Завоеватель Шао Кан: Собрать лучших!

Шао Кан был неподвижен. Его драконообразный взгляд надолго уставился в одну точку… Он не привык терпеть поражений. Он был до мозга костей не просто воином, а непримиримым властелином. Сколько он себя помнил, всегда ему хотелось прибрать всех к рукам. Если бы не Старшие боги и Кроника, которая время от времени перезапускала историю, император давно бы сдался. Ему было на руку то, что эта лысая — как он её любил называть, — Кроника, возомнившая себя великой титанидой, подкидывала ему, императору Внешнего мира, возможность реабилитироваться в глазах тех, кого он считал союзниками. И — густо насолить тем, кто по-прежнему считался его недругами. Убивать побеждённых? В этом Шао Кану не было равных. Ведь он в душе был настоящим Драконом, отсылкой к чему служил его красный, постоянно горящий жаждой крови взгляд и когда-то обезображенное лицо, шрамы на котором он стеснялся показывать, считая их уродством. «Урода уродствами не испортишь», — однажды сказала ему Китана, и оказалась права. А Синдел подшучивала над его недостатками — как сказал бы Джонни Кейдж, королева Эдении троллила Шао Кана. Китана… Все возможные ходы покорить синего ассасина — и её союзников — уже были испробованы… Шао Кан всё думал, что бы предпринять. Ему казалось, что его башка трещит, мозг давит изнутри на черепную коробку, стремясь раскрыть её и взорваться к чертям. К Шинноку. Ему надоели провалы, один за другим — все его авантюры приводили к одному: Китана, если бы не её королевское воспитание, всякий раз плюнула бы ему в лицо. Шао Кану в лицо ещё не плевали — кроме Рептилии и Красного Ящера, которые харькались кислотой в бою. За один такой плевок он убил бы свою жертву менее, чем за секунду. «Харчок бульварный», — однажды подколол его неугомонный юморист, в прошлом киноактёр Джонни Кейдж… Сейчас Шао Кан вспомнил, как спецназовцы подняли его на смех в Колизее, и его вновь затопила ярость: устроить им то, с чем они никогда не сталкивались. Но что он мог придумать? Боевые приёмы, военные хитрости — императора знают как облупленного. «Твои штучки-дрючки завоевателя, — сказала ему в лицо Соня Блейд, — ни на кого не действуют». А Синдел добавила: «Ты предсказуем, Шао Кан. Не в ту сторону твои короткие извилины работают, дорогой». Шао Кан думал. Своими «короткими извилинами», — вот часы пробили двеадцать, потом час, потом два, три, пять, а он всё сидел и думал. У него оставалось не так много вариантов. Он оживился. Он понял, как можно заставить Китану повиноваться. Он отсидел в своём кабинете внешнемирского правителя, казалось, всё живое, прежде чем пошевелился — и решил хоть как-то действовать. «Ты старый извращенец, — с места в карьер однажды заявила ему Скарлет. — Если бы я с самого начала всё знала, я бы или убила тебя, или умерла сама. Несчастливые совпадения вынудили меня стать твоим ассасином». «Будь ты проклят, «отец», — добавила Китана, — лучше бы я была одна, чем с тобой», — и вызвала его на бой, в котором и зарубила Шао Кана. «Это всё слова. Они хотят меня. В глубине души. И я это сделаю, — сказал себе император. — Начнём с… Начнём-с! Я ведь мужчина. А кто настоящий мужчина, если не я». Шао Кан хотел вызвать Шанг Цунга, Куан Чи или Шиннока. Кого-нибудь — кто помог бы ему в этот раз. Он догадывался, что один не справится. И он сделает так, что позволит ему напоминать всякий раз его жертвам, что все они — в одной лодке, и никуда им от него не деться. Но как это сделать? Подстроить бойню, подставить своих жертв — и внезапно спасти их от смерти? Шао Кан знал, что своим молотом он превратит в блин кого угодно. И всё же этого было мало. Попытки, например, шантажировать Китану тем, что он пощадил её, когда убил её отца Джеррода пи захвате Эдении, успешно провалились. Да, первые сто столетий эта «фишка» исправно работала, пока Китана не раскопала своё прошлое — и не отреклась от него. Более того, с помощью других бойцов она не только вернула себе Эдению, но и воскресила настоящего отца, коим император-внешнемирец не являлся. Шао Кан решил вновь попробовать сыграть на магии. Да, это проторенный путь, но разве жертва владеет собой, когда она в прострации. Ей всё равно. Потом, правда, наваждение проходит. Ему самому может достаться. «Я им не дам спокойной жизни ни в одном из миров. Жалкие и слабые недоделки. Они все будут ползти подо мной, вытирая своими собственными телами свою же кровь». С этой мыслью император встал и покинул свой кабинет. …Несколькими часами позже он заснул. В тех самых покоях, где он предавался любовным утехам с Синдел. И в тех же самых, в