Так сошлись звезды

Есть предел жизням, которые я могу ценить. Прости, Эрен. Больше я не сдамся… Никогда! Ведь если умру и я, то… больше некому будет вспоминать о тебе. Микаса Аккерман

В глаза будто кинули песок, отчего их невозможно было раскрыть. Боль и жжение раздражали. Послышался приказ: — Не стрелять! Брать живыми! Первая мысль — Эрен. Они боятся, что он превратится. Они не знают, что произошло. Стало по-настоящему страшно. Теперь она не могла быть рядом с ним. Она могла бы быть живым щитом для Ханджи и брата. Только бы он остался цел. Дверь позади захлопнулась, оставив девушку один на один с солдатами. Они явно не питали к ней расположения, равно как и она. Достаточно было одного неловкого движения, и они бы бросились на неё или же убили. Очевидно, старший из них по званию осторожно опустил винтовку и сделал маленький шажок вперёд: — Мисс, сдавайтесь добровольно. Иначе нам придётся применить силу. Мужчина явно не хотел драки, но в то же время полностью был к ней готов. Ощущение, что он противник сильный, закралось куда-то под кожу, и мысль о собственном спасении набатом стучала в ушах. Если сдамся, они не убьют Эрена? Не станут его трогать? Глупая надежда вдребезги разбилась о следующую фразу солдата: — Нам нужен только Йегер. Вы можете быть уверены, что… Дальше она не слушала. В чём смысл сдаваться, если брата тогда не спасти? Смысл её жизни заключался в том, чтобы быть его щитом. Живым щитом. Чтобы предотвратить любую попытку навредить ему. Микаса мысленно усмехнулась. Эти люди явно не так хорошо осведомлены о женской психологии, как та же Ханджи. Стыдно было признавать, что она вообще допустила мысль о капитуляции. Она разве не разведчик? Она клялась. Она отдала своё сердце этому мальчишке. Она пойдёт до конца. Резкий выпад, и девушка выбивает ногой винтовку у одного и сшибает говорившего. Молодой и совсем румяный, но резко побледневший от происходящего солдатик ещё крепче вцепился пальцами в винтовку и наставил прямо на неё. В доли секунды лежащий на полу вскочил и попытался ударить Микасу в живот, но та, предупредив его действие, прыгнула на обезоруженного. Захват. И парнишка летит прямо на письменный стол, разбивая его своим телом на теперь уже бесполезный мусор. Старший вновь предпринял попытку врезать строптивой девчонке, но в него полетел стул. Мужчина увернулся, и стул разбился о многострадального солдата, лежащего на столе. Послышался звук затвора винтовки, хоть во всей этой суматохе даже и не пахло тишиной, старший вмиг отреагировал и почти крикнул приказ, как в него полетел ещё один стул. На этот раз Микаса словно таранила воздух ножками стула и впечатала старшего в окно между стулом и стеклом. Он оттолкнул её, но не надолго, чтобы потом она с бо́льшей силой натолкнулась на него и стул вылетел из разбитого окна. — Не стре…! — старший не успел договорить, как прозвучал выстрел. Точно в цель. И, не будь Микаса готова, она бы тут же упала на пол, но, собравшись с силами, она навалилась на старшего, почти свисающего из окна. Он подтолкнул её вверх, и она выпала. В глазах полопались, кажется, все капилляры, потому что жжение усилилось в тысячекратном размере. Огонь разрастался от живота по всему организму. Силы абсолютно покинули её тело. Скорее всего, те солдаты подумали, что она умерла. Всего второй этаж. Я не умру. Но легче от этой мысли не становилось. В голове гудели сотни звуков — от писка до воя. Казалось, её сейчас разорвёт на части. Она не шевелилась. Не могла даже пальца почувствовать от наполнившей её боли. Вдруг земля ушла из-под ног. Глаз было не разлепить, но в водовороте ощущений она различала чьи-то руки. Кто-то держал её на руках. Как только её положили на что-то жёсткое и одновременно мягкое, Микаса потеряла сознание. *** Белый свет как будто наполнил её голову. Она с трудом разлепила глаза и увидела над собой человека. Он был полностью белый, как и всё вокруг. На нём была повязка, закрывавшая лицо, и какая-то косынка для