Любя тебя, проигрываю я

Как странно! Даже страшно. Воздуха катастрофически не хватает. Лёгкие горят и в то же время продолжают сжиматься. В прошлый раз было примерно так же, но тогда Феликса исключили, его улыбка угасла, и солнце вместе с ней, кажется. Белый электрический свет прожекторов наполнял тело Хёнджина холодом, пробирая до костей, обездвиживая, парализуя и тело, и мысль. В глазах у Феликса стояли слёзы, и сердце разрывалось от его сдавленных всхлипов. Говоря откровенно, Хёнджин желал, чтобы он скорее ушёл. Чтобы всё это наконец прекратилось. Чтобы притупилась жестокая пронизывающая боль в груди. В противоположность этому, Феликс не уходил. То топтался на месте, словно не знал, куда деваться, то хаотично перемещался от одного члена группы к другому. Хёнджин понимал, что в конце концов очередь дойдёт и до него, однако не был уверен, что готов к этому. К тому, чтобы поднять взор и увидеть заплаканное лицо, которое в другие дни светилось неподдельной, всеобъемлющей радостью. К тому, чтобы услышать дрожащий голос, зовущий его по имени с неуверенностью и… мольбой? К тому, что, утешая, придётся обнять такого несчастного, потерянного Феликса. Хёнджину никогда не нравилось лишний раз вступать с кем-то в физический контакт. Объятия зачастую были для него такой же необходимой формальностью, что и рукопожатия. Правда, в случае с Феликсом у него, кажется, попросту не осталось выбора. Чужое горе слишком сильно давило на него. Прошло всего несколько минут, а он уже хотел кричать и бежать отсюда что есть мочи. Хёнджин был явно не в себе и поэтому, наверное, не выказал ни малейшего сопротивления, когда Феликс настиг его со своими объятиями. Но какие бы противоречивые чувства ни раздирали его на части, Хёнджин, к собственному изумлению, недолго думая, обнял его в ответ. И тут случилось самое странное: стоило Феликсу ткнуться подбородком ему в плечо, как буря внутри начала утихать. В голове слегка прояснело, хотя сердце томилось и ныло по-прежнему. Стыдно признаться, однако лишь тогда Хёнджину открылась элементарная истина: на самом деле он вовсе не желал, чтобы Феликс уходил. Наоборот, ему адски хотелось, чтобы тот хотя бы задержался. Пусть в груди свербит, пусть его ломает, главное, чтобы Феликс был рядом. — Не плачь, — хрипел Хёнджин, не понимая толком, кого уговаривает: Феликса или скорее себя. — Не плачь… Однако Феликс всё плакал и плакал, будучи не в силах остановиться, о чём отчасти говорил его рвущий душу виноватый взгляд. — Прости меня… — За что? Ты не сделал ничего плохого… Он винил себя в том, что подвёл всю команду. В том, что прикладывал недостаточно усилий, хотя в действительности старался едва ли не больше всех. Как убедить его в обратном? Как сказать ему о том, какой он ценный участник и замечательный друг? Разве может быть иначе с таким большим и добрым сердцем, как у него? С таким потрясающим низким, вибрирующим тембром, как у него? С такой чарующей пластикой движений, как у него? А уж его улыбка и веснушки — дары солнца… Насколько разойдутся их пути после этого исключения? Мысль о том, что сейчас они, возможно, расстаются навсегда, ударила Хёнджина в самое сердце и сразила наповал. Вот к чему он точно не был готов. Хёнджин думал, что мучительнее прощания с Феликсом испытания уже не будет, но когда дверь за ним наконец закрылась и в зале воцарилась гробовая тишина, он понял, что буря внутри окончательно утихла, оставив после себя пустоту. Зияющую дыру. Открытую рану. Единственное, что смогло восполнить эту потерю, — возвращение Феликса некоторое время спустя. И вот Хёнджин снова видит его перед собой. Феликс больше не плачет, даже более того — улыбается во все тридцать два, и его улыбка так греет душу, словами не описать. В самом деле, как странно! Так волнительно и сладко… Учащённое сердцебиение, затруднённое дыхание, спазмы в животе, потные ладони — все эти симптомы по-прежнему вызывают недоумение, однако томление в груди сменяется млением, а страх вытесняется нетерпеливым предвкушением нового взаимодействия. Феликс пробегает глазами по лучащимся взаимной радостью лицам ребят, и на сей раз Хёнджин с готовностью встречает, смело перехватывает, жадно ловит его взгляд. Воздух будто вспарывает вспышка молнии, электризуя пространство между ними. Хёнджин ослеплён, обескуражен, пленён улыбкой Феликса, на которую нельзя не ответить и которая, отразившись, как в зеркале, на чужом лице, становится ещё шире, ярче, солнечнее. Мир вокруг искрится, переливается, плывёт. Ну и пусть.