которых сотворил прелюбодеяние со своим «красным приёмышем» Скарлет. *** — Проси чего хочешь, император, — с места в карьер начал «полосатый кудесник». — Подчинить Китану и её союзников. Они мешают мне захватить Эдению и Внешний мир. Сделай так, чтобы они не смогли восстановить свои миры, которые я хочу стереть из вселенной. До основания. Чтобы они во всём слушались меня. — Ты поставил сверхзадачу, император, — задумался бело-чёрный «лысяк», — однажды, в Преисподней, это уже произошло, но захват Короны и Часов воскрешённым Лю Каном, который, кстати, ожил благодаря очередному перевороту истории Великой титанидой, позволил им всем вырваться из заточения… — Я не требую этого снова! — перебил император колдуна. — Тогда ты сам знаешь ответ на свой извечный вопрос. — И это говорит маг, который не раз уже мне помог. Который считает себя всесильным. — Всесильных нет, Шао Кан, — ответил Куан Чи. — Что с того, что один из нас воскресит силой магии другого, а также сделает рокировку душ? — Сделай так, чтобы Китана думала, как я, — попросил император, — чтобы она была согласна со мной. Чтобы она считала настоящим отцом меня — а не этого своего ублюдка Джеррода. — Это временно, император, — парировала «двухцветная лысая башка», — потом она прозреет, и последствия для тебя станут ещё хуже. Ты сам всё туже затягиваешь удавку на своей шее. И не думай, что твёрдости твоей шеи хватит, чтобы разорвать этот ошейник. Рано или поздно он разорвёт тебя. — Я попросил, чтобы ты не обсуждал моё желание, а исполнил его, — Шао Кан поднял молот, — или ты настолько жалок и слаб, что тебе не подвластна какая-то ломкая спичка, которая корчит из себя иглу кощееву?! — Китану, допустим, я переформатирую, — задумался Куан Чи, — надолго ли это продлится? Ты забыл о Кронике… — Часовницу я сам разнесу, твоё дело — помочь! Или убирайся вон отсюда, незадачливый «укротитель»! — Хорошо, — засмеялся маг. — К твоим услугам. Куан Чи сделал какое-то движение руками. Он вновь вызвал чёрно-зелёный портал. В его глубине виднелась Китана, которая шла, точно заведённая и послушная кукла… Шао Кан всмотрелся в воронку портала: его падчерица, неподкупная и не изменявшая никогда своим здравым принципам, всегда находясь в полном рассудке, не делала попыток убежать. Она приближалась к нему. — Я пришла. Она не сказала твёрдым голосом: «Ваше Императорское Величество, принцесса Китана по Вашему приказанию прибыла!» — как это было, когда синий ассасин находилась десять тысяч лет в его подчинении. Да, она сказала кротко и разборчиво: «Я пришла». Не упоминая ни своего, ни имени императора. Они оба наблюдали, как Куан Чи вошёл в свой портал — и со словами: «Уговор есть уговор», — пропал из поля зрения. *** — Я пришла, — донёсся до пробуждающегося сознания Шао Кана знакомый голос. — Вот я — делай со мной, что хочешь. Китана… Да, она здесь. Не говоря ни слова, эденийка залезла к императору в постель. Шао Кан понял: она слушается его мыслей. — Ты будешь говорить только тогда, когда я прикажу. Усвоила, непокорная? — Да, император. — Не называй меня императором! — Внешнемирец поднял палец к потолку. — Да, Шао, я поняла… — Молчать! Запах фиалки вперемешку с феромонами, еле уловимый от её тела, возбудил императора. Посмотрев на него в упор, ассасин полезла рукой к нему в трусы… Шао Кан откинулся, получая удовольствие. Ему хотелось, чтобы Китана сделала ему приятно. В ту же секунду проворная эденийка сдёрнула с него всё, что было ему по пояс и, забравшись под одеяло, принялась за дело. — Покажись! — потребовал император. Не прекращая работать руками и ртом, Китана сбросила одеяло, чтобы он любовался её точёным профилем. — Сними лифчик! — приказал Шао Кан. Не выпуская изо рта его «игрушку», ассасин медленно и грациозно стянула с себя синий бюстгальтер. Всё, хватит, сказал себе император, пора брать её. Но сначала… Китана переместилась и взяла его член, обхватив его грудями. Шао Кан не мог не согласиться, что дочка Синдел — такая же сочная и нежная в постели, как и мать… Тем временем синяя эденийка быстро подвела императора к пику, от которого он был готов уже разрядиться. Поняв, чего он хочет, она резво запрыгнула на него и уселась, будто верхом на настоящего скакуна. Она принялась скакать на нём — точь-в-точь, как это делали Синдел и Скарлет. — Молодец, хорошая девочка… — Шао Кан обильно кончил Китане внутрь. — И не смей пролить хоть каплю! — зарычал он. Сведя мышцы влагалища, Китана загнала бывшее содержимое яиц Шао Кана в матку, доводя себя до оргазма. Она содрогнулась, её глаза закатились… — Иди ко мне. Ляг сюда, — приказал