волос. Человек словно испугался, когда она очнулась, поэтому что-то пробулькал. Скорее всего, он что-то спросил, но из-за шума в собственной голове она не разбирала слов. В поле зрения появился новый человек, он был так же экипирован. На мгновение тело будто натянули на иглу. Она ощутила адскую боль. Словно она собрала в себе все страдания мира и прочувствовала их в этот момент. Но внезапно её отпустило. В глазах стало постепенно темнеть, и шум исчез. Она слышала только стук своего сердца. Тук. Тук. Тук. *** Темнота. Даже мысли куда-то исчезли. Наверное, испугались мрака, окутавшего девушку. Было трудно дышать. Казалось, на неё навалилась сотня титанов и всё одновременно давили именно на грудь. Ни одного слова или звука не звучало в голове. Только боль. Хотелось пить, было страшно. Она не может умереть. Не сейчас. Не так! Ощущение тепла давно пропало, потому что укрывающие простыни теперь будто бы превратились в лёд. Холодно. Было безумно холодно. От этого состояния хотелось прыгнуть чуть ли не в костёр, лишь бы согреться. И тут руку кто-то обхватил своими ладонями, такими тёплыми, горячими. Настоящее пламя, не холод, так сильно контрастирующий с этими руками. Что-то мокрое. Как вода, жидкое, но горячее. Наверное, это слёзы. Почему этот кто-то плачет? Резко тепло пропало. Хотелось уцепиться за эту руку, за эту слезу, лишь бы было горячо. В каком-то странном порыве, будто собрав все имеющиеся внутри Микасы силы, она сжала чужую руку и тут же отпустила. Хотелось почувствовать, ощутить что-то ещё, но кроме темноты и боли её ничего больше не окружало. *** Внезапно всё чувствовалось слишком ярко. Всего было слишком много. Хотелось закричать, но… Это её голос? Такой осипший? Почему она слышит себя как со стороны? Нужна вода. Просто необходимо смочить горло, и она просит об этом. Через, казалось, вечность вода, наконец, приятно стекает по стенкам гортани и будто бы вновь вдыхает в неё жизнь. В попытках разлепить веки Микаса не замечает, как её поднимают и затем опускают в сидячее положение. Открыв глаза, девушка сначала не различает ничего. Вокруг царит полумрак, и только две несчастные свечки мерцают своим пламенем в этой давящей темноте. Голова ощущалась как один большой блин, который никак не хочет собираться в комочек мыслей. Хотелось выключить это разраставшееся по всем мышцам ощущение неудобства. Именно неудобно ей и было. Боли, на удивление, не чувствовалось, но тело ныло от долгого лежачего положения. Встать она даже не мечтала. Хоть мозговой процесс шёл туго, но осознание своего плачевного положения ярко горело в каждой косточке. Наконец она решила осмотреться по сторонам. Очевидно, она лежала на кровати, на абсолютно неудобной, казалось, деревянной подушке, а на самой Микасе была какая-то светлая сорочка. Рассмотреть что-то дальше, чем свои руки, не удалось из-за темноты. Послышались звуки открывающейся двери, и в неё, судя по создавшемуся шуму из шагов и шелеста чужой одежды, вошли люди. Они молчали, поэтому понять, сколько их, не представлялось возможным. Света стало больше из-за принесённых ими свечек. Расслышать что-либо она не могла, уши, да и вся голова как будто были погружены под толщу воды. Однако мозг как будто не хотел вновь погружаться в сон и всеми силами цеплялся за облик, плохо различаемый перед ней. Это определённо лицо. Мужское, потому как поседевшая бородка и совсем короткие усы, которые стали казаться какими-то желтыми из-за свечей, указывали на это. Микаса слышала своё имя и не могла никак ответить, потому как голос не слушался её. Она осилила короткий кивок. На вопрос о том, хочет ли она пить, она снова кивнула и приоткрыла рот в новой попытке что-то сказать. Сухие потрескавшиеся губы почувствовали прохладу фарфора и живительную влагу. Когда она допила, кружка исчезла и последовали ещё вопросы по типу есть ли головокружение и не тошнит ли её. На это она упрямо отрицательно качала головой. Вдруг захотелось прокашляться, и она сделала это. Наконец