувства: он хотел лишь использовать девушку в угоду своих жестоких идеалов, которые превратил в смысл всего существования. И Изанари решила идти наперекор тому, кого слепо любила все эти годы. Его лицо, наполовину изуродованное шрамами, не выказывало ни единой эмоции, за которую можно было бы уцепиться, чтобы разгадать его истинные мотивы. Учиха даже с места не сдвинулся и бровью не повел, продолжая испепелять Изанари взглядом шарингана. — Даже всей храбростью человечества не отвратить неизбежного. Все давно уже предрешено, высечено знамением на судьбоносном камне. Раздор и смута, война и смерть, горы трупов и реки крови сопровождали каждую эпоху, а всем заправляли суровые правители, движимые бессмысленной погоней за властью. И сейчас война неминуема, она совсем рядом. Это будет высокая цена, но я готов уплатить ее, взяв всю вину на себя, — он пожал плечами и развел руки в стороны. — Ни одна смерть не будет напрасной. Они образуют ступени, по которым я поднимусь выше. — Твое кровожадное намерение заставляет меня дрожать… — Изанари обхватила себя руками, укутываясь шелковой вуалью волос, которая едва скрывала ее тонкую талию и бедра, еще недавно жадно сжимаемые его руками. Перехватив его горящий взгляд, она сглотнула и смущенно прикрылась. Воображение, распаленное наготой и грубым соитием, вновь и вновь прокручивало перед опущенными веками тот страстный момент, когда Учиха прикасался к ней и полновластно владел ее телом. — Хорошо. Так и задумывалось, — медленно кивнул он, удовлетворенный производимым эффектом. — Тогда ты должен понимать, что рано или поздно мы всегда получаем то, что заслужили. — Когда нужно спасти большинство, приходится жертвовать меньшинством, — выдержав паузу, он триумфально оскалился. Его голос был пропитан бездушием, а величаво-меланхоличный вид служил обещанием скорой расправы, от которой у девушки холодела кровь. — Мне ни к чему раскаиваться в содеянном, я лишь следую своей безупречной идеологии. Стану тем, кто подарит новую жизнь всем. — Никто не последует за тобой! Кто тот сумасшедший, который тебе поверит? — раздосадованно воскликнула она, потрясенно качая головой и разметая огненные волосы. На его губах проскользнула полубезумная усмешка. — Живым существам необходимы вожаки — без слепой веры им просто не выжить. Тот, кто обременен этой верой, всегда ищет чужие плечи, чтобы переложить на них свое бремя. У слабых нет голоса, им суждено лишь преклонять колени. Каждая ступень иерархии неизбежно тянется к той, что возвышается над ней. Именно так создаются тираны… и именно так рождаются боги. Абсурд. В его словах, помимо крупицы логики, чувствовалась какая-то гниль. Мужчина с одинаковым презрением относился и к людям, и к устройству старого мира. Вся его сущность, подобно полыхающему ядру скопившейся ненависти, катилась вперед лишь с одной целью — искоренять. И не важно, кто встанет у него на пути; он сметет любого без капли жалости и сострадания, и все это — в угоду своим превосходящим амбициям. — Только послушай себя! Ты полон ненависти… К себе и другим… Ты лжешь всем, а главное — ты лжешь самому себе, утешаясь в заблуждениях. Ты запутался, но сам не осознаешь этого. Ты грамотно расставил сёги на доске, твои ходы весьма самоуверенны и безжалостны, для тебя нет преград, тебя не остановить. Чужая человеческая жизнь для тебя ничто: одну жизнь туда, одну сюда, всех в расход. Ты окружен смертью, ты несешь смерть, она витает около тебя, она в тебе… — вслух рассуждала она, а ее гипнотизирующий размеренный голос был пропитан какой-то отстраненной грустью и тоской. — Где тот последний очаг добродетели, в каких укромных уголках твоей души? Риторический вопрос, как и следовало ожидать, бесследно рассеялся. Лицо Учихи потемнело и стало казаться еще более суровым, чем обычно. — Запутался? Я шел к этому годами. Все, чего я хочу — воплотить Лунный План в реальность… Хватит, мне уже надоел этот бесполезный разговор. Изначально было ошибкой приходить сюда, — отрезал мужчина и открыл левый глаз. — Я хотел отдать тебе глаза Бога, риннеган, но теперь понимаю, что прекрасно справлюсь и сам. — Это не глаза Бога!.. Это лишь жалкое подобие, подделка. Я видела те невообразимо ужасные глаза, и лучше умереть, чем снова попасть под их свет. Все мы носим маски, скрывающие шрамы поражений… На устах Изанари скапливалась горечь неудачи — ей не представлялось возможным его переубедить. Подбородок предательски задрожал, она сильнее сжала губы, не давая вырваться на волю своей слабости. Пытаясь унять ускоренно бьющееся сердце, девушка предстала перед ним в истинном облике — на смену обворожительному личику пришла иная форма, покореженная и изуродованная рубцами, которые были похуже шрамов мужчины. Не поднимая на него взгляда, она осторожно продолжила, с каждым произнесенным словом приобретая все большую уверенность и твердую решительность: — Мне искренне жаль… ты не осознаешь глубину надвигающейся катастрофы. Самонадеянно считаешь себя главным