он. Китана с явным удовольствием легла на него. Расслабившись, она почувствовала, как его ненасытный конец входит в неё… Забыв обо всём, она профессионально, будто перед ней лежал Лю Кан, принялась целоваться с Шао Каном взасос… Синяя эденийка не знала, о чём говорить. Она ничего не хотела ни обсуждать, ни оспаривать. Прогнав мало-мальски противоречивые мысли, она отдалась ему. — Я хочу, чтобы тело твоё принадлежало мне, — потребовал Шао Кан. — А где и когда это будет, я сам позабочусь. Она кивнула, не размыкая поцелуя. — Завтра я буду тоже самое делать с Синдел, Скарлет, Джейд, Милиной, Таней, Камелеоной, Дестини, Сариной, Фрост… — продолжал император. — Если хоть одна не придёт, — убью на месте. Плачь им, умоляй их, целуйся, в любви им признавайся, — хотя ты и так вдоль и поперёк, — чтобы они были все. Более энергичные движения тазом, подмахивания ассасина были ему ответом. — Я хочу, чтобы ты постонала. От наслаждения. А не от боли. — Шао Кан надавил на правое нижнее ребро падчерицы, сжал его, послышался лёгкий хруст. Преодолевая себя, Китана принялась вздыхать и стонать. — Если я услышу хоть нотку боли в твоих стонах, одно движение — и я его сломаю. — Он надавил сильнее. — Нравится, сучка, — он задёргался, и очередной поток спермы выплеснулся в лоно синего ассасина. — Да, ты такая же. На мамку похожая! — Император расхохотался. — Такой же голос, такие же стоны. Ты будешь делать то, что я тебе прикажу, сука. Он принялся бить Китану по лицу, её щёки пылали, они были такого же цвета, как и у Скарлет. Вскоре они покрылись кровоподтёками… — Сними это! — Шао Кан дёрнул Китану за её веера, которые она носила всегда при себе. Преодолевая себя, синий ассасин отдала императору оружие. — За это упущение я тебя… — Шао Кан принялся вонзать в Китану своё копьё. Рефлексивно ассасин дёрнулась. — Я не приказывал тебе вставать! Команды не было! Говорил или нет?! — повысил он тон. — Убью, сука!!! Отвечай! — Да, Шао, — едва совладав с собой, ответила ему эденийка, — такого не было. Из нанесённых проколов по телу Китаны медленно поползли струйки крови. — Меня так возбуждает твоя кровь! Возьми эти веера, — кивнул на её оружие император, — и нанеси себе порезы! Да так, сука, чтобы кровь капала на меня! Китана послушно нанесла себе порезы на плечах и груди — восемь штук. — Ложись на меня! Синий ассасин, окровавленная, прильнула к нему. Она принялась ритмично вставать и опускаться. Она почувствовала, что слабеет от потери крови, что голова закружилась, в ушах зашумело… — Размажь по мне свою кровь! Не императорское дело — делать это самому! Эденийка, собрав всё уменьшающиеся силы, чувствуя, как из неё уходит энергия, принялась растирать по груди и животу императора собственную кровь… Её движения становились всё менее чёткими… Китана ни на что уже не надеялась. Она приготовилась умереть. Она почувствовала, как Шао Кан схватил её за шею — и принялся душить. В тот момент, когда она испытала свой последний оргазм, начали хрустеть её позвонки… От этого Шао Кан мощно кончил в умирающую Китану. Внешнемирец почувствовал, как он становится ещё сильнее, будто у него открылось третье дыхание. Он видел, как душа его падчерицы затрепетала вместе с телом в её предсмертной агонии… Никто не собирался спасать Китану: Шао Кан сделал всех её союзников беспомощными. Ни один — и ни одна — из них не мог прийти ей на помощь в этот последний миг. Теперь все бойцы — до единого — боялись его. Душа Китаны продолжала цепляться за тело эденийки, словно пытаясь удержаться, противостоять его силе. Шао Кан ощущал, что она словно кричала: «Пощади! Я не хочу умирать!», но конец был неотвратим. Издав еле слышимый, похожий на шелест опавших листьев, стон, душа синего ассасина стала выходить из тела — теперь уже бывшей — её обладательницы… Упираясь, словно сопротивляясь потоку штормового ветра, она медленно втягивалась в тело императора, похожая на сияющую, голубоватого цвета ауру. Шао Кан продолжал вытягивать из Китаны её жизнь, пока это ослепительное нечто не вошло в него полностью. Он разжал руку, и беспомощное, безжизненное тело его несостоявшейся дочери упало на него. Император отшвырнул мёртвую Китану. Схватив молот, он вскочил — и принялся превращать её в фарш, в мокрое место. Сколько он бил молотом о пол, Шао Кан не отдавал себе отчёта. Он был в полном отрубе. Сколько прошло часов, он тоже не наблюдал. Он остановился лишь, когда запыхался, а пол вокруг был покрыт мясом, кровью и мозгами Китаны. Теперь Китана у него в подчинении, сказал себе Шао Кан. Та же участь ждёт и остальных. И это уже навечно…