голос, а точнее какой-то писк, Микаса смогла из себя выдавить. Седой мужчина с бородой исчез, на смену ему появилась девушка, чьи волосы больной показались солнцем, так как от свечей они стояли даже ярче, чем борода мужчины. — Микаса… Голос был слишком знакомым, буквально обволакивал и успокаивал смятение, в котором оказалась девушка. Она отвела взгляд от незнакомки, что сейчас вытирала её лоб мокрой тряпкой, и посмотрела на него. Очертания тела и смутные представления о том, как он сейчас выглядит, скорее воспоминания, нежели действительность, вселяли какое-то чувство уверенности. Рядом кто-то знакомый, кто-то, кому очевидно не плевать на неё, раз она здесь; кто-то сильнее её самой, кто-то, кому она может показать свою слабость. А ведь сейчас она очень слаба. Настолько, что не может вспомнить его имени, сказать вслух, спросить всё, что так хочется узнать. А он словно прочёл всё это в её взгляде, подошёл к ней и взял её руку в свою. К остальным ощущениям добавилось и чувство безопасности. Всё будет хорошо. Он не позволит случиться чему-то плохому. Это ведь её командир. *** Неправильно. Леви хотелось выть от этой съедающей его изнутри эмоции. Неправильно чувствовать ненависть к себе, к ней, к Айзеку, к Виолетте. Неправильно сейчас желать исчезнуть. Не сейчас. Не тогда, когда она только очнулась. Это липкое ощущение на руках, словно он испачкался в крови и какой-то грязи, проникало куда-то под кожу, доставало до костей и разъедало плоть. Для общей картины не хватало только запаха смердящей кожи. Одинокая свеча горела одна во всей комнате, но не создавала хотя бы какого-то света. Чёрная тень ночи легла на лицо девушки, и невозможно было разглядеть её. Хотелось поговорить с ней. Хотелось столько узнать! На лбу выступили небольшие капельки пота, и женские брови нахмурились. Она выдохнула болезненный стон, но глаза открывать не спешила. Леви застыл, как статуя, в своем ожидании. Он уже видел чудо. Но сомнения, что всё это всего лишь глупый сон, съедали его изнутри. Червяк начал действовать и вылез из своей банки, пожирая всё на своем пути. Скоро он доберётся и до сердца, если она так и не проснётся. Прогнать их было намного труднее, чем просто элементарно уснуть. Страх перед тем, что он уснёт и пропустит момент, когда она очнётся снова. Страх перед той девочкой из сна. Кажется, она знает больше, чем он сам. Страх перед вообще любой мыслью, исключающей возможность её скорого выздоровления. И, конечно, страх — потерять ее навсегда. Хватит! Он уже терял и немало. Мама, Кенни, Изабель и Фарлан, Петра, Бозард, Джин, Гюнтер и ещё сотни умерших соратников, десятки погибших конкретно на его руках и единицы, видевшие его прямо перед самой смертью. Именно поэтому сейчас безумно страшно. Они обещали друг другу, что выживут, несмотря ни на что. Она обязана сдержать обещание, а он сделает всё возможное, чтобы её жизнь продолжалась и была безопасной. С этими мыслями он спускается вниз. План на гнетущее одиночество, окутанное тревожностью, расстраивается нахождением на кухне, помимо сквозняка, Виолетты. Леви пропускает мысль, что она не спит явно не от счастливых грёз. Это подтверждается тут же тихим, но слишком громким в такой вязкой тишине, всхлипом. И тут мужчину прошибло осознание: она просто ещё девочка. Всё та же девочка, смотрящая пустым взглядом на крышку материнского гроба. Её детство, мечты, желания и счастье похоронили прямо там, рядом с братом. Эту девочку оставили там, в той шляпке, в том изящном маленьком платьице. Нет, не оставили, а бросили. От этой жуткой мрачной картины по коже пробегают мурашки. Она не могла иметь поддержки, отец ведь тоже потерял жену и сына, ему было, возможно, ещё куда хуже. Две разбитые души, не имеющие возможности поддержать друг друга, не смотрели друг другу в глаза. Там словно скакали картинки одновременно иллюзорно счастливого прошлого, безысходно одинокого будущего и страшно жестокого и холодного настоящего. Леви стало как-то стыдно — он, взрослый человек, зрелый мужчина, сильный воин, не разглядел в этой почти взрослой девушке маленькую брошенную в пучину собственного горя девочку. Имеет ли он право жаловаться вообще на свои ментальные проблемы, когда у девчонки тут детская травма и сотни незакрытых гештальтов, в числе которых огромную такую часть занимает «семья»? Нет. И никогда не посмеешь больше жаловаться кому-то на жизнь. Леви притворно кашляет, тем самым давая о себе знать. Виолетта заметно вздрагивает и, собрав, видимо, в ладошки всю свою силу воли, делает вид, что зашла сюда за лекарством, что старательно капает в чашку себе успокоительное. Она не вытерла мокрые щёки от слез, видимо, полностью уверенная в том, что в темноте не будет видно последствий её ночной истерики. Леви спокойно проходит к шкафчику с чашками, достаёт одну и ставит рядом с её, говоря шёпотом, на грани слышимости: — И мне накапай. Виолетта недоверчиво косится снизу вверх на мужчину и скептично хмыкает, отодвигая чашку: — Уверена, отец не назначал ночные приёмы пустырника. — Да ладно тебе, один раз же? Змей-искуситель из Леви так себе получается, потому что даже в темноте он не выглядит коварно и грозно. Скорее потрёпанно, загнанно и немного напуганно. Чего он испугался? Не увидев ни капли сомнения в глазах девчонки, так ярко отражающих Луну, мужчина устало опускается на стул рядом и тяжело смотрит перед собой в пол. — Диана была самым лучшим человеком, которого я знал. Виолетту пробивает крупная дрожь. Как он вообще понял, о чём она думала? При упоминании имени мамы в этом доме становилось как-то слишком холодно, сразу всплывали тысяча и один неозвученный вопрос. Прямо сейчас захотелось их задать. Будто её выпустили из заложников и дали возможность без страха рассказать, что с ней делали там, в клетке незнания и разочарования. Правда, чувство настолько схожее, что внутреннее ликование, что отец спит, в такое-то время, а Микаса вряд ли прямо сейчас очнётся, заполняло душу до краев, так, что дыхание сбилось. Леви одной своей фразой перекрывает воздух: — И ты так на неё похожа. — Правда? — сипло, то ли от недавней истерики, то ли от волнения, отзывается девушка. — Я не вру. Ну, разве что только перед смертью совру, что у меня нет подпольного запаса чая на сто лет вперёд, — попытка пошутить не оказалась провальной, так как Виолетта первый раз так искренне за всё время его нахождения здесь — не на кухне, а вообще в доме Айзека — усмехнулась. В темноте это больше похоже на усмешку, хотя, возможно, она и улыбнулась. — Я плохо её помню. Какой она была? — неуверенно начала свой допрос полуночница. — Мы редко виделись, в основном в вашем старом доме в Тросте. Но в те немногочисленные моменты я видел в ней то изящество, которое есть и в тебе. Она даже убивала изящно. — Убивала? — непонимающе переспросили. — А ты не помнишь тех огромных страшных тараканов, наполнявших первые этажи любого дома в Тросте? — снова эта искренняя усмешка. — Она любила отца? — вроде вопрос странный, но, очевидно, очень важный и волновавший девушку не одну ночь. — Я не скажу, что видел бабочек вокруг твоей мамы в те моменты, когда она смотрела на Айзека, но знаю точно, что она никогда не жаловалась на свою жизнь с ним, никому не позволяла оскорблять своего мужа и совершенно точно уважала его. И, конечно, она подарила Айзеку таких прекрасных детей. Думаю, это и называют любовью. — А у неё были подруги? Близкие друзья? — Не знаю, правда, — честно, Леви не хотел разочаровывать Виолетту, но врать он не хотел ещё больше, — знаю то, что мне она была потрясающим другом. Твоя мама никогда не подавала отцу повода для ревности, хотя в вашем доме всегда были чужие мужчины. Она соблюдала дистанцию, но никогда не была грубой. — Ты любил её? — По-дружески, безусловно. Она была слишком хорошим человеком, чтобы её не любить. Они с Айзеком почти стали моей второй семьей. Приходить к ним домой было слишком приятно. Сколько бы дырок буквальных ни было в теле, любую