кукловодом… но не задумывался ли о том, что сам можешь оказаться расходной пешкой в большой игре? Ведь всегда найдется тот, кто умнее, сильнее и могущественнее. Не стоит гордиться тем, что нет никого лучше тебя, не совершай ошибку всех дураков, верящих в свое несокрушимое превосходство. Одумайся, ведь карты на руках уже не сдашь обратно. То пламя, что плескалось в его полных ярости глазах, не могло быть рождено в человеческой душе. Оно происходило из чего-то иного, и девушка совсем не знала, из чего. Безжалостное, граничащее с одержимостью выражение лица. Это было полное безумство, но Изанари должна была признать хотя бы самой себе, что сила и уверенность, исходившая от мужчины, пленили ее, навсегда оставшись в памяти. — Все могло быть иначе. — Умилительно робкая надежда убедить его не покидала девушку до последнего. — Прошу… Ведь все еще может быть иначе!.. Внезапно, прервав напряженный разговор, хлопья тлеющего пепла начали подниматься вверх, на едва заметное мгновение застывая в неподвижном воздухе и исчезая в вышине. Все стало таким контрастным, неправильным и чужеродным одновременно, словно часы начали идти в обратную сторону, а земная гравитация поменяла свои полюса на противоположные. Все звуки совершенно растворились в окружающем безмолвии, даже всплески вспененных волн, достигающие невероятных размеров и грозящие смыть уцелевший участок суши, странным образом смолкли. Черный снег окутывал мужчину и девушку облаком, плавно скользя в неизвестность. Изанари протянула руки, наблюдая, как невесомые хлопья просачиваются сквозь пальцы, словно просеянный песок, оставляя на белой коже отпечаток. Распростертое над их головами бескрайнее небо, сотканное из мириад завораживающих звезд, утратило былую безмятежность. Вся эта космическая бездна пришла в движение: скопления раскаленных газовых шаров пульсировали, и первая падающая звезда со звоном и искрами рассекла небесное пространство. А затем еще одна, еще одна и еще… Начался непрекращающийся, ослепительный звездопад, уходящий за невидимый горизонт. Мгновенная вспышка предрекла появление хвостатой кометы, оставляющей за собой сверхгорячий огненный шлейф. Врезавшись в луну, она сместила ее с орбиты, выбив из зияющего кратера тучи обломков. Эти раздробленные лунные камни гигантскими метеоритами устремились к Земле, но, не долетая до поверхности, сгорали в верхних слоях атмосферы, расщепляясь на атомы. Это было небывалое доселе зрелище — чистое, абсолютное разрушение. Яркие всполохи от столкновения космических тел заставляли разряжённый воздух флуоресцировать. Один космический удар следовал за другим, превращая небо в сплошной полыхающий фейерверк, а свет, пробиваясь сквозь хаос летящих глыб, заливал разноцветными бликами всё обозримое пространство. Раздробленная луна медленно приближалась — земная гравитация стягивала ее к себе, — вот-вот готовая разлететься на куски, либо уничтожить под собой всю планету… — Я рад был увидеть тебя, но не могу оставить в живых, — сказал Учиха. Его признание прозвучало так, словно не было продиктовано лишь долгом, — он действительно жалел. Лицо мужчины, так и не назвавшего своего имени, освещенное распадающейся луной, застыло неподвижной маской, и только мерцающие зловещим блеском холодные глаза оставались живыми. Глаза Бога невероятно подавляли… — Проснись, мамочка! — требовательный детский голос раздался над Изанари, звонкий и вполне настоящий. Он просочился сквозь сон, нашел слабые бреши в эфемерной иллюзии, и она треснула, расходясь паутиной. Острые осколки с треском рушились, опадая бесчисленными обломками, оставляя после себя послевкусие недосказанности, щемящую боль и сладковато-горький привкус печали. Изанари махнула рукой над головой, пытаясь поймать бестелесный образ ребенка, и, поморщившись, разлепила сонные глаза. Она нехотя подняла голову со стола, на котором заснула в ворохе бумаг. Наваждение сна или явь? Раздумывая над странными ощущениями, девушка поднялась и прошла к открытой веранде, свежеумытой после дождя. Ночь текла своим чередом: в треске горных цикад, в горластых выкриках цапель, в блеклом свете двух лун. Неужели это был отголосок прошлого? Или предзнаменование будущего? Смутное чувство иррациональности происходящего не покидало девушку. Будто само мироздание, рассыпав волшебную пыльцу от края до края, пошатнулось, и завеса отошла в сторону, явив на мгновение другой, параллельный мир. Но только что возникший перед ней образ поблек и истончился, растворяясь в бесконечном потоке времени. Мираж мигом испарился, не оставив за собой ни единого подтверждающего следа своего присутствия. И рассмотреть его как следует ей было неподвластно. Может, так было суждено. В полном смятении и растерянности Изанари посмотрела на свои дрожащие руки и закрыла ими лицо, прячась за этой слабой преградой. Она задавалась вопросом: какое решение, какие слова повлекли за собой цепь всевозможных событий, и что из этого было — или будет — являться настоящим?..