душевную они излечивали за считанные секунды. Помню, придёшь к ним, а Диана сидит на полу в окружении баночек с масляными красками и огромным холстом. Айзек раздражённо чистит какой-то очередной медицинский ножик, а в люльке рядом с ним лежишь ты. И сразу так тепло, хоть это и не моя семья, но я будто её неотъемлемая часть. Виолетта буквально задыхалась от подступивших слез. Неужели она так и не увидит свою маму, о которой с таким восхищением говорит, казалось бы, самый чёрствый человек на свете? Неужели её любимая мама так и не увидит, как та сама прооперирует своего первого пациента? Неужели она не увидит картин, нарисованных дочерью в попытке повторить мамины шедевры? Неужели она не увидит её идущую к алтарю? Неужели не будет придумывать имена для внуков? Неужели не скажет напутственных слов перед смертью в глубокой старости? Нет. Она никогда не сделает ничего из этого. Потому что она мертва. Виолетта знает, что отведённые ей годы с мамой уже закончились, а она так безбожно забывает это драгоценное прошлое. Виолетта прекрасно понимает, что она дочь своего отца и мама наверняка ещё в детстве догадывалась о будущих талантах дочери. Виолетта со слезами на глазах осознает, что мама видела её детские рисунки и точно знала, что её собственный талант передался дочери. Виолетта точно уверена, что мама хотела бы увидеть её свадьбу и детей, но, увы, не сможет. Виолетта поняла, маму не вернуть. Вот так грубо и жестоко правда ударилась о стенки сознания. Вот так больно проглатывается истина. Вот так легко ощущается бездна. Девушка вдруг почувствовала, что летит в никуда, ведь… а что дальше? Из пучины гнетущих мыслей её снова вытаскивает Леви: — Она бы гордилась тобой. *** Виолетта любила воду. Особенно горячую. Казалось, всё, что ни положи в кипяток, в ту же секунду станет невероятно чистым. Ей нравилось это ощущение слабости после того как вытаскиваешь руки из горячей воды. Вода никогда не отталкивала. Наоборот, всегда охотно принимала в свои ласковые объятия всё, что бы ты туда ни положил. Эта нежность, в какой-то степени источаемая от жидкости, потрясала и в то же время сводила с ума. Какое-то абсолютно неразумное, неживое, не имеющее никакого рода, чувств способно дарить их в полной мере. Вода. Это одновременно и жизнь, и смерть. Вода. На всех языках звучащее слишком мокро и тонко. Во всех своих агрегатных состояниях способное удивить. Во всём мире не сравнимое ни с чем. И неважно, какой именно мир ты имеешь в виду: свой узколобый и скудный, ограниченный стометровыми стенами и охраняющими Парадиз или расширенный до просторов земного шара, до глубин океана, до высот скал и быстротечности рек. И всё же Виолетте было бы жаль, если бы этот мир действительно ограничивался в первом понятии. Вода — хранитель этого мира. Нет воды — нет жизни. Люди будут драться за последний её глоток, зная, что всё равно умрут от обезвоживания. Они просто захотят почувствовать эту влагу на иссохшем языке и смочить горло в нелепой или даже слепой попытке продлить себе жизнь. Человек протянет без еды, без тепла и даже без общества другого человека какое-то время. Но вряд ли он сможет прожить полноценную жизнь от рождения и до глубокой старости, при этом ни разу не испив воды. Каждый человек состоит из воды, а когда умирает, превращается в прах, потому как жизнь, словно вода, перестала течь по его жилам. Виолетта с каким-то юношеским любопытством, граничащим иногда с садизмом, обожала любые эксперименты с водой. Ей нравилось чувствовать, как она течёт, будь это река; как она мелкой рябью бьётся о мягкую ладонь, будь это озеро; как сильно или даже больно она ударяется о землю, будь это дождь или град; как она тепло ощущается дома в мыльной пене в моменты, когда обволакивает посуду и руки; как эта самая вода льётся, бежит, звенит или даже просто стоит, в кружке, например, или луже. Вода — самое потрясающее из всех творений. Вода — опаснейшее из всего прекрасного. Своей красотой может очаровать. Своей силой может убить. Виолетта не любила аналогии, но с каждым разом убеждалась в том, что очнувшийся (или правильнее сказать оживший?) член их быстро растущей семьи похож на воду. Микаса источала неимоверную силу, даже находясь в коме. Как и вода в стоячем положении — не означает, что если собрать её всю, она не будет тяжелой, способной изничтожить всё на своём пути. Вода завораживает своей красотой и способностью отражать окружающую среду, будь то закат или тень дремучего леса. Микаса была красивой. Даже слишком, наверное, и Виолетта задумывалась над чувствами, испытываемыми майором, да и вообще любым мужчиной рядом с такой красавицей. Если для Виолетты это было лишь восхищение, с маленькой толикой зависти, то каков был спектр эмоций мужской половины населения? Микаса была тихой. Она не стонала и не брыкалась, она лишь тихо пищала, хотя, возможно, это было единственным, на что хватило сил её ослабшему организму. Как вода, не издававшая ни звука, разве только поглощающая и слегка отражавшая его. Вода, словно немая, способна слушать, но не говорить. И этот фактор маленького (смотря где, конечно) слушателя был приятен даже больше, чем её ощущение на кончиках пальцев. По Микасе было видно, насколько она верный человек. Как вода следует своим проторенным дорожкам, из года в год протекая именно по ним, так и Микаса, казалось, не хотела отпускать ту часть прошлого, которая, очевидно, была неотъемлемой частью её жизни. Только непонятно, человек это или место? Вода имеет самое удивительное на земле свойство — самоочищаться. Словно выталкивая на поверхность или наоборот уводя в осадок всю грязь, она хранит свою чистоту. Микаса тоже обновлялась. С каждым новым днём раны затягивались быстрее, а корки отходили охотнее. Она словно сбрасывала с себя всю эту грязь, состоящую из пота, слез, запёкшейся крови и боли. Только стать чище и лучше. Виолетта не знала её в жизни, но почему-то была полностью уверена, что та несколько своенравна и непослушна. Как воду в руках не удержишь и не сформируешь комок, так и из Микасы, казалось, нельзя ничего сделать против её воли. Вода непредсказуема. Внутри неё таятся невероятные миры, те, о которых Диана читала Виолетте в детстве. Океанами называются. В Микасе — Виолетта была уверена на все 200 процентов — тоже таится невероятно красивая душа, охраняемая толщей холода и непроницаемостью. Вода зависит. Зависит от малейшего, даже легкого дуновения ветра. Микасу сложно было представить зависимой от кого-то или чего-то. Виолетта слышала, что Аккерманы особенные, выбирающие себе человека сильнее их, превосходящего их самих, чтобы служить им. Для Леви это был Эрвин, хотя вряд ли Виолетта знала, какой ценой тот завоевал доверие первого. Однако кем был человек-хозяин для Микасы, оставалось загадкой. Ведь если она тоже Аккерман, выходит, она невероятно сильная. Превзойти её может разве что только майор. Однако за последние несколько дней значительно поменялся приоритет Леви. Виолетта видела, как тот трясется над бывшей подчиненной, как робеет при одном упоминании о возможных последствиях падения, как болезненно смотрит на раны девушки и боится. Он именно боится, и это так удивительно, что Виолетта впитывает каждой своей клеточкой секунды этой слабости, проявляемой мужчиной. Это означает смену хозяина или только новый уровень отношений? Вопрос, зажёванный между зубами, спрятанный куда-то в подкорку памяти, вновь всплывает, как только поднимается новый — об их побеге. Военная полиция поднимает ставки за каждого члена бывшего подразделения Разведывательного корпуса. В городе становится небезопасно, и всё больше военных встречается на улицах. Смятение, которым был охвачен Леви, не скрылось не только от Айзека, но и от Виолетты. И переживание не за свою побитую и потрепанную годами шкурку, а за ту изнеженную, не готовую к новым приключениям, лежащую там на втором этаже в его кровати. И Виолетта тоже переживает. Когда в полночь раздаётся стук в дверь.